• ВОЕННЫЕ ФОТОГРАФИИ

  • Скачать 10.34 Mb.


    страница9/13
    Дата14.01.2018
    Размер10.34 Mb.

    Скачать 10.34 Mb.

    Причины мировых войн XX века


    1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13
    ВОЙНА
    Меня призвали в армию в мае 1942 года, из Казанского авиационного института и направили курсантом в 3–е Ленинградское артиллерийское училище. Оно было эвакуировано в город Кострому на Волге.

    По окончании училища попал 108 артиллерийский полк, на вооружении которого были 122–миллиметровые пушки. В должности командира взвода управления (разведки) и командира батареи этого полка участвовал в боях на Ленинградском, 3–ем Прибалтийском и 3–ем Украинском фронтах. Был участником освобождения Ленинграда, Риги, взятия Вены. За бои под Валгой, в Латвии, полку было присвоено наименование – Валгинский.

    Человеческое сознание старается забыть или спрятать, далеко в памяти, тяжелые события в нашей жизни. Это меньше травмирует психику и наоборот подбрасывает воспоминания оптимистические, часто курьезные и смешные эпизоды.

    Фронтовая жизнь имела свой особый быт и психологически–нравственный облик. В ней чаще случались трагедии, драмы, чем в мирной жизни, а не редко и смешные ситуации. Мы, не часто, но шутили, смеялись и подтрунивали друг над другом. Думается, что это было внутренней потребностью нашей психики в боевых условиях, когда постоянные стрессовые напряжения требуют периодического сброса и рассеивания отрицательной, кинетической энергии от окружающих событий и впечатлений.

    Постараюсь последовать этому мудрому принципу природы и не перегружать читателей кровавыми сценами, которые так модно показывать сейчас по телевидению и кино. Лучше попытаюсь выбрать из своей памяти несколько оптимистических эпизодов в ущерб воспоминаниям, о тяжелых, героических боевых действиях, в описании которых никто еще не удерживался от преувеличения.

    Общее впечатление о войне, с позиции умудренного жизнью ветерана, не вдаваясь в политику, таково. Ужасные разрушения народной жизни: страдания и гибель сотен тысяч и миллионов, ни в чем неповинных людей, уничтожение городов и сел. Во имя чего?

    Человеческое сознание не может и не должно мириться с войной, как средством разрешения межгосударственных и внутренних противоречий. Огромная и неоправданная цена для простого народа, с обеих сторон. Для непосредственных участников и особенно солдат, война, это огромная опасность и тяжелейший, титанический труд. Боевые действия, по моему впечатлению, это 10% героизма и 90% тяжелейшего физического и нравственного напряжения. Особенно они тяжелы во время отступления и наступления. При отступлении и окружении, вероятно, психологические и депрессивные нагрузки могли быть запредельными. Но я этого не захватил, судьба меня пощадила.

    Длительные марши, особенно изнурительные в распутицу, постоянное рытье окопов, траншей, блиндажей у пехоты. У артиллеристов: большие земляные работы, по защите орудий и боевых расчетов; вытаскивание орудий и машин из грязи, из провалившихся мостов; устройство наблюдательных пунктов (НП) и их маскировка. У связистов прокладка и сворачивание телефонных линий, а также постоянный досмотр и их ремонт. Ели два раза в сутки, во время наступления, сменить боевые позиции, то для связиста это размотать и снять километров пять–шесть провода между батареей и НП. Пробежка более двадцати километров с двумя обычно катушками по десять–двенадцать килограмм, так изматывали бойцов, что они падали от усталости и часто тут же засыпали. Надо сказать, что и в обороне, даже длительной, не часто, но летают снаряды, мины, на переднем крае постреливают, охотятся снайперы и бойцы всегда в напряжении, обычно не замечая этого. Но оборона это всё–таки не открытый бой.

    В начале 1943 года наш полк был направлен под Ленинград. Ночью эшелон проскользнул, через восьми–километровую щель, в обороне немцев, которую недавно пробили армии Ленинградского и Волховского фронтов. Противник усиленно обстреливал этот участок. Один снаряд попал в вагон соседней батареи, и появились первые жертвы, не доезжая фронта. Эта дорога сняла страшный голод в осажденном городе. Наш полк был направлен на Карельский участок фронта, против финнов. И мы, и они сидели в глубокой обороне, более года и зарылись в землю глубоко. Передний край проходил по довоенной, советско–финской границе. На ней сохранилось много старых укреплений: дотов и дзотов. Один из дотов, прозванный “Миллионером”, за свою мощь и подземную многоярусность, наши профукали и финны, захватили его еще во время наступательных боев 41–го года. Наша передняя траншея находилась в двадцати пяти метрах от него. Я ходил смотреть на устрашающий вид железобетонного монстра, лоб которого выступал из земли.

    Наблюдательный пункт батареи был устроен на опушке леса. Он представлял собой деревянный короб с окном и прикреплялся к верхним частям трех сосен и хорошо замаскирован. Поднимались на него по лестнице. Слева, в стереотрубу, виднелся Сестрорецк и далее Финский залив; прямо за Миллионером – станция Олилла и репинские Пенаты. Последние были за лесом и увидеть, что там происходит, не удавалось, а хотелось. По дымкам чувствовали, что там живут. Справа на нейтральной полосе стоял полуразрушенный остов церкви – всё, что осталось от поселка Александровка. Церковь была главным ориентиром в этом районе фронта и репером, от которого плясали все артиллеристы. Основная наша задача была в определении целей, главным образом артиллерии в тылу противника, и подавление её. Стрелять по ним в этой местности очень трудно. Кругом леса и болота и пока они не замерзали, фугасные снаряды вязли в них, и разрывы трудно было засечь.

    На этом погорел командир полка и комбат соседней батареи. К ним приехал командующий артиллерии 23 армии, в которую мы входили, для проверки боевой готовности полка. Открыли огонь по пристрелянной цели фугасными снарядами, а разрывов не видно. В сердцах командующий обругал всех и уехал, а стрелявшие начальники получили строгие взыскания и начёты за впустую израсходованные снаряды.

    Оборона под Ленинградом была глубоко эшелонирована и солидно укреплена с нашей, немецкой и финской стороны в результате длительного стояния в обороне и равновесия сил. Войска глубоко зарылись в землю, вырыли глубокие окопы, построили блиндажи–землянки с нарами, печками и перекрытием в несколько накатов. В некоторые командные пункты и артиллерийские блиндажи, умельцы–связисты “притащили” из города электричество. Лишь на “пятачке”, небольшом плацдарме, удерживаемым нашими на берегу речки Невки и плотно зажатом немцами, постоянно шли тяжелые бои, местного значения. До него добирались только ночью. О героизме защитников “пятачка” постоянно писала фронтовая и армейская газеты, и мы были в курсе дела. Но побывать, там не пришлось.

    Город не удалось толком посмотреть, хотя пушки батареи стояли на Чёрной речке, где на дуэли был смертельно ранен А.С. Пушкин. Огневые позиции с южной стороны города размещались на его окраине, и к ним вплотную иногда подходил трамвай. По городу проехали лишь ранним утром, когда часть перевели на южный участок фронта, где начали готовить наступление. Но с ленинградцами, пережившими ужас блокады, мы познакомились.

    В полк поступали молодые ленинградцы, которым настал срок службы в армии. Внешних признаков дистрофии (голода) у них уже не было. Психологический же надрыв, от пережитого, еще оставался. Они быстро съедали, почти не прожёвывая, свою порцию и начинали смотреть в рот товарищей, как те, не спеша, едят. На это было тяжело смотреть, но бывшие блокадники, понимая ситуацию, ничего не могли с собой поделать.

    Уже позднее, во время зимнего наступления под Лугой, мне с двумя разведчиками, радистом и ординарцем, молодым ленинградским парнем, пришлось оторваться от батареи для обеспечения связи с наступающей пехотой. На два или три дня получили сухой паёк. Я всё своё отдал ординарцу, надеясь питаться вместе. В первый же день он всё съел, в том числе и сублимированную кашу в брикетах, ничего не разогревая на огне. Я и не заметил, когда он это успел. Было грустно, обидно и немного смешно. Виноват я сам. Не сообразил об этом недуге ординарца. Выручили разведчики и радист, поделившись своим пайком. Со временем эта болезнь у людей, переживших длительный голод, проходит.

    Хорошо запомнился смешной случай из нашего сидения в обороне. Праздновали с комбатом 7–е ноября. Сидели при электрическом свете в блиндаже, не далеко от НП. Ординарец комбата – армянин, разлил нам по полстакана спирта, который выдавали вместо положенных, по приказу наркома обороны 100 грамм водки, и ушёл за водой. Комбат был слабоват и нетерпелив по этой части. Увидев входящего ординарца с чайником, он не вытерпел и махнул свои полстакана, С разинутым ртом он замахал руками, чтобы скорее дали запить водой. Ординарец растерялся, схватил мой стакан со спиртом и сунул комбату. Тот хватил и у него глаза полезли на лоб, не может продохнуть и ничего сказать, только машет руками. Я выхватил чайник с водой начал заливать в рот, очумевшему комбату, проливая на лицо и шею. Через некоторое время он пришел в себя, раздышался, слезы текли по лицу ручьями. Ординарец растерянно хлопал глазами, а я хохотал. Анекдот, да и только

    Но были и потери. Подорвался на противотанковой мине связист на тропе через лес, по которой все мы длительное время ходили из землянок на Н.П. Мина, видимо, осталась еще с 1941 года, а взорвалась под ним. Судьба.

    Готовилось наступление по разгрому немцев под Ленинградом и нашу часть перебросили под Пулково. Пушки поставили у мясокомбината, куда подходил городской трамвай, а наблюдательный пункт расположился на Пулковских высотах, против города Пушкин. На высотах удивили глубокие, более 2х метров окопы. Немцы, в Пушкине, передний край устроили в подвалах и первых этажах окраинных домов, всё, уничтожив и расчистив перед ними впереди. Подвалы укрепили, превратив в дзоты. Справа был виден Екатерининский парк и дворец в нем. Пристрелялись по реперам–меткам в парке, где стояла немецкая артиллерия и по домам на переднем крае. Началось наступление. После мощной, длительной артподготовки и налетов авиации, пехоте удалось прорваться в парк и захватить город. Наш полк двигался в сторону Вырицы, через Плюсский район. Это глухие лесные и болотистые места. Была зима и наши, довольно тяжелые пушки, не вязли в них. Из разговора с местными жителями дальних деревень узнали, что у них немцев не было, и они их не видели. Немцы прошли по районным центрам, по–волчьи, обозначив свое присутствие.

    Общее направление нашего наступления было на город Остров, Псковской области, что на реке Великой, форсировать её и попасть в Латвию. Наступать зимой тяжело. Погреться ночью костра не разведёшь, землянку не выроешь. Вот и грелись на марше у выхлопных труб тракторов “Сталинец”, что тягали наши пушки. От них весь перемажешься копотью, словно трубочист. Если же удастся попасть в дом, то народ старается нагреться вволю и впрок. Топили печь, дров не жалея.

    Помню, остановились в деревне Суворовка. Взвод управления занял большой дом на окраине. Я, с двумя бойцами, поехал вперед посмотреть место для НП. Возвращались затемно. Видим в деревне пожар. Говорю, что, похоже, горит “наш” дом. Подъезжаем и верно. Дом горит жарким костром, а кругом раздетые и полуодетые прыгают на морозе бойцы взвода и не знают, что делать.

    Когда всё сгорело и у старшины кое–как оделись, выяснилось, чтобы быстрее и жарче натопить большую русскую печь, кто–то принес пучок макаронного пороха от выстрелов, из гильз и бросил его у печки. Побросали оружие, разделись и стали подбрасывать пороховые макаронины в плохо горящие дрова. Макаронины, имея канал, при возгорании начинали летать, как ракеты. Вылетевшие, стрекающие огнем “свечки”, подожгли порох, а тот полетел по избе, мгновенно всё воспламенив. Бойцы едва успели выскочить через двери и окна, оставив одежду и часть оружия. Сгорела радиостанция. Мне долго пришлось крутиться, чтобы сержант–радист не угодил под трибунал.

    Большие трудности нас ожидали весной. Разлив рек. Наши две пушки из четырех, имели колеса старой конструкции. На их ободе была гладкая резиновая, вулканизированная лента. При переезде через сельские деревянные мосты, которые обычно представляли собой поперечные бревна, положенные на продольные балки, колеса этих пушек сгребали перед собой настил, проваливались, и орудие зависало, сев осями на балки. Пушки тяжелые, до полутора тонн весом, подъёмных средств никаких. Только русская смекалка трактористов сибиряков и находчивость бойцов огневиков, обычно мужиков крестьян в годах, позволяли разными вагами, подпорками приподнять пушку, удерживая её тросом, натянутым трактором, а иногда и двумя с берега, подложить под колеса доски и перетащить орудие через реку. На это уходило много времени, но, слава Богу, немцы, ни разу не бомбили нас в таком раскоряченном положении, в котором мы оказывались.

    Зимой старались пройти по льду. Страхуясь от провала под лед, переправляли два трактора по мосту на другой берег и тросами тянули пушки по льду. Летом переправлялись вброд, если он есть, а весной сплошные муки. Со временем пушкари оснастились ворохом бревен и досок, на эти случаи и таскали их с собой, на станинах.

    Дойдя до реки Великой, наступление застопорилось. Поиссякли силы наступающих войск, да и распутица, на глинистом грунте, сделали передвижение очень трудным. Немцы, отступая, рвали шпалы специальным крюком за паровозом. Снабжение держалось на автомашинах и гужевом транспорте. Машины часто намертво вязли в глине. Снаряды подтаскивали из тылов на себе за 15–20 километров. Бойцы шли гуськом как китайские кули. Бывали случаи, когда, пытаясь перейти размятую танками и машинами дорогу, мы оставляли в грязи сапоги. Сидели на сухарях и консервах. Связисты умудрялись раскапывать ямы, где крестьяне прятали зерно и дробили его в крупорушках, сделанных из двух снарядных гильз, разных калибров, с пробитыми гвоздём отверстиями. Недроблёная рожь не разваривалась. Из неё они варили кашу и жарили лепешки. Не скажешь, что “лакомство”, но голод не тётка. Около убитых коней возникали ссоры из–за дележа мяса.

    Под городом Остров, я узнал смысл народной мудрости – “сердце в пятки ушло”. Выбирая новый наблюдательный пункт, посчитал, что в деревне слева, метров пятьсот от меня, наши, и пошел один, через открытое перепаханное поле в лесок, что был справа на бугре. Надеялся там найти место для наблюдательного пункта (НП). Шел не спеша. Пройдя метров сто, услышал легкий свист и интуитивно упал в борозду. Тут же, совсем рядом, захлопали разрывы мелких мин. Били из деревни слева. Там оказались немцы.

    В такие моменты время словно останавливается. Два коротких миномётных налёта по мне показались очень длинными. Вжался в борозду и лежал, не ощущая своего тела. И только мощные удары сердца в пятках означали, что жив. Переждав немного после второго налёта, вскочил и дал такого стрекача обратно в окоп, что не чувствовал под собой ног. Едва ли гончие бы догнали. Оказавшись в безопасности, в окопе за стенкой разрушенного дома, в голове всплыла мысль, о сердце в пятках и расхохотался. Разведчики, ждавшие меня тут, удивились моему поведению. Когда я рассказал, о своих пережитых ощущениях и народной мудрости, они также дружно рассмеялись.

    Надо сказать, что на фронте есть не писаный закон, если попал под налёт: артиллерийский, минометный или авиационную бомбёжку, то падай на землю, где стоял, вжимайся в неё и не чирикай. Избави бог подняться в этот момент и перебежать в надёжное укрытие, даже если оно совсем рядом. Лежи в грязи и не рыпайся. Не попадет прямо, жив будешь. Осколки разлетаются конусом, а на излете сила их ослаблена.

    Я сам был очевидцем нескольких случаев, когда в таких ситуациях нервы у людей сдавали, и это не редко плохо кончалось для них. Погиб сосед командир батареи. Сидели втроём за столом в саду, в расположении его батареи. Слышим шорох летящих тяжелых снарядов. Мы двое свалились тут же под стол, а хозяин– комбат метнулся в окопчик, метрах в десяти–пятнадцати от стола. Уже прыгал в ровик, когда его достал осколок, который стал последним в его жизни. Сержант моего взвода, попав под миномётный налет, решил перевалиться через бруствер и спрятаться в окопе. Стоило ему немного приподняться и его тяжело ранило в голову.

    Говорили, что генерал Черняховский, командующий фронтом, погиб под налётом, отказавшись, как и все, лечь на землю. Законы на войне для всех едины.

    У реки Великой, ожидая наступления, часть батареи разместилась на скате бугра. В большой квадратной яме под блиндаж устроились взвод управления и комбат, а ниже на площадке хозяйство старшины с прицепом и машинами. Пушки замаскированные были километров в пяти в тылу. Леса на перекрытие блиндажа не было, да и погода стояла теплая, конец весны. Закрыли яму с земляными нарами брезентом, от дождя и там ночевали.

    Однажды ночью залетел, как мы говорили, шальной снаряд или тяжелая мина и взорвалась в верхнем углу нашего горе блиндажа. Спали в повал, я на боку у стенки. Взрыва не слышал, но почувствовал, что–то неладное. Вокруг никого, только в углу согнувшись, лежал убитый дежурный телефонист, а с вечера ложились вплотную друг к другу. Выбрался из ямы, был утренний рассвет. Кругом стоны и суета. Оказалось много раненых. Некоторые из них в трансе пытались убежать от опасного места. Комбат, раненый в ноги, был найден метрах в тридцати, вверху по склону. Несколько бойцов из тех, что спали у края прицепа, были ранены. Нагрузили целую машину кое–как перевязанных раненых, и старшина повез их в тыл, в полевой медсанбат. Большинство раненых попали в тыловые госпитали. Это были самые крупные потери в батарее.

    Я был контужен и пришел в себя через некоторое время после взрыва. Когда машина ушла, я почувствовал боль в запястье и намокшее плечо левой руки. Она лежала сверху, во время сна её и ранило. В полку перевязали и направили в ближайший полевой госпиталь. Там сделали противо–столбнячные уколы. В это время привезли тяжело раненного и сестры меня бросили, занявшись им.

    Боец подорвался на мине, сильно ранив бок. Молодые сестры, орудуя скальпелями и ножницами, решительно расчищали рану, не обращая внимания на его стоны. Как завороженный я смотрел на все это и вдруг почувствовал головокружение и холодный пот. Выбрался из палатки и сел на земле, прислонившись к брезентовой стенке. Через несколько минут вышла медсестра и сунула мне под нос ватку с нашатырем. Посмотрела на мое побледневшее лицо и, смеясь, сказала Эх ты, вояка. Вот так! В боевой обстановке я сам перевязывал раненых в грудь и голову, не говоря о более лёгких ранениях, и никогда подобного не переживал. А тут, на тебе, эмоциональный стресс, срыв. Было стыдно.

    Наши 122–миллиметровые пушки были дальнобойные и предназначались для подавления артиллерии противника и огневым налётам по скоплениям живой силы и техники в тылу врага. Дальность стрельбы достигала до 21–го километра и имела настильную, относительно гаубиц, низкую траекторию полета снарядов, большую их скорость и, как следствие, достаточно большой разброс по дальности. Поэтому стрельба по переднему краю противника практически не применялась, так как при попадании крупного снаряда не нейтральную полосу, его осколки могли долететь до своих траншей. Но пехотные командиры часто требовали подавить какую то, огневую точку в первых порядках обороны немцев, так как они для них наиболее опасны и надоедливы. Их можно понять.

    Однажды командира полка допекли, и он приказал батарее открыть огонь по одной из таких целей. Кажется, это были батальонные или полковые минометы. Наша пехота располагалась на небольшой возвышенности. Дальность стрельбы небольшая и траектория полета снарядов очень низкая. Они пролетали с неприятным раздражающим шорохом буквально над головами наших бойцов. Пехота струхнула, что на них может свалиться подарок от своих и скоро мы получили команду отбой.

    Для стрельб по таким целям нужны гаубицы с крутой траекторией полета снарядов. Результаты стрельбы по целям, обычно расположенным за лесом, за буграми или в низинах, плохо просматриваются. Разрывы снарядов часто не видны, хотя наблюдательный пункт стараешься выбрать в наиболее высоком месте. Накрыта ли цель, в таких условиях, обычно определить трудно? Но однажды получили удовольствие, наблюдая результаты своей работы. В стереотрубу заметили в тыловом населенном пункте движение групп солдат к одному зданию. Получили разрешение открыть огонь. Удачно, с третьего выстрела, попали в цель. Из дома начали выскакивать голые и в нижнем белье немцы и разбегаться в разные стороны. Это была баня. Мы смеялись и острили, что подданный русский пар оказался слишком горячим. К сожалению, такое удовлетворение получали редко.

    После форсирования реки Великой войска быстро вступили в Латвию и стали продвигаться на Ригу. Наступление шло успешно и довольно быстро. Лето, местность равнинная и крупных водных преград нет. Ленинградский фронт был свернут, и мы оказались в составе, вновь образованного, 3–его Прибалтийского фронта. В начале осени уже стояли под Ригой. Знали, что оборона у немцев здесь солидная и перебираться через противотанковые рвы тяжелым пушкам будет не просто. Заняли огневые позиции в 12–ти километрах от города, а я, с рацией от полка, был направлен в изготовившуюся к наступлению, пехотную часть. Вечером, не мудрствуя лукаво, уснули.

    Часовой рано будит и докладывает, что пехота уже ушла вперед, без боя. Немцы отступили с этого рубежа, опасаясь окружения. Бросились догонять вперед ушедших. Перебрались через окопы и противотанковые рвы и скоро входили в город. Жители стояли на улицах у домов и молча, смотрели на входящие войска. Врезался в память дворник в белом фартуке, который подметал улицу. Это оставило в душе неприятный осадок. Ишь ты, чистоплюй, демонстрирует пренебрежение к входящим войскам.

    Прошли через старый город и оказались на набережной Западной Двины (Даугавы). Справа подорванный мост через реку. На противоположном берегу, в новом городе тишина, никакого движения, словно там нет никого. Разведчики, народ молодой и бравый, разгоряченные успешным наступлением, быстро раздобыли лодки и поплыли на ту сторону. Мои молодцы тоже рвались туда. Сам молодой, но решил вначале забраться на чердак, наиболее высокого дома на набережной и оттуда посмотреть, что там за рекой. По солдатам–смельчакам, как только они стали приближаться к противоположному берегу, из молчавших домов ударили пулеметы. Часть бойцов погибла, некоторые упали на дно лодок, и их понесло вниз по течению, одна или две из них перевернулись. Пехота быстро выкатила между домов свои пушки–сорокапятки и начала бить по домам на другом берегу. Немцы, бросив старую Ригу, ушли за реку и там закрепились в новой части города. Связался по рации со штабом полка и получил приказ возвращаться. Нашу часть направляли на охрану рижского побережья, от возможного нападения немецких кораблей. Там простояли с месяц. Немцев обошли с левого фланга, и они быстро бросили город, спасаясь от окружения.

    Фронт расформировали, а нас направили на Украину, в город Сумы, для переформировки. Здесь получили новые 100 миллиметровые пушки, легкие тягачи на танковом ходу, что резко улучшило нашу маневренность, а также зимнее обмундирование. Поговаривали, что 9–ая гвардейская армия, куда мы вошли, будет брошена на берлинское направление.

    Неожиданно приказ: сдать зимнее обмундирование, срочно грузиться по эшелонам. Спешным порядком нас повезли на юго–запад, через Молдавию и Румынию, под Будапешт, в район озера Балатон, где шли тяжелые бои. Немцы располагали здесь изрядными силами. Наши войска, измотанные и сильно поредевшие в боях за Будапешт, естественно не могли опрокинуть противника, а лишь сдерживали его, 9–ю армию и перебросили сюда.

    В Сумах штат полка доукомплектовался украинцами и молдаванами, побывавшими в оккупации. У меня во взводе были два брата молдаванина. Проезжая железнодорожным эшелоном по Молдавии, во взводе случилось чрезвычайное происшествие (ЧП). Один из братьев, на малой остановке, отстал или сбежал. Я был дежурным по эшелону. Докладываю на следующей остановке командиру полка, о случившемся. Получил разнос на всю катушку. Он приказал во всех вагонах провести разъяснения бойцам, что отставание от эшелона, приравнивается к дезертирству и грозит трибуналом. На следующей остановке помощник командира взвода докладывает мне, что и второй брат молдаванин пропал. Настроение ужасное, страшно докладывать.

    Я вспомнил бледное лицо второго брата, во время инструктажа после первого ЧП, и в сознании вдруг шевельнулась надежда, что он не сбежал, а случайно отстал, разговорившись, с земляками и не услышал команды по вагонам. Он говорил, что первый брат просто отстал.

    Нас гнали и остановки были короткие, только справить нужду. Мне крупно повезло, следующая остановка была продолжительная. Эшелон поставили на запасный путь, и полк стали кормить горячей пищей. Не докладывая, о втором ЧП, стоял у последнего вагона, с тоской и внутренней надеждой на чудо смотрел вдаль на полотно железной дороги. Через некоторое время мне показалось, что кто–то бежит по шпалам. Фигура увеличивалась и минут через пятнадцать, со страшной одышкой, подбегает второй молдаванин, отставший на последней остановке. На нём не было лица, пот лил градом, дрожит и молчит, глядя на меня. Я не знал, что с ним делать, толи обнимать от радости, толи ругать, срывая свои переживания.

    Наконец сообразил, что надо спокойно спросить, о случившемся. Заикаясь, с перерывами, не очень хорошо владея русским языком, он рассказал. Встретил земляков и разговорились. Те затащили его к лотку, и выпили по стакану молдавского виноградного вина, за встречу. В шумной болтовне боец прозевал, как эшелон ушёл. Поняв, что ему грозит, бросился вдогонку, за ушедшими вагонами. Между полустанками было километров шесть–семь, и он бежал, не чуя ни ног, ни сердца, подгоняемый чувством страха, а это придаёт силы. Довольный, что всё так кончилось, привел его в вагон, рассказал, что произошло, и просил бойцов не шутить над ним. Слишком сильный стресс он пережил. Примерно через месяц он получил письмо от брата и рассказал, что с первым случилось, то же самое, отстал, заговорившись с земляками. Испугавшись, он прибежал к военному коменданту и доложил, что отстал. В комендантском взводе обычно служили нестроевики, в годах, да к тому же, не знавшие местного языка и обычаев.

    Комендант ухватил моего молдаванина, как находку. Каким–то путем добился, чтобы его оставили при нем. Я был рад благополучному исходу этой истории, хотя сам получил за это домашний арест и вычет из зарплаты, не говоря, о переживаниях. Человеческая честь и порядочность восторжествовали и укрепили веру в людей, чего, к большому сожалению, не могу сказать, о настоящем времени.

    Прибыв под Будапешт, разгрузились. Проезжая через сильно разрушенный, в боях город, остался в памяти самолет–истребитель, врезавшийся в окно верхнего этажа здания и повисши над улицей. Быстро заняли боевые позиции под Балатоном. Наших войск, которых мы сменяли, было мало, редкие узловые огневые точки. Армия быстро сосредоточилась, получила от сменяемых разведанные цели и через несколько дней, навалилась на противника всей своей мощью. Прорвали немецкую оборону, и погнала их на запад. Пленные немцы удивлялись, откуда у русских так неожиданно появились свежие войска. Наступление шло в сторону Австрии. Скоро были в ней.

    Очень красивая, небольшая ухоженная страна, много гор, предгорья Альп. Селения в них, в виде мелких городков и поселков, расположились на небольших площадках–плато, между гор. Несколько крупных городов, во главе с Веной, расположились, в основном, на равнине.

    Венгрия, часть которой мы прошли от Балатона, равнинная страна с отдельными небольшими по высоте, сглаженными горушками, сплошь в виноградниках. Отблески маленьких окон в домиках виноградарей, натыканных по всему взгорью, в лучах заходящего солнца, напоминают россыпи, переливающихся всеми цветами радуги драгоценных камней или мозаики. Запоминающееся зрелище. В Венгрии и Австрии виноградного вина было много и мы его попивали.

    В Австрии, с предгорий Альп, наблюдали как американские огромные самолеты–“крепости”, утюжили Винер–Нейштадт, крупный город на равнине. Он был покрыт огромным облаком дыма от пожаров. Позднее, проезжая с трудом через него, убедился, что город полностью разрушен. Не ясно, во имя чего американцы это сделали, так как защитить его было невозможно. Наступая в Австрии, часто встречали барачные лагеря, за колючей проволокой. В них жили рабочие, обычно военных заводов, угнанные из оккупированных стран. Наибольшее количество было из СССР. После освобождения нашими войсками они отправлялись на родину. Но иногда некоторые задерживались, чтобы выследить и свести счеты с мастерами и начальниками, жестоко обращавшимися с ними и особенно с женщинами. Я сам был свидетелем одной такой расправы. Война жестока даже в этом.

    После взятия Вены, полк был направлен на охрану выходов из Альп, куда по ущельям, по данным разведки, ушла значительная часть немецких войск. Наша батарея прикрывала одну из дорог, на город Линц. Мы расположились на окраине поселка Леоберсдорф, который был километров в пятнадцати от равнины, в горном дефиле. Пушки стояли вдоль дороги, на двух уровнях, а НП, на чердаке дома, на окраине поселка. Во дворе, за домом, стоял прицеп–кунг. В одном его отделении было хозяйство старшины, во втором, неприкосновенный запас снарядов (НЗ). Немцы были недалеко в горах и постреливали из гаубиц. Чувствовалось приближение конца войны.

    Весна, тепло, настроение приподнятое и мы не очень маскировались. Некоторые бойцы, в основном молодежь, напялили на себя, какие–то яркие шмотки, навешали на них значки–цацки и всё это походило, порой, на казацкую вольницу. Офицеры смотрели на это сквозь пальцы. Вольный дух обуял всех.

    Однажды немецкий снаряд залетел во двор, угодил в край прицепа и поджог его. Мы, кто был на пункте, бросились тушить и разгружать прицеп. Я оказался в двери прицепа, где размещалась каптерка, а старшина в двери снарядного отделения. Вытаскивали всё, что попадалось под руку, и передавали, стоящим внизу бойцам у прицепа, а те относили в сторону. Под ногами у меня крутился повар, чуваш лет пятидесяти. Он не брал, что я ему совал, а норовил, что–то схватить свое. Наконец он просунулся под моими расставленными ногами, что–то ухватил и был таков. Разгрузили прицеп, вытащили снаряды, к нашему счастью ни один не взорвался и, потушив пожар, мы собрались в комнате первого этажа. Все закурили. Молчим, глубоко затягиваясь табачным дымом. Еще не доходит до сознания всё происшедшее. Вдруг в комнату входит наш повар и, обращаясь к старшине, своему единственному начальнику, кого он признавал, докладывает: “Товарищ старшина, а холодец–то я спас”. Все покатились от хохота.

    Надо сказать, что нервная система человека трудно переносит сильные стрессы и своевременный сброс напряжения очень важен для неё. Гомерический смех, в таком состоянии и есть такая разрядка. Спусковым крючком, для начала этого спонтанного процесса часто является слово или фраза, на которые в обычных условиях люди не обратят внимания или просто улыбнутся.

    Конец войны застал бригаду под Братиславой. Числа 5 или 6 мая мы получили приказ занять новую боевую позицию. Поехали выбирать наблюдательный пункт, но немцев в указанном районе не нашли. Вернувшись в часть, узнали, что они капитулировали. Американцы в это время были где–то в Баварии, а западная Чехословакия не занята ни кем. На следующий день получили приказ, как можно быстрее, двигаться на Пльзень, где планировалась встреча с американцами. Они, стремясь, также как и мы, занять большую часть Чехословакии, мчались на восток, а мы на запад, не жалея ни сил, ни техники. Дорога была забита войсками, и вклиниться в движущийся поток полком и даже батареей было невозможно.

    Влезали с разрывами между чужими подразделениями и двигались сплошной массой вперед. На одном из перекрестков, в образовавшейся пробке, я рванул на машине марки “шевроле” со взводом разведки налево, в объезд. Впереди оказалось несколько таких же нетерпеливых офицеров на машинах, и мы помчались на северо–запад. По дороге местные жители не давали проезда. Останавливали, угощали, дарили цветы, лезли на машины и понемногу растаскивали бойцов группами по домам. Нам, трем машинам, из разных воинских частей, удалось добраться до шоссе Прага–Пльзень. Оно было совершенно пусто, и мы быстро покатили к цели. Скоро навстречу пронесся джип с пулеметом на треноге в открытом кузове. Это был американский развед–патруль. Проскочив метров на сто, они и мы остановились и смотрим друг на друга. Американцы быстро развернулись и промчались назад, не остановившись около нас.

    Мы, трое, незнакомых офицеров, посовещавшись, что делать, решили гнать на Пльзень, выполнять приказ. В поселках нас тепло встречали чехи. Несколько раз подходили к моей машине молодые люди и заводили разговор по–русски. На мой вопрос, откуда они, те отвечали, что здесь партизанили. Дальше разговоры не шли, нам надо было скорее к цели.

    По пути несколько раз встречались американцы, на машинах марки “студебекер”, с пушками на прицепе. Мы останавливались. Мило похлопывая друг друга по плечу, выпивали по стопке коньяку, которым они угощали. У них он водился свободно. Наконец в сумерках добрался до Пльзеня. Мои коллеги, где–то застряли в объятиях чехов.

    Никаких наших войск здесь не было. На окраине города стояла американская зенитная батарея. Местная ребятня крутилась и играла между лафетами. Решил проехать в город. Чувствовалось праздничное, приподнятое настроение. Люди гуляли по улицам. Мы ехали медленно. Народ непонимающе посматривал на нас. Машина “шевроле”, американская, а знаки – красные звёзды на кузове – не их. Наконец остановил машину, подошел к собравшимся людям и сказал, что мы русские, советская армия.

    Народ радостно загалдел: “русские, русские” и полез обниматься на машину. Ко мне подошел мужчина, лет за пятьдесят, сказал по–русски, что он коммунист и пригласил на собрание в честь Победы. Среди чехов этого возраста многие были в русском плену в первую мировую войну и знали русский язык. Поехали. По дороге он рассказал, что несколько часов назад американцы провезли на запад сдавшегося им Власова, бывшего нашего генерала предателя. В темноте подъехали к зданию и вошли в зал. Там стояли квадратом столы, и было много людей. Нас усадили за стол.

    В зале я заметил человек пять советских офицеров, видимо, как и мы, прорвались в обход. Было шумно, много речей, тостов. Ко мне стали подходить чехи и просить отпустить к ним на ночь хоть по одному бойцу. Посоветовавшись с помощником командира взвода управления, старшим сержантом Мухтасиповым, татарином, бывшим директором школы на гражданке, решили, что надо быть вместе и организовать ночью охрану. Нас поместили в гостиницу. Я был под хорошим хмельком и просил Мухтасипова, никогда не пившего спиртного, чтобы он организовал охрану. Потом он рассказывал, что на пост, к машине, всю ночь приходили американцы, чтобы выпить с русскими. Они даже увели одного бойца, чтобы показать генералу.

    Утром я вскочил, как ошпаренный, а где батарея? Сразу все в машину и на окраину города. Там стояли три мои пушки из четырех. Камень ответственности, давивший на сердце, свалился. На войне такие штучки могли плохо кончиться. Слава богу, пронесло. У одной пушки сломался тягач, и её с расчётом оставили в каком–то посёлке, а прицеп со старшиной пришел днем. Что же произошло?

    Старший офицер на батарее, лейтенант Хижный, видел, как я свернул на перекрестке влево и последовал за мной. Основная же масса войск, которая шла по главной дороге, где–то на полпути к Пльзеню, встретилась на реке с американцами и там была установлена демаркационная линия. А отдельные чудаки, вроде нас, исхитрились проскочить в тыл американцам и добрались до конечной цели, согласно приказу. В тягаче старшины полетело сцепление. Нужны были новые колодки. Как потом он рассказывал, к нему подошел молодой человек и по–русски спросил: “Что случилось старшина?”. На вопрос, откуда он здесь, тот же ответ – “партизанил”. Слово, за слово и новый знакомый предлагает достать детали, но надо с ним поехать за ними. У него была легковая машина.

    Приехали в лес. Там целое вооружённое войско в разной одежде. Молодой человек принес сцепления, и они вернулись в городок. В дороге незнакомец рассказал, что они были в лагере власовцев, и он думает, как выбраться из переделки, в которую попал. “Командир приказал тебя убрать, но ты старшина не бойся, мне самому нужна твоя помощь. Напиши мне справку, что помог советской армии”. На справке, написанной от руки, поставили какую–то печать на местной почте и расстались. Вот такие превратности войны.

    В Пльзене городские власти устроили митинг на площади у ратуши, и мы с американским офицером выступали на нем, поздравляя всех жителей и друг–друга с Победой и окончанием войны. Вечером пришла полковая штабная машина с рацией, доложил командиру полка, в каком состоянии батарея и что нужно. На следующий день прислали заправщик с топливом. Заполнив баки, тепло распрощались с чехами и американцами, мы благополучно вернулись в свою часть.

    Командир полка, пользуясь предлогом, что в тылу у американцев наша сломанная машина с пушкой и расчётом, с удовольствием туда ездил, пока не отремонтировали тягач и не вернули пушку в часть. Так закончилось для меня участие в Великой Отечественной войне.


    В заключение несколько беглых впечатлений об американцах. В течение трех дней в Пльзене и блуждании по тылам американцев, когда мы добирались до него, несколько раз пришлось встречаться с ними. Что бросилось в глаза?

    Во–первых, обилие техники, особенно автомашин разных марок и классов по назначению. Целые поля, заставленные машинами. Танки напоминали по виду известное пирожное “полено” или рулет, нарезанные ломтиками. Они блестели и их ходовая часть была никелирована или хромирована. Против наших “тридцать–четверок” или немецких “тигров” они были игрушки, о чем свидетельствует их страшный разгром немцами в Арденах в конце 1944 года.

    Во–вторых, запомнились молодость и крупная стать солдат, особенно негров, которых было много в войсках. Казалось, что шоферами сплошь были они. Все бойцы и офицеры в касках, хотя бои закончились. Мы ими никогда не пользовались. У нас в касках была пехота. У американцев все наземные войска в касках. Вероятно, это был символ участия в войне и этим гордились, а, может, врожденная осторожность или требование устава. У многих машин на капотах висели боксёрские или бейсбольные перчатки. В руках у большинства мячи, которые они мяли или играли ими, стучали о землю.

    Американцы замучили нас просьбами о сувенирах. Они пытались заполучить наши ордена, медали, гвардейские значки, звёздочки с пилоток и даже пуговицы с гимнастерок в обмен на коньяк, деньги и свои спортивные игрушки. Свои награды они строго берегли, как символ славы и участия в войне.

    Я не заметил, чтобы и наши бойцы расставались с наградами, а вот звёздочек и армейских пуговиц недосчитались изрядно. Сложилось впечатление, что для американцев поход в Европу это интересное турне–путешествие, в память о котором надо набрать больше сувениров.

    Что же, у каждого народа свои нравы, привычки и представления о войне. Думается, что и сейчас у них сохранился этот нравственный подтекст, когда они, с полной безопасностью для себя, бомбят и обстреливают крылатыми ракетами города в других странах, полагая, что им всё можно.

    Американцы никогда не видели ужасных разрушений от падающих бомб и снарядов на их города и чужих солдат в своей стране. Если бы они это пережили, возможно, их психология избранности и вседозволенности могла бы измениться.
    Война страшная наука.


    ₪ ₪ ₪

    ВОЕННЫЕ ФОТОГРАФИИ

    Первые награды





    Комбаты. Слева направо: Саша Корнилов, Миша Петуховский, Володя Богословский, Петро Иванов. Май 1946 г., Тоцкое перед демобилизацией



    Однополчане. Слева направо: стоят: Атинко, Лемеш, сидят: Гинзбург, Петуховский, Хижный, Солодухов, /Чехословакия, 1945 г. июнь/.
    1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Причины мировых войн XX века

    Скачать 10.34 Mb.