• 7. Последние километры похода



  • страница10/20
    Дата14.01.2018
    Размер7.73 Mb.

    Приток партизан в наши отряды значительно усилилсяГ. Линьков война в тылу врага


    1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   20

    6. Случай на Суле
    Двое суток мы шли по лесам Налибокской пущи, отмахиваясь от преследовавших нас бесчисленных стай мошкары и комаров ветками березы. Это была живописная дикая природа тайги, почти не тронутой человеком. Местность была сухая и слегка холми­стая. Огромные деревья жили здесь до конца своих дней и умирали естественной смертью, если не стано­вились жертвой урагана или грозы. Наблюдая эти места, прекрасные для базирования крупного парти­занского соединения, я был доволен тем, что по раз­работанному нами плану сюда должен перебазиро­ваться Щербина с частью своих людей, Наши наметки оказались правильными.

    Новички, принявшие на свои плечи часть нашего груза, позволили отряду итти быстрее. Только одна пятерка, в которой находился Седельников, все время тащилась в хвосте и замедляла движение остальных.

    Мне было жаль терять Седельникова. Инженер- механик по образованию, он мог быть очень полезен в диверсионных операциях на железных дорогах. На привалах я присматривался к нему. Культурный, ис­ключительно живой, но всегда выдержанный, с разме­ренными движениями, он умел располагать к себе людей. Из него получился бы неплохой командир, Я знал, что он был призван в армию в июле 1941 го­да, участвовал в нескольких крупных сражениях в качестве рядового бойца-автоматчика.

    Пропустив мимо себя отряд, я подошел к Седельникову, чтобы поговорить с ним откровенно.

    — Ну, инженер, как шагается? — спросил я его.

    Стараюсь не отставать, товарищ командир,— ответил он бодро и невольно поморщился, ступая на больную ногу.

    А что у вас с ногой? Открылась рана?


    • Нет, другое.

    • Что же?

    • Это длинная история, товарищ командир,

    • А вы расскажите. За разговором-то легче будет итти.

    • Вы помните ожесточенные бои в районе Витеб­ска в сорок первом году? — спросил Седельников.

    Я утвердительно кивнул головой, и он продолжал:

    • Вот там я попал в плен. Горсточка автоматчи­ков, оказавшихся в окружении, отбивалась от целого батальона гитлеровцев и от их танков. Большинство погибло, часть наших, в их числе и я, оказались за колючей проволокой. В лагере военнопленных наша группа автоматчиков слилась с пленными с других участков фронта. Много там было и подозрительных лиц, явно подосланных гестапо. Они заводили разговор с наиболее простодушными бойцами на всевозможные темы семейной и боевой жизни. Устанавливали авто­биографию простаков, а затем уже как близкие зна­комые выкачивали от них все, что им известно о сво­их частях и товарищах по оружию. Так незаметно они выявляли командно-политический состав, коммунистов и комсомольцев среди пленных. Что делали гитлеров­цы с такими людьми, вы сами знаете. Я понял, что не сегодня-завтра гестаповцы от кого-нибудь все рав­но узнают, что я комсомолец и кандидат партии, и меня ждет мучительная смерть. Я решил немедленно бежать. Ну вот. Когда нас погрузили в товарные ва­гоны, забили наглухо и повезли на запад, ночью я проломал стенку, подгнившие доски плохо держались на гвоздях,— и выбросился из теплушки на ходу поез­да. При падении обо что-то сильно ударился и сломал левую ногу. Не помню, как и добрался до одного до­мика в лесу, в нескольких километрах от линии же­лезной дороги. Хозяева-поляки оказались очень хоро­шими людьми. Выдавали меня за дальнего родствен­ника, лечили. Лежал я у них с ногою в лубках неде­ли две, стал понемногу ходить. Да вот рано, видать, с постели поднялся. Хотелось поскорее пробиться к своим. Отстаю немного...

    А вы знаете, что мои командиры имеют приказ

    живыми отстающих не оставлять? — спросил я прямо и взглянул в лицо своему собеседнику.



    • Нет, не знаю,— ответил сконфузившийся Се­дельников,

    • Теперь вижу: не знаете. А мне каждую ночь до­кладывают, что вы отстаете и движение отряда из-за вас задерживается.

    • Это верно, я немного задерживаю движение отряда...

    • Так как же нам быть? Ведь худо будет, если вы не сможете преодолеть весь намеченный путь. Мо­жет быть, попытаться найти в деревне надежного че­ловека и оставить вас у него на время?

    • Что вы, что вы, товарищ командир?! — взмо­лился Седельников.— Нет, лучше смерть, чем очутить­ся опять в лапах оккупантов. Я постараюсь переси­лить все боли, но отставать больше не стану. Даю вам слово!

    Мне хотелось верить Седельникову. Этот уроженец далекого Туруханского края, потомок политического ссыльного, видимо, был вынослив и способен на лю­бой подвиг.

    На третьи сутки нашего пути через Налибокскую пущу мы узнали от местных жителей, что в южной части лесов находится база крупного партизанского отряда капитана Цыганкова. Этот отряд назывался бригадой имени Сталина, был хорошо вооружен и про­водил активные операции против гитлеровцев.

    Прежде не раз доводилось нам слышать:

    «Куда теперь? Ноябрь... В лесу ни крова, ни про­дуктов. Впереди крещенские морозы...

    В Сосновку снова сделали наскок... Людей имают, под замком в нетопленых вагонах везут в Германию на работы... Нескольких расстреляли здесь... А куда податься? На дворе январь!..»

    В феврале—марте слышалось уже иное:

    «В Рудне каратели споймали одного Пахома хромыша... Все парни, мужики, девчата поутекали в лес и поховались...»

    Осенью это говорилось шепотом, зимой вполголо­са, по мере приближения весны — полнозвучно, а ког­да стаял снег, люди об этом стали говорить, открыто восторгаясь.

    «...Хороший партизанский отряд у леса—это хозяин над деревней...— говорил нам пожилой крестьянин.— Нас реже навещают оккупанты, всякая нечисть пря­чется в кусты, дышать становится вольготнее».

    Население белорусских сел и деревень в сорок вто­ром году не было таким беззащитным, как с первых дней прихода оккупантов. Кому опасность угрожала, выходили в лес под защиту партизан, многие начи­нали борьбу с оружием в руках.

    Население Налибокской пущи понимало это и го­ворило с достоинством о своей Сталинской бригаде.

    У нас не было времени да и особой необходимо­сти устанавливать связь с этой бригадой. Кроме то­го, это могло навести на наш след карателей. Если здесь были активно действующие партизаны, то где- нибудь поблизости должны были быть и карательные отряды, стремившиеся ограничить действия партизан, локализовать их, не выпускать из района базирова­ния. Это мы знали хорошо по собственному опыту. А при выходе из Налибокской пущи нам предстояло пройти примерно около тридцати километров безлес­ного пространства, за которым снова начинались большие Столпецкие леса.

    Темного времени в течение суток было не больше пяти часов, поэтому переход этот мы должны были совершить с большим напряжением Было решено выйти из леса засветло. Но тут у нас снова возникло осложнение. Посланная в деревню за продуктами пя­терка бойцов, во главе с воентехником Сивухой, при­ставшим к нам в числе тройки в районе нашей старой границы, задержалась и явилась с опозданием на со­рок минут.

    Я объявил перед строем строгий выговор с преду­преждением недисциплинированному воентехнику Си­вухе, возглавлявшему эту группу. Однако факт со­вершился. Оставаться на дневку вблизи населенного пункта, после того как наши люди показались в де­ревне, было весьма рискованно.

    Мы выходили с большим опозданием. Но если бы даже мы вышли вовремя, нам пришлось бы итти очень быстро, чтобы за ночь успеть переправиться через реку Сулу и на рассвете укрыться в лесу. Теперь же мы, построившись, по обыкновению, цепочкой, едва не бежали, Я шел впереди. Брынский—замыкающим. Ночь была светлая, поле серело в легком сумраке. То­пот многих ног гулко раздавался на шоссе. Нервы у всех были напряжены до крайности прислушиваясь к дыханию бегущих, я подумал о том, что надо бы дать им передохнуть и перекурить, но поле было ров­ное, ни кустика, ни канавки. Слева затемнела неболь­шая лощинка. Я скомандовал по цепочке, и люди ускорили бег. Сворачивая за мной в лощинку, они с бегу падали на землю и принимались жадно курить, уткнувшись лицом в землю и пряча в ладонях огонь­ки цыгарок.

    Пока бойцы отдыхали, я с ординарцем поднялся на небольшую высотку и оглядел местность, На во­стоке чуть брезжило, в воздухе поднялось легкое вея­ние, предвещая скорый рассвет. Впереди виднелась небольшая полоска кустарника, за ней лентой вилась Сула, а на том берегу темнели леса Мы были почти у цели. Я вернулся к отряду и негромко скомандовал подъем.

    Не успели мы отойти от лощинки и полкилометра, как за нашей спиной раздалось несколько винтовоч­ных выстрелов. Нам не оставалось ничего другого, как ускорить шаги. Я повел людей кустарниками ря­дом с шоссейной дорогой. Влево от нас на обрыве к рекемелькнул небольшой костер Я решил было обой­ти его слева. Но от костра снова захлопали винто­вочные выстрелы, и трассирующие пули протянули цветные ленты в предрассветном сумраке. Стреляли не по нас, а только в ту сторону, куда мы двига­лись.

    Большой деревянный дом, построенный фасадом к дороге, остался у нас справа, Мы прошли едва ли не вплотную у задней его стены, и я сильно опасался, wo оттуда нас обстреляют, но и тут все обошлось. Как мы узнали потом, этот дом до отказа был запол­нен карателями, но они после первых предупреди­тельных выстрелов, должно быть, еще не успели под­готовиться к бою.

    Мы пересекли кустарник, впереди снова оказался костер. У меня были считанные секунды, чтобы при­нять решение. Сзади на высотке — гитлеровцы, слева — засада, впереди — река, отходить некуда, и я тихо, без выстрелов, повел бойцов к реке. Неизвестные лю­ди у костра забегали, засуетились. Их было немного, и, видя, как мы один за другим молча выныривали из мрака, они растерялись, не решаясь открыть огонь: видимо, опасались нарваться на многочисленного про­тивника. Однако едва замыкающий миновал костер, как вслед нам застучали винтовки и автоматы. Я скомандовал: «За мной!», свернул вдоль берега и повел людей под прикрытием перелеска. Огонь врага был неприцельным, и пули шли вслепую, никого из нас не задевая. Внезапно я услышал нервный выкрик: «За мной!», топот ног, шлепанье и плеск воды у се­бя за спиной. Я оглянулся и... о ужас! За мной сле­довало только два отделения — Александра Шлыко­ва и лейтенанта Перевышко. Остальные бойцы бес­порядочно прыгали в воду и барахтались в ней, осыпаемые градом пуль. Заря уже полыхала в пол­неба.

    Это был не отход, а бегство. Может, и я, если бы не было свиста пуль, проявил больше командирской распорядительности — выбежал бы вперед и остано­вил людей, поддавшихся панике, В бою, под огнем, мысль работает с неимоверной быстротой. Там часто не бывает времени для обдумывания принимаемых решений. Но эти условия одинаковы для той и дру­гой стороны. При одинаковом соотношении сил выиг­рывает тот, у кого крепче нервы, у кого четче мысль.

    Я выругался сквозь зубы, но изменить ничего не мог.

    Достигнув противоположного берега, люди бежали прямо под кинжальным огнем противника к лесу. Я повел свою группу выше по реке, нашел переправу из жердочек и, перебравшись на другой берег, послал бойца в лесок, куда убежали наши бойцы, чтобы найти и вывести их нам вслед, вверх по Суле. Оглядывая местность и прикидывая, куда укрыться, я заметил какое-то движение в кустах: там оказались люди, во­семнадцать наших бойцов, и среди них шестерка фу­ражиров, благодаря которой мы потеряли решающие сорок минут времени. Я приказал им следовать за нами.

    Обойдя деревушку, приютившуюся на берегу, мы углубились в лес. Со мной теперь находилось не боль­ше половины бойцов отряда. Мы прошли вверх по Су­ле около трех-четырех километров, Река дальше раз­делялась на три рукава. Уходить отсюда было нельзя, потому что люди, в случае их обнаружения, дойдя до этого разветвления, не знали бы, по какому прито­ку им следовать. Было уже совсем светло. Справа и слева в деревнях раздавались отдельные выстрелы. Это встревоженные стрельбой полицейские давали о себе знать, опасаясь прихода партизан в их деревни. Пришлось замаскироваться с оставшимися людьми в редком кустарнике и ждать вечера.

    Я чувствовал себя отвратительно. Мы прошли бо­лее трехсот километров, ускользая от встречи и сты­чек с противником, охраняя драгоценные боевые сред­ства, уложенные в наших рюкзаках. И вот, достаточ­но было какому-то паникеру крикнуть: «За мной!» и прыгнуть в воду, чтобы погубить людей, с таким тру­дом отобранных и обученных, потерять взрывчатку, драгоценное питание к рациям,— все!

    Бойцы сгрудились поодаль, никто ко мне не под­ходил.

    Вероятно, я был в этот момент страшен в охватив­шей меня ярости от так неожиданно прихлынувшего несчастья. Положение наше становилось исключитель­но тяжелым. И здесь, на грани отчаяния, я вспомнил Островского «Как закалялась сталь» и подумал, что и сегодня эта сталь испытывается на стойкость. Уме­реть никогда не поздно, пока мы дышим — надо бо­роться.

    Нас могли заметить полицаи и привести карате­лей, а наши автоматы были замочены, в воде переку­паны боеприпасы. Чем нам было обороняться?

    Вдруг неподалеку от себя я увидел Анатолия Седельникова. Он сидел на полусгнившем стволе когда- то сваленного бурей дерева и, сняв сапоги, растирал больную йогу. «И панике не поддался, и не отстал,— подумал я о нем с чувством командирской призна­тельности,— вот что значит фронтовая закалка».

    Гитлеровцы до вечера не пришли.

    Медленно спускались сумерки июньской ночи. На­до было кого-то посылать на поиски отставших. «Но кого же?—думал я.—Шлыкова? Нельзя, погорячит­ся, жизнь поставит на карту... Нет, чего тут ду­мать!» — решил я и подозвал к себе главного винов­ника всего происшедшего — воентехника Сивуху. Я приказал ему взять двух бойцов, спуститься вниз по течению реки и принять все меры к розыску людей. Воентехник, конечно, понимал, чем могло кончиться невыполнение этого приказания. Предупреждать его об этом не стоило.

    Люди исчезли в наступавшей темноте. Я прива­лился к дереву и полулежа, не шевелясь, подавлен­ный думами о потерянных людях, слышал смутно, как во сне, хлопки отдельных выстрелов.

    Прошло часа два. Голоса людей вернули меня к действительности. Перепачканные, осунувшиеся, мок­рые, бойцы один за другим выходили на полянку. Вс или почти все! Это была необыкновенная удача.

    Я приказал людям построиться и молча повел их в глубь леса, подальше от этих опасных мест. По сторонам то тут, то там постреливали каратели, Мне не хотелось ни с кем говорить о случившемся, но, мысленно перебирая знакомые лица бойцов, я мучи­тельно старался вспомнить, кого же именно среди них нехватало. И не мог.

    К утру мы вошли в северную часть Столпецких лесов. Густые заросли молодого ельника, отсутствие населенных пунктов вокруг и даже следов людей—все располагало к спокойному отдыху. Здесь, на зарос­шей лесной поляне, я остановил свой изнуренный дол­гим переходом отряд, Люди построились по отделе­ниям — подавленные и пристыженные. Я предложил Брынскому доложить о случившемся.



    • Потери?

    • Утонул Гинзбург с вещевым мешком и всем грузом. Как прыгнул в воду, так и пошел ко дну, как топор.

    Гинзбург был из восьмерки Седельникова — инже­нер-строитель по профессии. Высокий, стройный, с рыжими усами. Я возлагал на него большие надежды. Жаль.

    От автора 1

    Часть первая. 197

    Война началась. 197

    1. Война началась 197

    3. Один 201

    7. Следы товарищей 210

    9. Под дулом пистолета 215

    10. Хорошая школа 216

    11. Последние поиски 220

    12. Встреча 222

    2. Ополченская деревня 227

    3. Еще одна встреча 229

    4. Первый удар по врагу 232

    5. Бой 236

    6. Отступление 238

    7. В поисках связи 242

    8. Лапти 243

    Что будет — мы посмотри, а пока видно одно: с ними вы об этом никогда не говорили,— заключил Ермоленко. 247

    10. Кто кого 248


    • Кажется, все,— заявил Брынский.

    • Но лица некоторых бойцов говорили, что чего-то еще нехватает, о чем Антон Петрович не докла­дывал.

    • Ну так что же еще потеряно? Кто знает?

    Ко мне подошел Шлыков и еле слышным голо­сом сообщил, что потеряли еще гитару Саши Вол­кова.

    Я объявил строгий выговор перед строем замыка­ющему; бывшего у меня в это время адъютантом то­варища А. перевел в бойцы. Своим адъютантом на­значил Александра Шлыкова.

    Мы тщательно проверяли батареи питания. Если в них оказывался хотя бы ничтожный процент годно­сти, сушили их на солнце, бережно укладывали. Но много, десятки килограммов этого драгоценного гру­за, который с таким трудом, опасностями, жертвами получали, несли, хранили, мы должны были выбро­сить как бесполезный хлам. Нашу последнюю рацию радисты разобрали и также сушили, и все мы с вол­нением ждали, проявит ли она какие-либо признаки жизни. Потерять последнюю рацию значило остать­ся без связи с Москвой. Тогда придется вернуться к Щербине и просить из Москвы новую радию. Через сутки легкое жужжание возвестило нам, что радио­передатчик будет работать. Можно было двигаться дальше. Но я решил попробовать послать людей на поиски утонувшей в реке рации и обратился к бой­цам с вопросом, кто согласен ночью вернуться для этого на переправу. Руки подняли почти все. Я ото­брал девять бойцов. Командиром назначил Анатолия Цыганова.

    Группа вышла часов в десять, а через два часа мы услышали сильную ружейно-пулеметную стрельбу.

    Стрельба доносилась оттуда, куда ушли мои бой­цы и я уже мысленно стал упрекать себя за то, что послал их.

    К рассвету бойцы вернулись. Цыганов доложил, что группа наткнулась на засаду, устроенную кара­телями на месте нашей дневки в редком сосновом ку­старнике. Все дальнейшие попытки группы пробрать­ся к месту переправы не увенчались успехом.

    Район был наводнен карателями.

    Теперь, наученные горьким опытом, почти лишен­ные радиосвязи, мы стали вдвойне осторожными и уже не рисковали выходить на открытые места иначе, как глубокой ночью.

    Однажды, когда нам предстояло пересечь неболь­шое безлесное пространство и перейти на другую сто­рону железной дороги, мы целый день, до наступле­ния сумерек, лежали на опушке леса, едва смея под­нять голову. Немецкие поезда во время движения не издавали такого грохота, как наши. Более легкие па­ровозики таскали меньшие составы, но зато на зна­чительно большей скорости. Как аккуратные, краси­вые игрушки, поезда бесшумно выныривали из синей дымки сумерек и бесшумно исчезали. В ту и в дру­гую сторону за час пробегало десять—двенадцать со­ставов. Тогда мы еще не знали, что в этих местах оккупанты чувствовали себя в полной безопасности и даже не трудились выставлять охрану; до нас на этом участке произошло всего лишь два крушения.

    Нетрудно представить себе, какое чувство испыты­вали мы, наблюдая, как мчатся мимо нас фашистские варвары. Дубов, лежа возле меня, буквально скреже­тал зубами.

    — Ведь это же наша земля и наша железная до­рога. Почему здесь хозяйничают фашисты?... Перед войной у нас взрывами вспарывали горные хребты и обнажали породы железной руды для ее разработки... Вот бы заложить и сюда такое количество взрывчат­ки, да так рвануть, чтобы содрогнулась земля под Берлином!.. Вы только подумайте: наша земля, наша дорога, и враг использует ее для войны с нами... Я прошу отпустить меня на линию, душу отвести. Иначе... я не знаю, что со мной будет...

    Месяца через два после того, как мы обосновались в новом районе, Дубов начал проситься на операцию в район Слонима. Наши подрывники во главе с Брынским каждую ночь переворачивали поезда на линии Брест—Барановичи. Гитлеровцы вынуждены были пе­реключить поезда с живой силой и наиболее ценной техникой на магистраль Волковыск—Слоним—Бара­новичи. Нужно было нанести удар и по этой магист­рали. И удар был нанесен. За три ночи подрыв­ная группа Дубова из подразделения «отцов» пусти­ла под откос два состава с живой силой и один с са­молетами. Около двухсот пятидесяти человек убитых и раненых, тринадцать разбитых платформ с само­летами — таков был результат этой вылазки комис­сара.

    Рыжик знал, что этими данными ему придется опе­рировать в своих беседах у костра, и поэтому он за­ручился неопровержимыми доказательствами, вплоть до собственноручного письменного показания одного из железнодорожников. Когда наши бойцы возвраща­лись с задания, Иван Трофимович требовал от них точного доклада о результатах крушения.

    Рейд наших «отцов» происходил в конце августа. В это время во многих имениях, восстановленных ок­купантами, был подготовлен хлеб для обмолота. Ду­бов попутно занялся и этим.

    В нескольких местах вспыхнули скирды немолоченного хлеба и были уничтожены огнем.

    Злости у людей было много. На подрыв полотна просились все, как один.

    Но надо было терпеть и ждать, запоминать эти места и после выслать на них подрывников. Следую­щей ночью, после перехода магистрали Барановичи— Минск, пришли Никитин, Горячев и Перевышко. Они заложили в мину пять килограммов тола. Это была почти двойная порция. Состав, мчавшийся на восток на предельной скорости с танками, свалился иод от­кос. На насыпи не осталось ни вагонов, ни паровоза. А позже наши люди пришли на эту дорогу и начали действовать систематически. Движение фашистских поездов через несколько месяцев сократилось здесь ровно в четыре раза.

    В тылу врага, даже при наличии регулярной ра­диосвязи с центром, трудно решать все вопросы через Москву. Часто просто не было времени согласовать то или иное мероприятие. Надо было немедленно прини­мать решение и действовать. И мы действовали, дви­жимые во всех своих делах и поступках чувством от­ветственности перед партией Ленина—Сталина, пе­ред родиной.

    Слушаешь бывало подрывников о выполнении ими задания и думаешь, что вряд ли и сам сделал бы больше. Поблагодаришь их и все же посоветуешь по­думать: нельзя ли в другой раз сделать лучше. Они подумают, и смотришь — следующая операция прове­дена еще более удачно.

    Люди приобретали опыт, становились с каждым днем смелее, сильнее, инициативнее. Такие, как Ду­бов, Рыжик, дед Пахом, учили молодежь житейской мудрости, воспитывали их замечать «мелочи», от ко­торых зависел успех больших дел, и сами, не кичась, учились иногда у молодежи.

    Все мы стремились сделать сегодня лучше и боль­ше, чем вчера, завтра — быстрей и эффективней, чем сегодня.

    Возможно, в этом стремлении мы иногда были же­стоки к себе и к другим. Но мы руководствовались одним желанием — с честью выполнить свой долг перед народом, перед партией.


    7. Последние километры похода
    Глубокой ночью мы пересекли железную дорогу и двинулись на юг — к озеру Червонное, или Князь-озе­ру, в Житковический район, Полесской области. Те­перь нас вело вперед нетерпение. Скорее прийти на место, обосноваться и немедленно начать системати­чески, ежедневно рвать эти красивые игрушки-поезда — рвать и рвать, без конца и без передышки, пока не кончится эта кровопролитная война. Гитлеровцы в своих поездах отправляют тысячи «смертей» для на­ших соотечественников на фронте и в тылу. Каждый подорванный состав — это предотвращение гибели со­ветских граждан, счастье и радость советских матерей, сестер и братьев. В старину у нас говорили так: «Ес­ли убьешь змею-гадюку, сделаешь благо для людей». А мимо нас с шипением и скрежетом проползали де­сятки тысяч ядовитых гадюк, несущих смерть совет­скому народу, и мы имели лишь одно желание — рвать, давить, уничтожать их без остатка. Мы виде­ли, гитлеровцы рвутся дальше на восток к Сталин­граду. Ленинград был в кольце блокады, а нам хоте­лось скорее показать фашистам, что у них нет и не может быть никакого тыла, что каждый гитлеровец на нашей земле ходит у своей могилы.

    Оставалось немного до конечного пункта нашего шестисоткилометрового перехода. Дальше можно бы­ло итти или сплошными лесами в обход Слуцка, или прямо на юг по безлесным, густонаселенным местам. Мы выбрали второй маршрут: хотя он и таил опас­ности, но экономил нам добрую неделю времени.

    В конце июня 1942 года южнее, юго-восточнее и юго-западнее Минска действовало уже немало парти­занских отрядов под руководством ЦК КП(б) Бело­руссии. В районе Опыля весьма активные операции вела бригада имени Ворошилова под командованием И. Д. Варвашени и Ф. Ф. Капусты. Несколько восточ­нее действовало объединение партизанских отрядов, которым руководил секретарь Минского обкома пар­тии товарищ Козлов. Здесь уже целый район находил­ся под контролем партизан — так называемый Любаньский партизанский район. Треугольник Ленино — Житковичи — Старобино служил местом базирования объединения товарища Комарова.

    В районах южнее шоссейной магистрали Москва— Варшава, которыми нам предстояло пройти, фашист­ские гарнизоны и отряды полиции имелись лишь в районных центрах и крупных населенных пунктах, как Старобино, Чудин, Островичи, Ленино. Гитлеров­цы не рисковали передвигаться от одного пункта к другому иначе, как только крупными подразделения­ми. Большинство деревень считалось «нейтральными». Оккупанты иногда бывали в них днем, а партизаны почти каждую ночь. Понятие «нейтральные» деревни в сорок втором году имело там и то значение, что ок­купанты не творили в этих населенных пунктах осо­бых безобразий во избежание массового ухода насе­ления в лес. Только значительно позже, когда многие из этих населенных пунктов были объявлены совет­скими, гитлеровцы стали беспощадно расправляться со всеми жителями, приравнивая их к партизанам.

    Несмотря на то, что в этих районах были сосредо­точены большие партизанские силы, наш приход имел важное значение. Многие партизанские формирования еще не овладели искусством сбрасывать под откос фашистские поезда, были бедны подрывной техникой и специалистами этого дела. Кое-кто ограничивался тем, что укреплял оборону в лесу, и это выставлял своей заслугой. Мы со своими подрывными средствами, с подвижной тактикой и умением наносить удары по главным магистралям не только подкрепляли силы народных мстителей, руководимых Центральным шта­бом партизанского движения, но и способствовали более быстрому освоению техники подрыва железно­дорожных коммуникаций гитлеровцев и других объек­тов противника, работавших на обеспечение враже­ской армии.

    Квалифицированные саперы из нашего соединения и других авиадесантных частей использовались в ка­честве инструкторов по подрывному делу во многих партизанских отрядах, руководимых партизанским штабом и ЦК КП(б) Белоруссии.

    В районе Несвижа мы разделили половину от­ряда на боевые пятерки и, снабдив толом, разослали их на железные дороги. Место встречи наметили по карте вблизи от будущей нашей базы на реке Лани.

    У нас по-прежнему не было географических карт впереди лежащих районов. Но река Лань, впадающая в Припять, здесь брала свое начало. Поэтому люди, разосланные отсюда, всегда могли возвратиться к истоку реки и дальше спускаться вниз по ее течению. Ниже местечка Хворостов, на характерном изгибе ре­ки, в определенные числа и часы должны были заго­раться условленные сигналы, выложенные из костров, возле которых мы должны выставлять посты для встречи подрывников.

    Автомагистраль Москва—Варшава мы пересекли юго-западнее Слуцка. Рассвет застал нас почти у са­мой дороги. За несколько километров впереди синели массивы лесов. Но требовалось не менее двух часов, чтобы добраться до них, а перед нами было еще боль­шое поле, за которым у самого леса виднелось какое- то селение. Обходить его — значило потерять лишний час времени, а то и больше.

    Позади нас появилась какая-то женщина, к ней подбежал Антон Петрович Брынский. Женщина охот­но дала все нужные сведения. Перед нами было ме­стечко Островичи, в нем стояли только полицейские— человек пятьдесят. При мне оставалось тридцать два человека, один ручной пулемет, пять автоматов, у остальных винтовки. Я приказал приготовить оружие и повел людей прямо через местечко.

    Мы пересекли его почти в самом центре. Женщи­ны, выгонявшие коров на пастбища, смотрели на нас с перепуганными лицами. Одна пожилая белоруска ловким и быстрым движением палки указала на боль­шое здание. Когда мы подошли ближе, несколько мужских фигур в белом выскочили из дома и скры­лись в кустарнике, за огородом. Это островическая полиция, застигнутая врасплох, разбегалась в натель­ном белье из своей казармы. Но у нас не было вре­мени с ней связываться. Мы прошли местечком без выстрела и углубились в большой лес, начинавшийся сразу же за околицей.

    Через сутки мы уже шли по сплошному лесному массиву, огибая Чудин, в котором было много поли­ции и человек тридцать гитлеровцев. Как и под Моло­дечно, оккупанты производили здесь массовую поруб­ку и вывозку леса. Узкоколейная ветка соединяла район лесозаготовок с Ганцевичами, где проходила ширококолейная дорога с Барановичей на Лунинец.

    Мы подошли к огромным штабелям леса за час до заката солнца. Лесозаготовители уже разъехались по деревням. Перед нами были тысячи кубометров пре красной строевой древесины. Рядом стояло с десяток вагонеток, полунагруженных бревнами. Все это бо­гатство должно было уйти в фашистскую Германию или на фронт для возведения гитлеровской армией дзотов и бараков. Оставлять было нельзя. Приказал сжечь. Сухие смолистые бревна вспыхнули, как без­дымный порох. Через полчаса штабеля леса и ваго­нетки представляли один огромный костер.

    До Чудина было около пяти километров. Бойцам стало весело: «Пусть фашисты полюбуются пожаром Погасить его им не удастся».

    Спустя час мы были на небольшом хуторе. Ко мне подошел пожилой белорус и сообщил, что на соседнем хуторе гуляет на свадьбе комендант чудинской полиции и что с ним только двое или трое поли­цейских,— не пожелаете ли, мол, заняться ими? До хутора было около километра, незаметно подойти к нему можно было только с другой стороны. «Поте­ряешь больше часа времени, наступит темнота. Убе­гут, все равно не поймаешь. А, чего доброго, поте­ряешь еще кого-нибудь из своих бойцов», — подумал я и решил этим не заниматься. Но дядька дальше рассказал, что рядом с хутором, в бывшем погранпункте, расположена молочарня и что туда завезено десять тысяч штук папирос для обмена населению на яйца и масло.

    У нас уже дня три назад кончилось курево. Ребя­та курили дубовые листья. А молочярня, видимо, при­носила гитлеровцам немалую пользу, раз они пустили в ход даже такой дефицитный материал, как табак. Тем не менее я заявил гражданину, что такие пустяки нас не интересуют, и вывел людей с хутора той же тропинкой, по которой мы пришли.

    К молочарне мы подошли лесом. Хозяина и неда­леко гулявших полицейских всполошил остервенелый лай собаки. От хаты, в которой гуляли на свадьбе полицейские, раздалось с десяток выстрелов из двух винтовок. Но полицейские, сделав три-четыре выстре­ла на лай собаки, начали стрелять в разных направ­лениях. Было очевидно, что они не подозревали о присутствии партизан и стреляли «на всякий случай», для острастки.

    Несколько тысяч штук яиц ребята просто перебили на цементном полу бывшей пограничной таможни. Огромную яичницу залили тонной сметаны и сли­вок, Вместо соли посыпали песком. С собой взяли не­сколько ведер сметаны, большую корзину яиц и около десяти килограммов свежей рыбы. Папирос в наличии оказалось немного. Остальные, как «валютный фонд», были припрятаны отдельно заведующим молочарней. После допроса его Сашей Шлыковым папиросы по­явились. Вместо нашей расписки в «получении» и уничтожении продуктов, операция была завершена подпиской, взятой от заведующего в том, что он боль­ше не будет работать по снабжению гитлеровцев мас­лом и яйцами.

    Пока часть людей производила эту «боевую опе­рацию», Садовский и Перевышко с пятеркой бойцов разгоняли свадьбу с участием полицейских властей. Я дал на это десять минут времени. Филипп Яковле­вич с тремя бойцами пошел в обход хаты. Но темпе­раментный лейтенант не выдержал. Гости сидели во­круг свадебного стола перед окном и были хорошо освещены настольной лампой. Кроме полицейских, за столом сидел местный лесничий и еще какие-то чи­новники. Перевышко дал очередь по гостям и винным бутылкам прямо через окно с расстояния сорока — пятидесяти метров. Результатов он не увидел — раз­битая лампа погасла. Раненный в руку комендант по­лиции сбежал вместе с Остальными полицаями.

    Утром у нас был хороший завтрак.

    Дальше пошли болотистые леса, редкие населен­ные пункты. Мы решили итти днем.

    На следующий день уничтожили еще одну молочарню. Машины поломали, «трофеи» сколько можно унесли, помещение подожгли. Нашим хлопцам такая «война» стала очень нравиться, и они уже успели раз­ведать, что «главные силы» противника находятся в селе Пужичи, километров за пятнадцать впереди. Наи­более смелые начали забрасывать удочку, чтобы им разрешили напасть и на этот «укрепленный пункт».

    В Пужичах, как мы узнали от местных жителей, оккупанты оборудовали целый завод по переработке молочных продуктов. Туда сносились и свозились мо­локо и яйца со всего района. Любители полакомиться сметаной расписывали мне этот завод и план опера­ции во всех деталях. Но мои мысли были заняты дру­гим. Двое суток мы шли днем, прямо через деревни, забрасывая свой путь окурками дрянных немецких сигареток. Если гитлеровцы и полиция из Чудина вы­ехали вчера около обеда, то с часу на час они долж­ны были появиться у нас на «хвосте» и обстрелять нас вдоль дороги с тыла или устроить нам засаду впереди, Мы рисковали оказаться в таком положении, что сметана только и годилась бы «смазывать пятки».

    «Нет! Довольно баловаться, — сказал я себе. — Потешились и хватит».

    До Пужичей оставалось не более километра. Из-за поворота нам навстречу выехал человек на хорошей верховой лошади. Расспросили его. Он заявил, что немцев в деревне нет. Тип был явно подозрительный. Но его отпустили, и он поехал своей дорогой.

    Время подходило к полудню. Мои хлопцы уже по­тирали руки, готовясь к очередной «атаке», но я, не говоря ни слова, повернул с дороги в густой кустар­ник и, пройдя с полкилометра вдоль дороги назад, приказал расположиться на дневку, установив тща­тельное наблюдение за дорогой. Некоторые попробо­вали «позондировать» почву насчет того, чтобы пере­нести привал в Пужичи. Антон Петрович, как всегда, выступил с ходатайством, но я настоял на своем. На­строение у ребят было испорчено. Мне нездоровилось, и я прилег передохнуть.

    Меня разбудили не более как через двадцать минут.


    • По дороге мимо нас только сейчас проехало на Пужичи пятьдесят гитлеровцев-велосипедистов! -- до­ложил мне Брынский.

    Я немедленно поднял людей и повел их в более глухое место за болото.

    А из селения в это время высыпало на облаву око­ло ста полицейских, прибывших из Ленино.

    Каратели, надо полагать, были поражены. Как же так? Два дня шли партизаны совершенно открыто, лакомясь сливками и сметаной, подошли вплотную к целому сметанохранилищу и исчезли... Тридцать два человека с тяжелыми вещевыми мешками не иголка.

    Несколько раз полицаи возвращались и рассмат­ривали, куда повернули наши следы. Они сравни­тельно быстро нашли место, где мы свернули с до­роги. Но они не сразу могли додуматься, что мы вер­нулись в тот же кустарник, мимо которого прошли дорогой.

    Гитлеровцы начали цепью прочесывать лес и ку­старник вокруг деревни. Мимо нас они прошли в двадцати метрах уже незадолго до заката солнца. Но мы умели правильно выбирать место и хорошо маски­роваться.


    • Ну, как, хлопцы, насчет яиц и сметаны? — спросил я с наступлением темноты, построив людей для дальнейшего движения.

    • Да, здесь бы нам дали сметану, — ответил за всех Миша Горячев.

    Мы тихонько обошли Пужичи, Хворостов и за ночь сделали около тридцати километров, без дороги, по сырой, вязкой почве. Утром остановились на привал рядом с маленьким хуторком, расположенным в двух километрах западнее Новины.

    Два небольших деревенских домика стояли от нас в семидесяти метрах. В окно на пришельцев посмат­ривали хуторяне, Один из бойцов забежал в хату за солью. Хозяйка, отпуская соль дрожащими руками, умоляла бойца, чтобы мы немедленно уходили.

    Боец доложил мне о разговоре с хуторянкой. Мы снялись и начали опушкой огибать домишки. Справа тянулся густой кустарник, метров за сто слева — до­рога с Пужичей на Новины. Шли по краю огородов. Как обычно, я шел впереди, остальные цепочкой сле­довали за мной.

    Др-а-ах!.. — раздался залп справа из несколь­ких винтовок.

    Стреляли из-за небольшого куста, с расстояния не более двадцати метров, но пули никого из нас не за­дели, Наши пять автоматов и пулемет покрыли куст очередями. Два полицая остались на месте, другие разбежались. Как оказалось, эти пять или шесть поли­цейских находились в одной из хат, где наши хлопцы одолжили соль, они нас видели из окна, но не решились обстрелять потому, что вторая хата принадлежала семье полицая и могла быть нами уничтожена.

    Поэтому полицейские сопроводили нас чуточку дальше и обстреляли около дороги, на которой ожи­дали партизан полсотни полицаев с двумя пулеме­тами, вышедшие вслед за нами из Пужич рано ут­ром. Эти шесть человек были посланы в разведку, но прежде чем доложить — решили отличиться.

    На тридцатый день пути, имея на своем счету тридцать два пущенных под откос вражеских эшелона, мы прибыли к озеру Червонное, на новое место бази­рования, Можно было только удивиться, что все мы пришли на место живые и здоровые: ни у кого ни простуды, ни грыжи, ни даже растяжения сухожи­лий, — борьба делала человека крепче железа и вы­носливей лесного зверя.

    В Москву была дана радиограмма об окончании перехода и выборе района базирования. Из Москвы поздравили нас с успешным завершением трудного шестисоткилометрового марша в тылу врага и обеща­ли в ближайшие дни выслать питание для рации, взрывчатку и другое необходимое для действий отря­да в новом районе.

    Находясь в подчинении высших армейских орга­нов, имея оперативную связь с Москвой, мы, москви­чи-десантники, по существу представляли собой что- то среднее между партизанским соединением и авиа­десантной частью Красной Армии, У нас не приме­нялся целиком армейский устав внутренней службы и боевой устав, но систему управления и тактику дей­ствий мы устанавливали у себя приказами и распо­ряжениями, исходящими из штаба соединения. У нас немало было кадровых командиров Были техники и саперы — специалисты подрывного дела. Вся наша структура была более оперативной и пригодной для больших и малых переходов по тылам врага. Мы не разрешали нашим бойцам и командирам обрастать семьями.

    Бойцам и командирам запрещалось жениться или приводить жен в расположение наших подразделений. А если по необходимости приходилось вывозить семьи из деревень в лес, — они помещались в специальных так называемых семейных отрядах.

    В сорок втором году в Пинской области были пре­красные боевые подразделения, умело сражавшиеся с фашистскими оккупантами и наносившие им боль­шие потери. Бригада имени Ворошилова имела даже орудия, танкетки и небольшую группу кавалерии. Из маленьких групп выросли бригада имени Шиша во главе с молодым офицером — ленинградцем Мишей Герасимовым, отряд Воронова, которым командовал Петрович. Были отличные боевые подразделения в соединении Василия Ивановича Козлова. Взаимо­помощь и координация действий лежали в основе от­ношений между этими отрядами.

    Еще в начале июня сорок второго года, под Вилейкой, мы встретились с представителями местных партизанских отрядов «Мститель», «Борьба», отряда «Дяди Васи». Снабдили их взрывчаткой, арматурой, противотанковыми минами и проинструктировали по технике минирования, Такую же помощь мы оказы­вали бригаде имени Ворошилова, отряду имени Ши­ша, отряду Петровича и другим.

    Крушения вражеских эшелонов, которые устраи­вались нашими подрывниками, наглядно показали эффективность этого метода в борьбе с противником, Лучшие из местных партизанских соединений пере­ключались на подрыв фашистских поездов. Дело до­шло до того, что на железной дороге Пинск — Калинков и чи работать стало «тесно». Между нашими под­рывниками и любаньскими партизанами стала уста­навливаться очередность в проведении операций на дорогах. Проходившая в этом районе линия Старуш­ки—Бобруйск была полностью выведена из строя.

    Когда-то в обиходе слово «партизанить» означа­ло — своевольничать, нарушать принятый порядок, пренебрегать дисциплиной. За годы советской власти это слово почти вышло из обихода нашей жизни. Планомерный порядок нашей работы в условиях побе­дившего социализма ликвидировал мелкобуржуазную стихию, не оставил места для своевольного кустарни­чества и распущенности, которую часто и называют «партизанщиной».

    Ничего общего с этой «партизанщиной» не имело славное партизанское движение в годы Великой Оте­чественной войны, подчиненное разумному руковод­ству на основах строжайшей партийной и военной дисциплины. Именно эти качества и характеризовали борьбу наших подразделений. Новый советский со­циалистический человек по-новому и вел себя в на­родном движении. Он враждебен по своей природе лю­бому проявлению анархической распущенности. Были ли исключения? Очень редко, причем такие случаи вы­зывали сильное возмущение среди наших бойцов.

    Командир одного партизанского отряда при встре­че с нами выпросил у нас несколько десятков кило­граммов взрывчатки для минирования шоссейной до­роги, идущей из местечка Старобино до местечка Ле­нино. Здесь дня через три-четыре должны были про­следовать гитлеровцы на автомашинах. Мое предло­жение заминировать эту дорогу при помощи наших подрывников командир отклонил.

    — Мы и сами можем поучить ваших инструкто­ров, — сказал он заносчиво.

    Дня через три, рано утром, на дороге послышался взрыв. Мы ожидали, что вслед за этим начнется пере­стрелка, так как командир, получая у нас взрывчат­ку, говорил, что сразу же за взрывом его отряд из заса­ды перестреляет уцелевших гитлеровцев, как куропа­ток. Но перестрелки не последовало. Мы послали на место взрыва своих подрывников и установили, что ми­на была поставлена неправильно. На ней подорвалась только крестьянская корова. Гитлеровцы же спустя не­сколько часов благополучно проехали по этому месту.

    Вскоре этот же командир предложил нам провести совместную операцию по подрыву железнодорожного моста. Он заявил, что может дать для этой операции семьсот человек, и страшно был удивлен, когда наши подрывники попросили у него значительно меньше.


    • Да как же вы можете взорвать мост с несколь­кими десятками людей, если говорите, что с семьюста­ми этого не сделать? — недоумевал он.

    • Если мы соберем столько народу,— отвечал ему Дубов, — то мы их не сможем провести к мосту скрытно. Обнаружить себя на подходе к мосту — зна­чит дать возможность оккупантам подбросить войско и сорвать нашу операцию по подрыву моста.

    Взяли мы все же только шестьдесят человек, но по дороге больше половины разбрелось по деревням к родным и знакомым.

    Наши бойцы во главе с Дубовым, наподобие запо­рожцев, группой составили письмо этому командиру: «Как же ты, такой-этакий, думаешь бить гитлеровцев без элементарной воинской дисциплины в твоих под­разделениях?..»

    Но таких отрядов в Белоруссии было немного. Одно дело партизанщина, другое — инициатива, на­ходчивость, смекалка — черты, присущие командирам и бойцам Красной Армии.

    Для монтирования мин на месте, для ремонта ору­жия, которое ломалось и портилось иногда при вы­броске, мы создали на центральной базе мастерскую.

    У нас были вспомогательные базы, склады продо­вольствия и фуража, пекарни, госпитали, бани. Наше­му примеру следовали и другие партизанские соедине­ния. В сорок первом году в лесу баня была диковин­кой. А в сорок третьем в Брестской области не было партизанской бригады, не имеющей своей бани, пе­карни, мастерских.

    У нашего народа неисчерпаемый запас творческой энергии. Стоит только ее пробудить, и во всяком деле найдутся инициаторы-энтузиасты. Так, в нашей ма­стерской были изготовлены первые взрыватели замед­ленного действия, неснимаемые мины и другие, снаря­ды, которыми пользовались десятки местных парти­занских отрядов. Были и такие товарищи, которые вручную, без станков и каких-либо приспособлений, делали почти полностью автоматы.

    1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   20

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Приток партизан в наши отряды значительно усилилсяГ. Линьков война в тылу врага