• 13. Приключение «лесного человека»
  • 14. Удар Шлыкова и Телегина
  • 16. Акт возмездия вместо кинокартины
  • 18. Партизанское движение на подъеме Мне принесли письмо от Дубова, и я его расшиф­ровал.



  • страница12/20
    Дата14.01.2018
    Размер7.73 Mb.

    Приток партизан в наши отряды значительно усилилсяГ. Линьков война в тылу врага


    1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   20

    12. Мина Авраама Гиршельда
    Наши неснимаемые мины причиняли гитлеровцам много хлопот. Взрывать эти мины с расстояния было невыгодно, так как производимое взрывом разруше­ние полотна требовало потом большой восстанови­тельной работы и задерживало движение на не­сколько часов. Поэтому жандармы и администрация железных дорог искали способов извлечения этих мин без взрыва. Требовались не только специалисты, но и охотники для опасных экспериментов, а их, ви­димо, не находилось.

    И вот однажды в районе станции Микашевичи на глазах у наших подрывников одна наша «неснимаемая» мина была снята, Впоследствии нам удалось установить интересные подробности этой фашистской операции.


    * * *
    В Ленинском районе Пинской области гитлеровцы арестовали все нетрудоспособное еврейское населе­ние, вывезли в один из лагерей смерти и поголовно уничтожили. Трудоспособных мужчин евреев они со­брали в спецлагерь в Слониме и заставили работать в мастерских по специальности. Работавшим в ма­стерских было заявлено, что их семьи отосланы в По­знань, где они будут находиться до конца войны. Среди многих других в слонимском еврейском лагере работал часовщик Гиршельд Авраам. Ему не было работы по его специальности, его гоняли на земля­ные работы по ремонту железной дороги и шоссе.

    Как-то утром Гиршельда не послали на работу, а позвали в комендатуру и на завтрак подали кусок на­стоящего белого хлеба и кофе с молоком. Авраам насторожился. «Что-то гитлеровцы задумали сделать со мной неладное, раз начали кормить по-человече­ски»,— подумал он и не ошибся. После завтрака при­шли фашистский фельдфебель с железнодорожным жандармом и начали с ним разговаривать по-хорошему, расспрашивая о том, насколько он компетентен в электротехнике. Гиршельд заявил, что он может раз­бираться в электротехнических схемах, и если ему и его семье будут созданы нормальные условия жизни, то он готов оказать услуги в этой области.

    Гитлеровцы обещали учесть просьбу Гиршельда и попросили его последовать за ними. Выйдя из ко­мендатуры, они повели его вдоль полотна железной дороги. Впереди шел жандарм, сбоку фельдфебель. Неподалеку показался часовой с красным флажком в руках. Жандарм остановился и о чем-то спросил часового. Тот указал рукой на рельс.

    — Ну вот что, гражданин Гиршельд,— обратился жандарм к еврею,— у нас к вам такое поручение: здесь под рельсом стоит неснимаемая мина. Она по­строена на электротехническом принципе. Вы должны попытаться ее снять. Если вам это удастся, то мы в ближайшее время возвратим вашу семью, и вы буде­те свободно жить с ней, как и раньше, в своем ме­стечке. Ну, а если не снимете, то ваша семья вам бу­дет не нужна. Надеюсь, вы меня поняли?



    • Да, я вас вполне понимаю,— ответил Гиршельд жандарму, покрываясь холодным потом.

    • В таком случае можете приступать к делу, только дайте нам предварительно отойти в сторону. Вон видите — выступает песчаный бугорок под рель­сом между шпалами? — жандарм указал рукой.

    Гиршельд молча кивнул головой.

    • Это и есть замаскированная мина, о которой идет речь.

    Три гитлеровца зашагали дальше по шпалам. Гиршельд остался на месте. Он стоял над миной ч размышлял: «Кто же мог поставить эту мину, если не партизаны? А поставили они ее не за тем, чтобы снял Гиршельд»,— мелькнуло у него в голове.

    • Ну, что же делать? Подойти, дернуть за про­водки и взлететь на воздух? Но тогда уж наверно немцы расстреляют Эдика, Эму и жену, а снять — это значит совершить предательство,— шептал про себя Гиршельд, продолжая стоять в нерешительности.

    Гитлеровцы уже отошли на пятьдесят—шестьде­сят метров и наблюдали, что собирался делать и как вел себя обреченный.

    • Нет, я думаю, ничего не выйдет,— сказал фельдфебель,— он попросту трусит. Напрасно вы на­звали мину неснимаемой...— После небольшой паузы он добавил: — Вы очень многое ему пообешяли, ведь его семья уже расстреляна.

    • Не все ли равно, расстреляна или нет? А почему не пообещать человеку в сто раз больше того, чем мы располагаем, если он уже выкупил билет на тот свет?

    • Вы думаете, что он взорвется при снятии мины?

    • Почти уверен. Мы потеряли уже двенадцать человек самых опытных саперов на снятии таких мин.

    • Однако пора. Он что-то очень долго медлит.

    • Господин Гиршельд, приступайте к работе! Мы вас ждем2.

    Авраам все же решил попробовать снять мину. За такое решение говорило два довода. Первый состоял в том, что мина уже противником обнаружена и, следо­вательно, крушения поезда на ней не произойдет. В крайнем случае они могли ее просто подорвать, за­сыпать землей воронку, поставить новый рельс. Вот и все. Это уж не такой большой труд.

    Второй довод говорил, что если бы мину уда­лось снять, ее нельзя уже было назвать неснимаемой. Это доказало бы, что в конструкции мины имелись дефекты, которые партизаны должны устранить. В противном случае рано или поздно гитлеровцы и без Гиршельда освоили бы технику снятия такой ми­ны, и это было бы выгодно для них и невыгодно для партизан.

    Гиршельд решительно подошел к мине и начал ее осматривать. Но осматривать было нечего. Видны были только скрученные проводки, перекинутые че­рез рельс. Все остальное было скрыто под песком. Гиршельд начал с большой осторожностью оголять мину.

    Два часа возился Авраам около мины. Два часа сидели три гитлеровца в ожидании взрыва, но взры­ва не последовало. Мину Гиршельд снял. Он отделил электродетонатор от тола и отложил его в сторону. Спрессованные брусочки взрывчатки были теперь со­вершенно безопасны.



    • Господин фельдфебель и господин жандарм могут подойти теперь сюда! Мина обезврежена, — крикнул Авраам гитлеровцам.

    Оккупанты осторожно подошли к Гиршельду. Жандарм сказал:

    — Гут, Гиршельд, гут. Вы будете инструктор наш сапер.

    Гиршельд промолчал.

    На этот вечер Гиршельду был дан обед, положен­ный фашистскому солдату. Авраам впервые за по­следние два месяца пообедал по-человечески.

    «Инструктор наш сапер»,— звучали у него в голо­ве слова жандарма. «Что же делать? Как дальше быть?—-думал Гиршельд,—Мина оказалась вполне снимаемой. Нужно только, не трогая ее с места, пе­ререзать один из проводков, соединяющих детонатор с батарейкой. Правда, пока до этого доберешься, можно взлететь на воздух. А для того, чтобы сделать мину действительно неснимаемой, нужно добавить еще одну батарейку и сделать проводки двойными — гак, чтобы при малейшем натяжении любого из про­водков происходил взрыв».

    Прошло три дня. Гиршельда кормили пайком, по­ложенным для рядовых гитлеровцев. Но семьи, как было обещано ему, не вернули.

    Вечером на третий день Гиршельд стоял на улице около своей квартиры. Мимо проводили евреев, вы­гоняемых на земляные работы. Гиршельд заметил, как один его старый знакомый отвернулся, не отве­тив на приветствие.

    «Значит, товарищи знают все. Они считают этот поступок предательским, и по-своему они правы»,— с горечью подумал «инструктор».

    Но вот у одного из проходивших евреев выпал из руки какой-то грязный катышек. Авраам чуть не крикнул, но во-время спохватился. А когда прошли невольники и конвоиры, Гиршельд оглянулся по сто­ронам, Сердце болезненно забилось. В руке у него оказалась скомканная записка.

    Гиршельд быстро вбежал в комнату и дрожащи­ми пальцами стал развертывать грязный комочек. За­писка была написана простым карандашом на куске оберточной бумаги.

    «Дорогой Авраам!.. Ты, кажется, поступил на службу к гитлеровцам, и тебя за это начали кормить по-человечески? Но мы тебе не завидуем. Твой посту­пок мы расцениваем как прямое предательство... Кстати, знаешь ли ты, что все наши семьи расстре­ляны?..

    Д а в и д».

    Гиршельд выронил из рук записку. В сердце об­разовалась пустота. В сознании появилось безразли­чие ко всему окружающему, в том числе к собствен­ной жизни. Потом он вынул из кармана заготовлен­ное ранее письмо, сделал на полях приписку каран­дашом и вышел на улицу...

    На другой день Гиршельда опять увидели на ли­нии железной дороги вместе с гитлеровцами. Он шел впереди и оживленно разговаривал с лейтенантом технических войск. За ними шагали уже знакомые на­шим подрывникам жандарм и фельдфебель, а позади них два сапера.

    Около заложенной под рельсы мины Гиршельд остановился и приступил к работе. Лейтенант и два сапера оказались людьми очень смелыми. Они нагну­лись над миной и внимательно рассматривали каж­дую деталь, освобождаемую Гиршельдом из-под песка. Когда мина была уже полностью отрыта, то, по при­глашению Гиршельда, к саперам подошел и жандарм.

    И в тот же момент раздался сильный взрыв. Из шести человек уцелел один только фельдфебель, ко­торый наблюдал за обезвреживанием мины с почти­тельного расстояния.


    * * *
    Мне хорошо был известен случай снятия мины без взрыва и случай, когда при снятии мины вместе с евреем-инструктором погибли четыре гитлеровца.

    Неясны были подробности.

    Прошло с неделю после этого второго случая, Мне передали пакет от неизвестного человека. Я распеча­тал. Это было большое письмо Гиршельда с изложе­нием трагических обстоятельств своей жизни при гит­леровцах и того, почему и как он обезвредил неснимаемую мину в районе станции Микашевичи. Тут же в письме была набросана схема, показывавшая, что нуж­но сделать, чтобы наша мина стала действительно неснимаемой. В приписке, сделанной карандашом, стоя­ло: «Клянусь прахом моей семьи, что убийцам больше не удастся заставить меня снимать ваши мины».

    ...Мы проверили схему Авраама Гиршельда. Она оказалась правильной.


    13. Приключение «лесного человека»
    Александр Шлыков, Михаил Горячев, Леонид Ни­китин, Яша Кулинич и другие дежурили на болоте, ожидая очередной самолет из Москвы. В ту ночь вместе с грузом летели к нам опытные радисты, а в грузовых мешках — приборы для мощной радио­станции, работающей на бензиновом двигателе.

    По мере приближения условленного времени, по­вышалось напряженное состояние моего «аэродром­ного» персонала.

    Руководивший приемом самолета Шлыков, достав из кармана часы, осветил их карманным фонариком.


    • Ну, ребята, по местам,— скомандовал он,— обя­занности свои вы знаете? Повторяю: зажигать хворост только по моему сигналу. Но к воздуху при­слушиваться всем. Соблюдать полную тишину, а то, чего доброго, пролетит стороной. При появлении са­молета смотрите метров на тридцать ниже плоско­стей и хорошенько замечайте, куда будут опускаться люди или мешки. Главное, засекайте направление и запоминайте место, кто где стоит.

    Зачавкала грязь под ногами, невидимые люди бы­стро прошли к своим поленницам. На поляне водво­рилась мертвая тишина. В таких случаях встречав­шие самолет соревновались на то, кто больше про­стоит не шевелясь.

    • Самолет! — первым раздался в темноте голос Миши Горячева.

    Действительно, в тихом ночном воздухе слышался какой-то инородный шорох, напоминавший звук бьющейся о стекло большой мухи или шмеля. Шорох заметно нарастал и превращался в урчание зверя.

    Звук самолета доносился с востока, а по быстро­те его нарастания нетрудно было определить, что он шел прямо на костры. Вот он уже недалеко. Хорошо слышен не только рокот моторов, но и тонкий метал­лический звон, издаваемый вибрацией дюраля.



    • Сигнал! — подал команду Шлыков.

    Пять костров почти одновременно вспыхнули и об­разовали фигуру светящейся буквы «Г» с точкой.

    На темном фоне неба показался силуэт самолета. Через секунду послышалось два отдельных выстрела, и в воздухе протянулись две ярко-зеленые линии: од­на на запад по направлению на костры, другая, пер­пендикулярно ей, на север.

    Все в порядке. Ответный сигнал получен — значит свои.

    Самолет не дошел до костров метров двести, ког­да послышались глухие хлопки. Под плоскостями на­чали вспыхивать темно-серые облачка и расплываться в разные стороны.

    Судя по количеству сброшенных парашютов, мож­но было заключить, что экипаж опытный и решил выбросить весь груз и людей с хода.

    Так и есть. Вот самолет развернулся и пошел на восток, а над кострами покачал плоскостями. Эго означало:

    «Всего хорошего! До встречи в Москве!..»

    На поляне встречающие перекликались с призем­лившимися гостями:



    • Эге-ге!.. Как?.. Это ты?..

    • Да, да!.. Здесь!..

    • Идите сюда, на костры!..

    Затем послышалось обычное: «Пропуск?.. Па­роль?..» На этот раз, кажется, кричали «Николай» и «Невель».

    К костру подошли три молодых парня в десант­ных куртках, с автоматами на плечах.



    • Вас ведь должно быть четверо? — обратился Шлыков к парашютистам.

    • Да, четверо,— ответил один из них — Но чет­вертый остался помочь экипажу побыстрее вытолк­нуть мешки. Не беспокойтесь, он должен быть где-то здесь.

    Но свист и голоса встречавших, доносившиеся из отдельных углов поляны, указывали на то, что чет­вертый еще не обнаружен. Через несколько минут к костру начали подходить встречавшие, неся на пле­чах извлеченные из мешков грузы, и, уходя за сле­дующей порцией, продолжали выкрикивать в темно­ту: «Эге-ге! Сюда!» Ответного голоса не было.

    Через полтора-два часа весь груз и люди были у костра. Нехватало одного парашютиста.



    • Ну, давайте перекурим,— сказал Шлыков, присаживаясь к костру,— а потом будем перетаски­вать грузы на Ольховый остров.

    • Давайте сначала познакомимся,— предложил один из гостей.— Меня зовут Семеном. Это вот,— он указал на своего соседа, — Женька Петров, а тот, что угощает вас московской папиросой, Николай Пичугин.

    • А тот, четвертый?

    • Тот ваш старый знакомый,— парашютист улыб­нулся, помедлил и сказал: — Телегин.

    • Валька?! — Шлыков вскочил со своего места и застыл в какой-то неестественной позе. Его лицо, освещенное пламенем костра, побледнело.

    • Да чего вы волнуетесь, не понимаю, право,— продолжал Семен.— Он же еще в первом десанте Ба­ти был. Столько рассказывал про ваши лесные ски­тания...

    • Вот потому-то... — невнятно проговорил Яша Кулинич,— он же «лесной человек»...

    Это было понятно только старым десантникам и Шлыкову. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, оче­видно принимая какое-то решение. В растерянности начал прикуривать горящую папиросу. Затем обра­тился к товарищам:

    • Вот что, ребята: заканчивайте курить и при­ступайте к переноске груза, а мы с Кулиничем отпра­вимся на поиски, Ты, Михаил,— повернулся он к Го­рячеву,— останешься за старшего. Гостей проведешь в штаб.— И, поправив на плече автомат, зашагал в темноту.

    Часов в девять утра, как обычно, адъютант докла­дывал мне очередные дела. В то утро ко мне вошел Горячев,

    • Телегина все еще не нашли? — спросил я.

    • Такого разве скоро разыщешь, товарищ коман­дир,— ответил Горячев.— Он сутки вокруг лагеря бу­дет крутиться и не найдет,— такой уж человек.

    • «Лесной»?

    • Точно.

    Шлыков и Кулинич возвратились на базу только на четвертый день к вечеру, вконец измученные, го­лодные и... одни.

    Валентин Телегин вторично пропал без вести и на этот раз при таких необычных обстоятельствах. Про­шло две недели. Все мы, даже сильно похудевший Шлыков, почти смирились с мыслью, что Валентин погиб где-нибудь в наших болотах.

    И вот однажды ранним солнечным утром, когда я просматривал доставленные мне донесения из перифе­рийных отрядов, в штабную землянку вбежал часовой.


    • Товарищ командир, что-то случилось! — крик­нул он.— Шлыков и Никитин быстро бегут сюда по болоту от поста номер один.

    • Стрельбы не слышно?

    • Нет, товарищ командир, кругом все спокойно.

    Набросив на плечо ремни планшетки и маузера,

    я вышел. У землянок уже стояло отделение охраны в полной боевой готовности. Слышался треск по ку­стам. Спустя минуту из-за огромного развесистого ду­ба на полянку выскочил Шлыков. Увидев командира и встревоженных людей, он перешел на крупный шаг, стараясь уравновесить дыхание.



    • Товарищ командир! Валька Телегин нашел­ся! — радостно проговорил он, не доходя нескольких метров.

    • Ну? Живой? Где же он?

    • Жив-здоров! В Любаньском районе. На пост прибыли люди с официальным донесением. Вот па­кет, я его распечатал...

    Через трое суток Валентин был у нас в штабе и рассказывал о своих приключениях. С ним на этот

    раз случилось действительно совершенно необычное.


    * * *
    Последние шесть месяцев Валентин Телегин про­был в подмосковном лагере десантников и совершил более двадцати прыжков с полной нагрузкой на па­рашюте. Ему понравилось отделяться от самолета головой вниз. Парашютистам знакомо ощущение при таком прыжке: воздушный поток точно хватает за голову и начинает прижимать к фюзеляжу, но не­большой толчок ногами помогает преодолеть это со­противление, и тело, омываемое сильным ветром, ле­тит к земле, набирая скорость. Затем удар строп и... впереди только упругий толчок о землю ногами.

    Вот таким же точно способом думал Валентин приземлиться и на этот раз. Когда последний мешок был вытолкнут из фюзеляжа, он подбежал к откры­той двери и, слегка нагнувшись, метнулся головой вперед. Но сзади что-то дернуло за грудную клетку. Ступни ног соскользнули вниз и... Телегин повис в воздухе. Один из членов экипажа, заметив это, под­бежал и перерезал ремень винтовки. Парашютист по­шел к земле, винтовка осталась на самолете.

    Так было потеряно несколько секунд, и этого было достаточно, чтобы самолет прошел триста—четыреста метров, а парашютист опустился в самой гуще таеж­ного лабиринта, в ста пятидесяти метрах от штаба, Парашютист зацепился за крону высокой ольхи. Пе­ререзав стропы, Валентин свалился с трехметровой высоты в густые заросли крапивы. Оставшись только с одним пистолетом, он пошел, разгребая за­росли крапивы руками. Ядовитое растение огнем обжигало лицо и руки. Надо было поскорее разы­скать костры.


    • Э-ге-ге!— закричал Телегин во всю силу легких.

    • У-у-э-эй!— отозвался дикий, душераздирающий крик откуда-то сверху.

    Валентин вздрогнул и автоматически сунул руку за пистолетом. Задрав голову, прислушался. В густых ветвях соседних елей что-то шумно затрепыхалось, послышалось хлопанье крыльев.

    • 3-ге-ге! — еще раз крикнул Телегин.

    • У-эй!.. У-эй!.. — ответило ему с разных сторон.

    Откликались филины, но некоторые из них крича­ли совсем человечьими голосами.

    Телегин шел на эти голоса, а они перемещались то в ту, то в другую сторону, и он должен был еже­минутно менять направление. Так он блуждал по зарослям лозняка, тростника и осоки до тех пор, пока голоса, постепенно затихая и удаляясь, совсем не смолкли.

    Начинал брезжить рассвет. Валентин выбрался на сухую кочку и, привалив­шись к стволу огромной кривой рябины, сел отдохнуть. Спину и ноги ломило от усталости. Вспухшие от Крапивных ожогов лицо и руки продолжали го­реть. Так, сидя, он уснул коротким тревожным сном, и когда открыл глаза, был уже день. Часов у Него не было. По-осеннему пасмурная погода мешала точ­но определить время дня.

    «Куда итти? Где искать своих людей?» — подумал ой, мысленно ругая себя за то, что не дождался рас­света на месте приземления. Он понимал, что при­землился недалеко от костров и что товарищи, несо­мненно хорошо знавшие эти заросли, нашли бы его. Теперь им ничего не оставалось, как искать его где - нибудь за десять—пятнадцать километров, которые он мог пройти за ночь в любом направлении.

    «Что делать? Куда итти? — продолжал размышлять Телегин, вертя в руках компас.— Возвращаться назад по своим следам? Следы можно обнаружить только местами, где проходил по грязной, топкой почве».

    И вдруг он вспомнил: в Москве говорили, что наша база почти вплотную примыкает к Любаньскому партизанскому району с юга. Он встал и двинул­ся в северном направлении.

    Двенадцать суток Телегин бродил по безбрежным зарослям огромного Булева болота и в районе заня­того гитлеровцами бывшего совхоза «Сосны». К это­му пункту он вышел на крики петухов, но был об­стрелян противником, чудом спасшись от организо­ванной за ним погони, и снова блуждал по лесу и бо­лотам, пока не выбрался, наконец, к населенному пункту. Попалось стадо коров. Пастухом оказался подросток. Сначала мальчик увиливал от ответов и больше расспрашивал Телегина, но в конце концов решился и сообщил, что в деревне немцы давно не показывались, но скоро обещали быть.

    Измученный, голодный, грязный и оборванный, «лесной человек» подошел к избушке, стоявшей на отшибе, и постучался. Хозяйка его впустила и, пригла­сив пообедать, стала не спеша собирать на стол. Сы­нишка хозяйки, повертевшись около гостя, незаметно исчез из хаты.



    • Ты что же, паренек, один по лесу бродишь? От партизан или от немцев скрываешься? — осторожно спросила хозяйка.

    Валентин не спешил с ответом. Продолжая жад­но глотать картошку с молоком и ржаным хлебом, он раздумывал: что же — сказать ей правду или об­мануть?

    Пристально посмотрел на хозяйку. Простая на­ружность белорусской крестьянки, прямой и откры­тый взгляд. «Наша!» — решил Телегин и быстро про­говорил:



    • Конечно, мамаша, от немцев скрываюсь, а не от своих.

    • Ну, ежели от немцев ховаетесь, то это ничего... А то бог знает, теперь ведь у лесе всякие люди бро­дят, — женщина пристально посмотрела на гостя.

    Телегин поблагодарил хозяйку и встал из-за стола.

    В это время за окнами замелькали фигуры людей в немецкой форме. Женщина продолжала спокойно стоять у печи, искоса поглядывая на гостя. Валентин бросил на нее враждебный взгляд. На язык наверты­валось тяжелое ругательство.



    • Сволочь!..— прорычал он, доставая гранату и захлебываясь от злости. Хозяйка не ответила.

    Дверь с шумом отворилась, и в комнату влетело семь человек с автоматами.

    — Руки вверх! — Телегин рванул зубами кольцо предохранителя и, выплюнув его под ноги вбежав­шим, поднял зажатую в руке гранату над головой.



    Вошедшие растерялись. Некоторые опустили ору­жие и попятились назад. «Власовцы!» — мелькнуло в голове у Телегина.

    • Ни с места! Иначе взрываю себя и вас! — крикнул он.

    Все замерли. Действительно, стоило только Телеги­ну разжать руку, и граната взорвалась бы тут же в комнате, под ногами всех присутствующих. Один из стоявших у двери поднял кольцо предохранителя и протянул Телегину.

    • На возьми и поставь на место,— проговорил он спокойно,

    • Говорите, кто вы?—настойчиво потребовал Те­легин, продолжая держать гранату в том же положе­нии, и видно было, как мускулы его вытянутой руки дрогнули, готовые разжаться.

    • Мы... мы партизанская разведка... А кто ты?

    • Чем вы это докажете? — не отвечая на вопрос, снова спросил десантник.

    • Как чем, вот хозяйка подтвердит...

    • Ну, это не доказательство, Партизанская разведка,— передразнивая, раздраженно повторил Те­легин.— Двадцать человек одного в хате берете? Раз­ведчики!

    • А ты не горячись, если наш, советский...— при­миряющим тоном сказал один из одетых в немецкую форму, повидимому старший.— Немцы дня три назад здесь на парашютах власовцев к нам выбросили. Од­ного мы поймали, двоих батинцы сцапали. Такие сво­лочи, что голыми руками не возьмешь...

    При слове «батинцы» Телегин вздрогнул и чуть не выдал себя, но решил продлить объяснение, чтобы окончательно убедиться, что перед ним свои.

    • А кто такие батинцы? — спросил он, не опуская гранаты.

    • Вот видишь, ты и про батинцев не слыхал, а партизанам допрос учиняешь,— ответил старший из партизанской разведки.

    • Я-то не слыхал?.. Я сам батинец, а кто вы?

    • Да мы уже сказали, что партизаны...

    • Этого мало,— не успокаивался Валентин.— На­зовите кого-нибудь из командиров отряда Бати.

    Ребята переминались с ноги на ногу, перегляды­вались, нужной фамилии не подвертывалось.

    • Да хватит тебе, сынок, их мучить-то,— вступи­ла в разговор все время молчавшая хозяйка.— Два человека из батинцев дней десять назад здесь были и ночевали у меня. Одного-то, что повыше ростом, Сашкой зовут, будто адьютантом при Бате состоит. Какого-то парашютиста Вальку разыскивали.

    Валентин готов был броситься на шею этой пре­красной, как ему теперь показалось, женщине и рас­целовать ее.

    • Так ты, мамаша, этих людей знаешь? Они дей­ствительно партизаны? — спросил Телегин, указывая на людей у порога.

    • Ну, а как же, милый, не знать-то? Чай, сама за ними Ваську посылала, когда тебя обедать-то уса­живала.

    Один из партизан подал кольцо со шпилькой. Ва­лентин, не разжимая руки, осторожно вставил чеку на место и зубами разогнул усики.

    • Ну, значит, к своим попал! — облегченно и ра­достно вздохнул он.— Я и есть тот Валька, которого адъютант Сашка Шлыков разыскивал.

    • Во, во, Шлыков, фамилия адьютанта Бати и есть,— подтвердила хозяйка.— Шлыков. Значит, это они тебя разыскивали? Вон ты какой, оказывается?! Так они, бедные, все обошли, с ног сбились... — про­говорила обрадованная таким исходом женщина, подходя и рассматривая с ног до головы Телегина.

    • А ты, мамаша, извини меня. Я тебя, кажется, оскорбил малость, — обратился Валентин к хозяйке.

    • Да за что же, сынок, извинять-то? Если ты по­думал, что я немцев позвала... Так как же не оскорблять после этого?!

    Валентин обнял женщину и крепко поцеловал, как мать родную.
    14. Удар Шлыкова и Телегина
    Не прошло и месяца, как «лесной человек» снова стал одним из самых популярных и любимых людей в отряде. Он очень быстро перезнакомился с бойца­ми и командирами. Некоторые из них знали его с осени 1941 года, а большинство других слышали о нем из рассказов Шлыкова. Но теперь Валентин создал себе авторитет сам, своим отношением к де­лу, к товарищам.

    Возвращение Телегина в отряд совпало с переходим на подрыв вражеских поездов с помощью шнура и электрокабеля. Применение этого способа обеспечивало возможность производить взрыв под любым вагоном эшелона.

    Однажды вечером Шлыков с Телегиным вошли в штабную землянку и стали просить меня направить на подрыв поездов новым способом.

    Получив разрешение, друзья подобрали себе еще и трех человек из «штабных», и пятерка двинулась в вЖйом направлении, на линию Ковель — Сарны.

    Этот район гитлеровцы считали своим глубоким тылом. Партизанских отрядов здесь не было. Зато в каждом местечке и даже в деревнях были созданы профашистские группы националистов-бендеровцев.

    Фашистские оккупанты чувствовали себя здесь вне опасности. По нескольку человек они свободно разъезжали по хуторам и селам. Районы были на­воднены всевозможными заготовителями и просто спекулянтами. Сюда приезжали из Германии офицеры и чиновники в отпуск с семьями на отдых и гразавоеванной «вотчины».

    Пятерке подрывников приходилось скрываться в лесу днем и ночью. Трудно было добывать продукты питания. Все же группе Шлыкова и Телегина уда­лось добраться до линии железной дороги в районе станции Горынь.

    Вокруг простирались сплошные болота, поросшие местами мелким кустарником. Телегин заминировал полотно по всем правилам подрывной техники. Тща­тельно замаскированный кабель был протянут в ред­кие невысокие кустики, в которых и залегли минеры.

    Было решено в течение дня провести наблюдение за Движением поездов, а после захода солнца пустить под откос первый же поезд, идущий на восток.

    Стояли замечательные теплые солнечные дни зо­лотой осени. Земля сверкала яркой зеленью отав на сенокосах и желтизной некошеных полей. Яркокрасными пятнами выделялись гроздья рябины, бледно-оранжевыми бликами сверкала неугомонная листва осины на опушках бесчисленных лесов.

    Место для наблюдения было выбрано очень удач­ное. Высокая насыпь красивой грядой выступала над ровным профилем болота. Солнечный день обеспечи­вал хорошую видимость.

    С 8 часов утра до 12 часов дня по линии прошло семь поездов. На восток шли большей частью порож­ние составы, на запад двигались вагоны, заполнен­ные скотом и хлебом.

    В двенадцать показался смешанный поезд. Впе­реди шли платформы, загруженные сельскохозяй­ственными машинами, в хвосте шло несколько ци­стерн с горючим, а посредине — три классных ваго­на, переполненных эсэсовцами.

    Они столпились на площадках, у раскрытых две­рей. Слышался их говор, смех.

    Шлыков и Телегин молча нарушили принятое ре­шение, Их руки автоматически потянулись к рукоятке подрывной машинки.

    Оглушительный взрыв раздался под площадкой, переполненной оккупантами. Классные вагоны поле­тели с насыпи. Скрежет железа смешался с визгом перепуганных гитлеровцев. Задние товарные вагоны и цистерны с горючим полезли на пассажирские. Вспышка синеватого пламени взметнулась над беспо­рядочной грудой дерева и металла.

    Пятерке бойцов пришлось уходить по вязкому от­крытому болоту. Наскоро организованное преследо­вание не могло отрезать им путь отхода к лесу. А лес уже служил надежным укрытием.

    Поздно вечером, выйдя на ту же магистраль, в двадцати километрах западнее станции Горынь, пя­терка подорвала еще два эшелона. Гитлеровцы хоте­ли окружить смельчаков. Но Шлыков всегда превос­ходно ориентировался в лесу, и пятерка подрывников легко выскочила из несомкнутых клещей.

    Под вечер проголодавшиеся хлопцы забежали на хутор к одному поляку и попросили покормить ах. Хозяйка, положив на стол большую буханку хлеба, побежала в погреб. А когда она принесла кувшин молока, хлопцы уже доедали буханку. Хозяйка побе­жала в чулан за хлебом, но когда вернулась, ребята уже выпили все молоко.

    Пожилой хозяин-поляк молча стоял у двери и, улыбаясь, наблюдал за ужином проголодавшихся подрывников. Насытившись, хлопцы встали из-за сто­ла и, поблагодарив хозяев, направились к двери.



    • Здорово вы, хлопцы, кушаете,— сказал им на прощанье хозяин,— но зато и здорово же опрокиды­ваете фашистские эшелоны. Для таких орлов ничего не жалко.

    Хлопцы шли и удивлялись: как это поляк узнал об организованных ими крушениях? Но удивляться было нечего. Весть о людях, опрокидывающих вра­жеские поезда, разносилась с огромной быстротой, вызывая восхищение у местных жителей, ненавидев­ших фашистских оккупантов.

    Подрывники благополучно переправились через реку Припять и через линию железной дороги Пинск — Калинковичи. Но заряд взрывчатки, остав­шийся у них, нести обратно на базу им не хотелось, и Шлыков, посоветовавшись с Телегиным, решил этот заряд использовать на линии, патрулировавшейся специальными группами эсэсовцев. Поезда проходи­ли здесь редко и на небольшой скорости. Оставшая­ся мина была подложена под рельс. Протянув шнур, ребята замаскировались в лесу и выставили наблю­дателя. Скоро со стороны Пинска послышался шум, не похожий на стук поезда. Наблюдатель неосторож­но высунулся из-за куста. В пятидесяти метрах от него катилась по рельсам автомотриса с фашистски­ми автоматчиками. Эсэсовцы заметили партизана и, приводя оружие в готовность, начали быстро затор­маживать...



    • Огонь! — закричал во все горло подрывник, Убегая от линии.

    Мина взорвалась под колесами платформы. Кас­ки эсэсовцев взвились высоко в воздух с продолжи­тельным звоном и, подобно крупным осколкам сна­ряда, разлетелись по прилегавшим к линии кустар­никам.
    * * *
    Группа Шлыкова — Телегина вернулась на базу со счетом четыре в пользу Красной Армии. Я объ­явил группе благодарность в приказе.

    Удовлетворенные результатами своего «удара». Шлыков и Телегин с удвоенной энергией приступили к исполнению своих обязанностей.


    15. «Шпионки»
    Возвратившись с боевого задания, командир рей­довой группы Анатолий Цыганов привел с собой на одну из запасных точек в район центральной базы семь новичков и в их числе двух женщин. Одну из них, молодую и красивую девицу, все называли «не­вестой».

    Цыганов мне доложил, что приведенные им люди помогли его группе разгромить два имения и круп­ный спиртозавод с большим запасом готовой продук­ции для гитлеровской армии.

    Я любил Цыганова Анатолия и вполне доверял ему. Мне он стал дорог еще тогда, когда мы в декаб­ре 1941 года, преследуемые карателями, голодные, в течение нескольких суток петляли по березинским бо­лотам, не смея заглянуть в запасную землянку толь­ко потому, что в ней, неспособный двигаться, с рас­пухшей ногой, лежал Анатолий.

    На этот раз группа Цыганова успешно выполнила поставленное ей боевое задание: на перегоне Столб­цы — Негорелое, между Барановичами и Минском, ею в течение недели было сброшено под откос шесть вражеских эшелонов, а на обратном пути сожжено более двухсот тонн необмолоченного хлеба и боль­шой спиртозавод в районе местечка Тимковичи, Цы­ганов рассказал интересные подробности этого дела. Посланные им двое мужчин и одна женщина из чис­ла приведенных им новичков под видом новобрачных въехали с гармошкой среди белого дня в имение, в котором была церковь, на глазах у полиции и гитлеровцев подвалили огромные скирды необмолоченного хлеба и ускакали, отстреливаясь от преследователей. Разбушевавшееся пламя пожара уничтожило не толь­ко скирды хлеба, но и стоявший поблизости спиртозавод. Гитлеровцам был нанесен огромный урон. Девушка - «невеста» вела себя при выполнении этого за­дания очень хорошо.

    Вторая женщина принимала участие в разоруже­нии бельгийцев, охранявших имение в районе Несвижа. И тоже показала себя неплохо.

    Однако доводы Цыганова показались мне недо­статочно убедительными. Гитлеровцы в это время старались открыть местонахождение базы подрывни­ков и вербовали для этой цели главным образом жен­щин. А шпионки могли к нам попасть только вместе с какой-либо партизанской группой, в которой они уже зарекомендовали себя и замели все следы своих связей с гестапо. Участие женщин в уничтожении имений и спиртозавода, принадлежавших фашистским захватчикам, еще ничего не доказывало. Для того чтобы заслужить доверие партизан, шпион должен был сделать что-то реальное против окку­пантов.

    Я приказал представить мне для ознакомления документы, если таковые окажутся у этих женщин, и выяснить некоторые детали их биографии. К вечеру мне доставили два паспорта: один на имя Елизаветы , Васильевны Алексеевой, другой—на имя Шаманской Веды. Оба паспорта были выданы в городе Минске в начале 1942 года, то есть около семи месяцев тому назад. Алексеева значилась по национальности рус­ской, Шаманская — полькой. Дополнительно к этому мне было известно, что обе женщины могут говорить неплохо по-немецки. Алексеева якобы была даже некоторое время у гитлеровцев переводчицей.

    Почти всю ночь я не спал, обеспокоенный появлением на базе «партизанок», и чем больше раз­мышлял, тем больше мне начинало казаться, что к нам проникли шпионки.

    Утром наступившего дня у меня в этом уже не оставалось больше никаких сомнений. Меня успокаи­вало только одно: им потребуется прожить месяцы на вспомогательной точке, чтобы получить сколько- нибудь ясное представление о центральной базе, о других вспомогательных пунктах, о периферийных отрядах и способах управления ими. Но появление поблизости врага не давало мне покоя, и рано утром с группой ребят я направился на вспомогательную точку Александрова, где находились все «новички». Я понимал, что от людей, подосланных врагом, не­легко добиться признания. Однако я должен был с ними побеседовать и тщательно их допросить, преж­де чем отдать приказ о расстреле.

    Ко мне в отдельную землянку вызвали сначала Алексееву.

    Попросив ее рассказать мне, кто она и как попа­ла к партизанам, я внимательно слушал и присталь­но следил за ее поведением. Алексеева вела себя со­вершенно спокойно. Излагая свою биографию, она обстоятельно рассказывала о том, как работала у фашистского коменданта в Минске переводчицей и как потом, поссорившись с ним, приняла решение уйти в лес к партизанам, что и сделала при первой возможности.

    Все это было похоже на вымысел и не внушало ни малейшего доверия. Я терялся в догадках.

    «Что за чорт,— думал я,— неужели эта девица не понимает, чем она рискует, давая такие показа­ния? Или все это — ловкий ход хорошо подготовлен­ной к шпионской работе особы, сознательно брави­рующей полным безразличием к смерти?»

    Слушая Алексееву, я не перебивал и не задавал вопросов, стараясь создать у нее впечатление пол­ного удовлетворения тем, что она рассказывала о себе.

    — Хорошо, вы можете быть свободной и занять­ся своим делом,— сказал я, отпуская ее.

    Алексеева вышла. Я приказал пригласить Ша­манскую и, как только она войдет ко мне, взять Алексееву под стражу.



    Эта так же спокойно уселась против меня, как и первая.

    • Расскажите, кто вы и как к нам попали? — за­дал я тот же вопрос, внимательно смотря в глаза женщине.

    На лице ее появилась тревога. Чувствовалось, что она решает вопрос: что нужно сказать и о чем умол­чать. Я спокойно ждал.

    • Я,-Шаманская Вера Михайловна, полька,— медленно заговорила она.— До войны и во время войны жила в Минске. А когда пришли гитлеровцы, деваться было некуда, Многие из немцев знали поль­ский язык, а я немного знакома с немецким, и мне не представляло труда поступить к ним на службу в качестве официантки столовой.

    Я молча слушал, не сводя глаз с собеседницы.

    • Однажды на работе я поссорилась с админи­стратором-немцем. Меня за это уволили, и я той же ночью убежала в лес к партизанам.

    • Сколько вы пробыли в лесу вместе с Алек­сеевой?

    Женщина бросила на меня испуганный взгляд.

    • Мы... мы пробыли вместе около шести меся­цев...

    • А не расскажете ли вы мне, кто она такая?

    Женщина беспокойно заерзала на сиденье. Врать дальше было опасно. Ведь та могла рассказать о се­бе больше, чем они когда-то условились. Попав в затруднительное положение, Шаманская начала еще больше волноваться и краснеть.

    • Ту девушку я совершенно не знаю и сообщить о ней ничего не могу, — проговорила Шаманская, преодолев волнение.

    • Ну, хорошо, мне все ясно. Я принял решение вас обеих расстрелять как шпионок,— сказал я спо­койно.

    Шаманская порывисто встала. Ординарец, стояв­ший у выхода из землянки, в упор наставил на нее автомат. Потрясенная таким неожиданным оборотом Дела, она побелела как бумага и в изнеможении привалилась к стене. Я уже собирался ухо­дить. Разрешите, товарищ командир, добавить еще несколько слов к тому, что я вам рассказывала? — собравшись с духом, тихо проговорила Шаманская.

    • Говорите,— я остановился, ожидая саморазоб­лачения от этой окончательно запутавшейся в своих показаниях шпионки.

    • Вы извините, товарищ командир, но все, что я вам здесь говорила, является ложью от начала до конца, — призналась она и заплакала. — Я... мы... я думала, все это так же сойдет, как сходило до сих пор... А теперь вижу, что этого делать было нельзя. Мы обе с этой девушкой еврейки.

    Ординарец переступил с ноги на ногу и незамет­но для себя опустил автомат.

    • Она мне доводится дальней родственницей, и я вам могу рассказать о ней все, что вас интересует, — продолжала Шаманская. — А говорили мы вам все это потому, что паспорта у нас подложные.

    Это заявление меня страшно обозлило. Хотелось выругаться. Но я сдержался...

    • А чем вы докажете, что вы еврейка?

    • У вас здесь есть три еврея, и, если вы разре­шите мне с ними побеседовать, они поручатся за на­шу национальность.

    • Откуда вам известно, что здесь есть три това­рища еврейской национальности?

    • Да разве не видно, что они евреи?

    На точке Александрова были действительно три бойца еврея, но двое из них были совсем не похожи на евреев, и о том, что они евреи, никто, кроме меня, не знал.

    • Хорошо. Такую возможность я вам предо­ставлю.

    Соответствующее распоряжение было передано Шлыкову. Через несколько минут мне все трое под­твердили, что обе женщины действительно еврейки, сбежавшие в лес из минского гетто. Разумеется, это не снимало полностью моих подозрений. Пришлось заняться выяснением их личностей окольными путя­ми через гетто и попутно "проверять на боевой рабо­те. Последующее подтвердило, что мы могли быть за них спокойны.
    * * *

    Прошло дней шесть. На железную дорогу готови­лась выступить большая группа подрывников. Я лич­но инструктировал людей, уходивших на ответствен­ное задание, и задержался на точке Александрова часов до пяти вечера, а до центральной базы было около двух часов ходьбы.

    Александров прекрасно знал, что я предпочитаю, как правило, есть у себя, но на этот раз он предло­жил пообедать у него. Я согласился.

    На первое был подан борщ украинский с помидо­рами и со сметаной, Я поразился искусству приготов­ления такого прекрасного блюда под открытым небом в таежных условиях, но промолчал. А Шлыков не удержался от похвал.

    Вот это борщ! Не нашему чета,— говорил он и, опорожнив тарелку, попросил подлить еще.

    На второе были поданы вкусные котлеты из бара­нины с картофельным пюре на сливочном масле. Я молча ел и думал: «Откуда добыты баранина и сливочное масло, которых мы уже давно не видели в своем рационе?»

    Понимая, очевидно, мои мысли, Александров тоже молча улыбался. Я уже собирался заканчивать это пиршество, как хозяин сообщил, что есть еще блюдо «самое главное, можно сказать», на стол подали большую миску фаршированной рыбы. Это были зеркальные карпы до двух килограм­мов весом.

    Может быть, в страшную осень 1941 года, когда мы по трое суток без пищи бродили по лесам, я про­говорился, что являюсь большим любителем этого блюда, а может, Александров дознался об этом как- нибудь иначе, но только фаршированная рыба была приготовлена так, что лучшей я никогда не едал и в Мирной обстановке Мы поблагодарили командира за угощение и спросили, кто у него так прекрасно готовит, а главное — где ему удалось достать такие продукты. ) — Смотри, чтобы не обидели кого твои заготови­тели,— предупредил я при этом командира точки.

    — Нет, товарищ командир, в заготовке продуктов ваш приказ не нарушен,—отвечал Александров.—Го­товила все это Вера Михайловна Шаманская. Она до войны несколько лет работала помощником шеф-по­вара в Минске в столовой Совнаркома. А тут она специально для вас постаралась.

    И он, провожая меня, рассказал, как была прове­дена продовольственная операция.

    На второй или третий день после допроса Вера Михайловиа попросила отпустить ее с ребятами на заготовку продуктов в район бывшего рыбосовхоза у озера Белое. Деревня там небогатая, расположена лишь в десяти километрах от Житковичей. Но гитле­ровцы никогда в ней на ночь не оставались. Наши бойцы с Шаманской пришли туда вечером в пятницу, а в субботу, по приказанию оккупантов, рыбхоз дол­жен был выловить и отправить в Житковичи гитле­ровскому коменданту десять центнеров зеркального карпа. Вера Михайловна предложила рыбакам: нем­цам рыбу не возить, а выпустить ее из прудов в ка­навы. А чтобы им не пришлось за это жестоко рас­плачиваться, было решено всех их после рыбалки со­брать в помещение школы и закрыть на замок. Так и порешили. Только одному из рыбаков «удалось бе­жать» перед светом в район, чтобы доложить комен­данту о налете партизан. Бойцы нагрузили четыре центнера живых карпов на подводу и увезли. Полто­ра центнера доставили на точку Александрова, а два с половиной отправили на центральную базу. Цент­неров пять-шесть крестьяне разобрали по домам и попрятали и еще больше рыбы выпустили в канавы. Рыбаки и их семьи были очень довольны такой экс­проприацией. Женщины, прежде чем всем собраться и сесть «под арест», попросились сходить по домам. Они и собрали в подарок за рыбу килограммов пять масла и несколько литров сметаны. А мясо добыли сами ребята. В деревне откармливалось для гитлеров­цев пятьдесят голов баранов. Десяток из них парти­заны закололи и отдали рыбакам, а остальных угна­ли на свою базу. Вскоре после этого Шаманскую мы взяли поваром на центральную базу. А «невеста» отпросилась в бое­вую группу и принимала участие в организации кру­шений пяти или шести поездов противника.
    * * *
    В начале июля 1942 года фашистский обер-лейтенант, назначенный ортскомиссаром Житковического района, объезжая свои «владения», увидел на берегу красивейшего озера округи, озера Белое, двенадцати­летнего белорусского парнишку, Парнишка удил зер­кальных карпов, которыми кишело озеро. Господин обер-лейтенант усмотрел в поступке мальчика ущем­ление своих хозяйских прав и застрелил его из пара­беллума.

    В октябре 1942 года не только мы, но и рыбаки рыбхоза, к которому принадлежал погибший в июле мальчик, свободно ловили зеркальных карпов в озе­ре Белое и в прилегающих многочисленных прудах рыбхозов. Мало того: у самого озера мы построили посадочную площадку и принимали самолеты с гру­зом из Москвы, а господин ортскомиссар не смел и носа показать из своей резиденции. Он не мечтал больше о зеркальных карпах и, как говорили мест­ные жители, опасаясь коварства партизан, перенес уборную к себе в спальню. И он имел к тому доста­точно оснований. Партизанское движение в области росло. Там, куда еще не доставала рука местных на­родных мстителей, наведывались наши подрывники и расправлялись с представителями власти.


    16. Акт возмездия вместо кинокартины
    Советские люди непрерывно обогащали наш опыт борьбы с врагом своими весьма остроумными приема­ми и формами нанесения ударов по фашистским за­хватчикам.

    Еще в июле, буквально через три-пять дней пос­ле нашего появления в Булевом болоте, мои хлопцы познакомились с местной крестьянкой Матреной Хамицевич, проживавшей на отдельном хуторке невда­леке от деревни Милевичи.

    Эта простая, неграмотная женщина оказалась на­столько ловкой, способной и вполне надежной развед­чицей, что мы через нее впоследствии делали очень большие и серьезные дела.

    Матрена была вдовой. У нее было два сына: стар­шему пятнадцать, младшему — одиннадцать лет. Са­мой ей было около сорока лет, но ее не держали ни­какие преграды. Случалось, что она, сопровождая группу наших бойцов, сбрасывала верхнее платье и, ни слова не говоря, бросалась в одном белье в холод­ную, почти ледяную воду реки Случи и вплавь доби­ралась до противоположного берега, чтобы перегнать оттуда лодку или вызвать нужного человека на пе­реговоры. Этой женщине был неведом страх. Ей ни­чего не стоило побывать у фашистского начальника, командира части, коменданта полиции или гестапо. Казалось, ей все возможно и все доступно.

    Получив от нас задание выяснить намерения командования ближайшего к нам гитлеровского гар­низона, расположенного в местечке Ленино, Хамицевич скоро организовала свою работу так, что знала по­ложение во всех ближайших фашистских гарнизонах.

    Вот эта гражданка Хамицевич, выполняя наше за­дание по разведке и выявлению интересующих нас людей, еще в конце августа побывала в местечке Микашевичи и каким-то образом прощупала настроение работавшего у гитлеровцев киномеханика некоего Ивана Конопадского



    • Молодой, способный и такой решительный па­ренек,— докладывала мне однажды при встрече Мат­рена о Конопадском.— Говорит: «Вот будь у меня хо­рошая, вполне исправная граната, так я швырнул бы в зрительный зал к оккупантам и убежал в парти­заны».

    • Так и говорил — вполне исправную гранату ему надо? — переспросил я у Хамицевич, желая продлить разговор о киномеханике.

    • А как же иначе-то, товарищ командир? Не­исправная граната — ведь это для него гибель. Вы сейчас вот вроде подшучиваете над ним, а что ежели он бросил бы гранату в зрительный зал к гитлеров­цам и она не взорвалась бы? Пусть даже ему уда­лось бы убраться после этого живым. Прибежал бы он к вам в лес, доложил вам сущую правду, как бы­ло дело. Но вы-то разве гак на слово и поверили бы ему? Нет, знаю я вас, командир, хорошо по себе. Ес­ли граната не взорвется, не поверите вы Конопадскому, что не было у него никакого дурного умысла. Да, чего доброго, еще и расстрелять его можете как че­ловека, подосланного гестапо. И все тут. Конечно, война,— всяко бывает, как вы иногда говорите. Вы вот теперь мне верите, я знаю. А сколько времени по мо­им следам Ильюк ходил, а его, может, и еще кто там у вас проверяет. Вот тут и попробуй где-нибудь повер­нуть покруче. Так вылетишь, что и ребра не собе­решь.

    Хамицевич говорила правду. И в этой откровен­ной. характеристике нашей работы я видел, что делается нами так, как нужно, а что еще следует по­править. О Конопадском положительно отзывался и Пахом Митрич в своих «заявах». Но в этот момент у меня были другие неотложные задачи, и я не за­нялся вопросом, относящимся к демонстрации фашистских кинофильмов в Микашевичах.

    Прошло еще с месяц. О настроениях киномехани­ка доложили мне другие, и здесь я услышал пример­но тy же историю: разговор о «вполне исправной гра­нате», необходимой для того, чтобы бросить ее в зри­тельный зал к оккупантам.

    Я вызвал к себе Лаврена Бриля и некоего Воро­бьева и поставил перед ними задачу: направиться в район Микашевичей, встретиться там на прилегающих к селению хуторах с Конопадским, побеседовать с ним и, если он будет вызывать доверие, предложить ему план взрыва кинотеатра с гитлеровцами во время демонстрации кинокартины. Разведчики возвратились и доложили, что встреча состоялась. Конопадский про­извел впечатление серьезного парня. В его надежно­сти у них не было никаких сомнений.

    заявил Бриль.— Боится, что не справится с техникой минирования, а за остальное особенно не беспо­коится.

    Мы заготовили необходимую арматуру и тщатель­но разработали схему минирования. Все это было от­правлено киномеханику с подробными и точными ин­струкциями.

    К этому времени мы уже установили, что мать и два меньших брата Конопадского проживали в деревне, в шести километрах от Микашевичей, Я поручил своим людям предложить Конопадскому план переброски его семьи к нам в лес перед осуществлением взрыва. Однако Конопадский от вывоза матери в лес отказал­ся. «Если здание взлетит на воздух,— заявил он,— то как гитлеровцы узнают, что я не нахожусь там же, среди погибших? Может быть, еще какое пособие ма­тери выдадут».

    Мне эти доводы показались тогда вполне логичны­ми, и я не стал настаивать на своем предложении. Но мы оба с киномехаником крепко ошиблись. На прак­тике произошло кое-что не так, как предполагал Коно­падский.

    Взрыв был назначен на праздник 7 ноября, нуж­ное количество тола было переправлено к верному че­ловеку на хутор в трех километрах от местечка. От­туда Конопадский переносил взрывчатку сам, обвя­завшись толовыми шашками поверх белья и туго под­поясав кушаком полушубок. Здание заминировали. На случай невозможности включить ток рубильником Конопадский разработал свой дублирующий способ. Пустая консервная банка подвешивалась на бечевке в наклонном положении, частично наполнялась водой. В банке была просверлена дырочка, чтобы вода из нее могла вытекать по капле; в течение двадцати ми­нут она должна была вытечь вся, тогда банка при­нимала горизонтальное положение и, касаясь двух ме­таллических пластинок, замыкала провода детона­тора.

    К 2 ноября все было готово для взрыва в наме­ченный день, но 3 и 4 ноября два местных партизан­ских отряда, входившие в соединение товарища Кома­рова, перебили охрану железнодорожного моста че­рез реку Лань и взорвали мост. Одновременно они подорвали состав с авиабомбами, благодаря чему бы­ло совершенно разрушено железнодорожное полотно на протяжении более одного километра. Понятно, что гитлеровцам стало не до кино. Они снаряжали кара­тельные экспедиции. Каратели из отряда СС специ­ального назначения прибыли из Германии 10 ноября на Сенкевические хутора, согнали в здание школы двести сорок человек — женщин, детей и стариков, обложили школу соломой и подожгли. Против окон и дверей были поставлены пулеметы, и всех, пытавшихся спастись бегством, эсэсовцы расстреливали из пуле­мета и автоматов. Совершив эту зверскую «акцию», отряд гнусных убийц в составе шестидесяти пяти че­ловек прибыл на отдых в местечко, где работал Конопадский.

    17 ноября должен был, наконец, состояться отло­женный из-за праздничных взрывов киносеанс. Нужно представить себя на месте этого прекрасного, стойко­го патриота нашей советской родины, чтобы понять, какое надо было иметь терпение и выдержку, чтобы в течение пятнадцати дней проработать в заминирован­ном помещении кинотеатра и притом в населенном пункте, где всюду шныряли эсэсовцы, беспощадно расправляясь с советскими людьми за всякое сочув­ствие к партизанам.

    — В семнадцать часов пятьдесят минут в зритель­ный зал кинотеатра вошли шесть гитлеровцев в штат­ском, только что прибывшие из Германии, с четырь­мя жандармами, приставленными к ним для охра­ны,— докладывал мне на второй день Конопадский в лесу, в штабной землянке. Вижу, что птицы важные, коли их охраняют жандармы. Я сопроводил гитлеров­цев в зрительный зал и усадил неподалеку от основ­ного заряда. А когда вышел, то в фойе вошли еще семь жандармов и местный гарнизон в составе вось­мидесяти пяти человек во главе с обер-лейтенантом. Я офицера и жандармов усадил поближе к штатским, солдаты стали занимать места подальше. Если, ду­маю, нехватит «пороха» для всех, то пусть сначала этих. А когда вышел вторично, то, стуча железными каблуками, входили шестьдесят пять фашистских го­ловорезов, уничтоживших двести сорок человек мир­ных граждан. Тут я вспомнил все правила угодниче­ства, которым меня учили оккупанты. Взял под руки эсэсовского обер-убийцу и усадил его прямо над за­рядом... Этот стул у меня был помечен.

    Электроэнергия в Микашевичах вырабатывалась на местной текстильной фабрике. Каждый день с 17 часов 55 минут до 18 часов свет выключался. Пять минут нужны были для осмотра смазки динамомашины и других механизмов. Этот порядок соблюдал­ся с немецкой пунктуальностью. Конопадский сверил свои часы с часами ситцевой фабрики и включил де­тонатор в осветительную сеть. Пропустил мимо себя господ фашистских завоевателей, освещая им путь на тот свет керосиновой лампой. До начала сеанса ново­го фашистского кинофильма оставалось две минуты. А к Конопадскому был приставлен гитлеровец, про­живавший в Микашевичах. В этот раз он ходил по пятам за киномехаником, следил, как бы он что не подстроил. И все же Конопадский сумел сделать все, оставалось включить рубильник. Это решил механик возложить на гитлеровца. Он сказал:

    — У входа искрят провода, я побегу исправить. А вас, господин оберет, попрошу пройти в кинобудку, включить рубильник и проиграть несколько пласти­нок господам офицерам и солдатам.

    Конопадский вышел и что есть силы пустился бе­жать к лесу. Но не пробежал он и ста шагов, как местечко озарилось багрово-желтым светом и грянул взрыв такой силы, что в ближайших домах повылетели стекла. Взрывной волной киномеханика швыр­нуло на землю. Но Конопадский не разбился, поднял­ся и побежал еще быстрее.

    В кинотеатре толом выбило потолок и крышу. Напрасно Конопадский беспокоился, хватит ли всем. После взрыва копошилось только двенадцать чело­век. Но когда их доставили в местную больницу, то у некоторых из животов торчали обломки досок.

    Все бы на этом и закончилось для Конопадского, если бы… если бы не было псов-предателей, перешед­ших на службу к оккупантам. Когда пламя взрыва осветило Микашевичи, то Конопадский был опознан местными полицейскими, стоявшими около кинотеат­ра и бдительно охранявшими здание, чтобы не подо­шли из леса партизаны и не бросили господам фаши­стам в окно бомбу. Напуганные взрывом предатели и не попытались задержать Конопадского. Им было не до этого. Но гестапо они показали, что киномеха­ник сбежал в лес к партизанам. Они это видели сво­ими глазами, дескать, стреляли, ловили... но преступ­нику все же удалось ускользнуть.

    Сто пятьдесят два матерых фашистских волка нашли себе могилу под развалинами кинотеатра.

    Киномеханик прибыл на одну из наших вспомога­тельных точек и был зачислен в минеры. Конопадского привели ко мне, и он лично доложил о выпол­нении задания. Я смотрел на щупленького белокуро­го паренька и едва верил в то, что в этом хилом на вид теле могла таиться такая сосредоточенная энер­гия и ненависть к врагу.

    — Что заставило тебя пойти на такое опасное де­ло? — спросил я Конопадского.

    Он поднял на меня глаза, и вот тут-то я увидел ту силу, которая подняла на воздух полторы сотни фашистских головорезов.

    — Да ведь как же, товарищ командир,— негром­ко ответил парень.— Ведь все уж как-то нехорошо сложилось. Враг пришел к нам, захватил нашу зем­лю и свои фашистские порядки здесь устанавливает, а я им тут картины кручу, вроде для того, чтобы им было веселее грабить. Сбежать в лес к своим—«про­пуска» не достану, а так, с голыми руками, сюда не пойдешь... Вот я и крутил им шесть месяцев. Они меня не подозревали, даже прикармливали, как со­бачонку, только они до такой степени мне противны, что и папироса-то из их рук — не папироса. Да еще и от людей стыд: ходишь с врагом родины рядом, пользу ему какую-то делаешь, а оправдать себя ни­как не удается.

    На следующую ночь мы послали людей, чтобы проверить, что стало с семьей Конопадского. Но бы­ло уже поздно. Мать и братишку Конопадского гит­леровцы расстреляли. Второй брат Конопадского прибежал к нам в лес и был зачислен в подрывную группу. Жалко было нам женщину, воспитавшую та­кого сына. Многим казалось, что они потеряли свою родную мать вместе с матерью Конопадского. Фото­карточка Конопадской, оказавшаяся при сыне, долго рассматривалась бойцами и командирами. Всем нам казался этот образ чем-то знакомым и близким.

    Нашу боль облегчало то, что взрывом отважного подрывника уничтожена такая шайка головорезов, которая могла расстрелять не одну сотню неповинных советских граждан. Так, видимо, думал и бывший ки­номеханик, загоревшийся еще большей ненавистью к оккупантам.

    Впоследствии киномеханик Иван Конопадский был представлен к правительственной награде и награж­ден орденом боевого Красного Знамени.


    * * *
    После взрыва кинотеатра в Микашевичи приез­жал какой-то большой чиновник, уполномоченный ставки Гитлера, хорошо владевший русским языком. Он безуспешно пытался установить технику осуще­ствления взрыва и в беседе с жителями местечка вы­сказал твердое убеждение, что взрыв кинотеатра — дело рук не местных белорусских граждан, а «мо­сковских агентов». «Но,— заключил он,— без вашего содействия им не удалось бы этого сделать».

    Этот гитлеровский чиновник был, очевидно, не глуп. В диверсионном акте Конопадского, так хорошо подготовленном и так четко выполненном, он сумел разглядеть то, чего не хотело видеть и замечать большинство гитлеровцев: участие народа в партизан­ской борьбе.

    Мы же, непосредственные исполнители, как и все советские люди, чувствовали глубокое моральное удов­летворение по поводу свершенного акта возмездия эсэсовским палачам, истребившим на Сенкевических хуторах двести сорок стариков, женщин и детей. Мы видели в этом акте суровое предупреждение гитле­ровским насильникам и убийцам об ответственности за все их преступления, совершаемые на советской земле. Полторы сотни человек! В какую-то долю секунды! «Все ли они были достойны этой казни?»— думал я. Но они вторглись в чужую страну, нару­шили мирную жизнь и счастье многомиллионного на­рода. И если среди них были «невольники», «заваль», то их вина была в том, почему они не обратили вы­данного им оружия против тех, кому была нужна эта грабительская бойня, Поэтому моя совесть была чи­ста. Каждым новым взрывом мы показывали инозем­ным завоевателям, кто подлинный хозяин на времен­но оккупированной ими территории.
    17. Охота за «языками»
    Выполняя задание командования по разведке, мы должны были добывать «языков» из эшелонов с жи­вой силой, подрывавшихся на наших минах.

    Это была нелегкая для нас задача. Подрыв же­лезнодорожного состава осуществлялся у нас силами одной пятерки. Такая небольшая группа людей всег­да могла подойти к линии незаметно и, сделав свое дело, так же незаметно ускользнуть от преследова­ния. Для захвата же пленных требовалось минимум пятьдесят—семьдесят бойцов. Я так радировал в Москву. Но мне однажды возразил старший лейте­нант Гончарук.

    — Вы дайте мне еще три человека, я добуду вам «языка» из подорванного эшелона,— заявил он.

    Я дал ему людей.

    Группа Гончарука подготовила крушение товарно­го поезда, который должен был следовать на восток. Разведка донесла, что в трех классных вагонах этого поезда ехали на фронт фашистские летчики.

    Расчет Гончарука был правильный. Летчики мало приспособлены для обороны на земле, защищать их в этом поезде было некому. А как «языки» они представляли для нас большую ценность. В группу, со­стоявшую на этот раз из восьми бойцов, были подо­браны трое специально натренированных хлопцев.

    Крушение поезда с помощью подрывной машин­ки было произведено так, что в результате взрыва классные вагоны перевернулись. Тройка наших сила­чей вскочила в вагон, когда там еще трещали пере­городки. В потемках, в общей панике они схватили первого барахтавшегося пассажира и выволокли его из вагона через окно. Группа ликовала. .Этот свой успех она собиралась представить мне как подарок. Но ко­гда пленного подрывники увели с собой в лес и нача­ли рассматривать на привале у разведенного костра, он оказался, к их изумлению и горькому разочарова­нию, не летчиком и даже не немцем, а железнодо­рожником, местным белорусом. Он ехал в подорван­ном составе за главного поездной бригады.

    Железнодорожник не мог дать нам нужных пока­заний о войсках противника, и хлопцам, добывшим его с таким трудом, пришлось его отпустить под обя­зательство содействовать взрыву очередного поезда.

    Завербованный таким образом «язык» выполнил несколько ответственных заданий по диверсиям и че­рез несколько месяцев был принят в партизаны вме­сте со своим семейством. Но настоящего «языка» группа Гончарука так и не могла доставить. Значи­тельно позже наши ребята освоили новый вид рабо­ты и брали «языков» с профессиональной сноровкой пластунов, устраивая засады на шоссейных дорогах, а иногда нападали на небольшие гарнизоны против­ника в населенных пунктах. А в те дни мне ничего не оставалось, как обратиться за помощью к мест­ным партизанам.

    У нас существовала крепкая связь с такими пар­тизанскими отрядами, как бригада имени Ворошило­ва, руководимая товарищами Варвашеней и Капу­стой, и Пинское партизанское соединение Клещева и Комарова. Мы помогали партизанам инструктажем, иногда взрывчаткой и боеприпасами, а в отдельных случаях объединялись для совместного проведения крупных боевых операций.

    С Варвашеней и Капустой договориться было нетрудно. Это были руководители лучшего партизан­ского соединения в Пинской области, успешно выдер­жавшего крупные бои со значительными силами гит­леровских полевых войск. Люди с большим разма­хом и инициативой, они охотно откликнулись на мое письмо с просьбой выделить человек пятьдесят — семьдесят для добычи «языков» из проходящих на восток эшелонов. Они предоставили в распоряжение моих людей роту хорошо вооруженных и дисципли­нированных бойцов. Для руководства операцией я на­правил Садовского с его группой подрывников, толь­ко что прибывшей с участка Столицы — Колосово.

    Наш план был таков: Садовский с приданными ему людьми возвратится на свой участок. С наступле­нием темноты одна пятерка подрывников выйдет на ререгон Городзей — Столицы и заминирует восточную ролею, другая на перегоне Колосово — Негорелое поставит мину на западной колее. Каждая из этих групп подорвет первый же состав, который пойдет по ре колее после полуночи, изолируя таким образом промежуточный перегон Столицы —- Колосово. Вот на этом-то перегоне Садовский со своими подрывниками и партизанами Капусты, подорвав первый эшелон с живой силой, идущей на восток в первом часу ночи, и должен был захватить пленных. Этот план, пред­усматривавший закупорку путей на интервале Столи­цы— Колосово, в случае затяжки выполнения основ­ной операции помешал бы гитлеровцам перебросить туда подкрепления,

    В назначенное для проведения операции время рее шло точно по плану, Но когда Садовский со свои­ми ребятами вышел на минирование среднего пере­гона, он встретил там людей из бригады имени Во­рошилова, возившихся с орудием, найденным где-то в Налибокской пуще. Орудие было вывезено из леса, и теперь предстояла нелегкая задача переправить его через линию железной дороги. Ну как было не помочь соединению, предоставившему в наше рас­поряжение целую роту?! И Садовский решил от­ложить на одну ночь выполнение своей задачи.

    Через несколько минут после двадцати четырех часов один за другим прозвучали два взрыва. Дви­жение поездов на среднем перегоне прекратилось пол­ностью, и орудие было спокойно перевезено через линию и направлено в Копальский район, где ба­зировалась бригада имени Ворошилова. К утру при­были подрывники с крайних перегонов, доложили о выполнении задания, и Садовский объявил им, что операцию предстоящей ночью придется повторить заново.

    Ребята у Садовского были боевые. У некоторых насчитывалось уже по полтора десятка эшелонов на личном счету. Отдохнув и подкрепившись, они охот­но отправились на свои перегоны.

    Однако когда следующей ночью Садовский со своими людьми вышел на линию, его встретил огнем батальон полевых войск. Оказалось, гитлеровцы узна­ли о ночной операции партизан и в ожидании того, что и в эту ночь партизаны будут переправлять через линию орудия, выставили усиленную охрану. Эта охрана пыталась даже преследовать Садовского, но люди Садовского ответили преследователям таким плотным огнем, что они быстро отстали,

    В назначенный час, как и в предыдущую ночь, справа и слева раздались два взрыва, Садовский ото­шел, не понеся потерь, но основная задача снова осталась невыполненной. Утром прибыли на сборный пункт отважные пятерки с соседних перегонов и узнали, что произведенный ими подрыв поездов и на этот раз не обеспечил выполнения главной задачи. Решили в следующую ночь еще раз повторить всю операцию. Но гитлеровцы, обеспокоенные появлением какой-то крепкой боевой единицы в районе важной железнодорожной магистрали, к ночи перебросили на этот участок еще до батальона полевых войск. Са­довский узнал об этом вечером, но подрывники уже вышли на свои перегоны. На этот раз напросился участвовать в операции на среднем интервале Кривышко.

    — Вы говорите, не можно было «языка» взять, — говорил он.— То есть как это не можно? Нет, это у меня не укладывается в голове. Позвольте остаться, товарищ командир, я его из-под земли вам достану!

    С наступлением темноты подрывники выдвинулись к полотну железной дороги. Стояла зловещая тиши­на. Изредка прогрохочет состав — и снова ни звука. Это было весьма подозрительно. Кривышко попросил­ся к линии выяснить обстановку. Садовский его от­пустил.

    Прихватив с собой на всякий случай мину с ко­лесным замыкателем, Кривышко бесшумно скользнул а темноту. Он тихонько подполз к насыпи и тут толь­ко заметил, что вдоль всего полотна выстроена цепь гитлеровцев. Солдаты стояли метрах в сорока один от другого и, непривычные к стуже, зябко перемина­лись с ноги на ногу. Кривышко оставалось одно: как можно быстрее ползти назад и докладывать, что по­езд подорвать в эту ночь невозможно. Но ведь Кри­вышко сам сказал Садовскому, что это не уклады­вается у него в голове, и парень продолжал лежать, внимательно всматриваясь в темные силуэты враже­ских солдат, слабо вырисовывавшиеся на фоне су­мрачного неба. Тщательно присмотревшись, он заме­тил, что один из солдат чем-то не похож на других. Кривышко стал рассматривать его еще напряженней и скоро понял, в чем дело: все гитлеровцы топтались на месте, стараясь согреться, а этот один стоял не­подвижно, скрючившись. Крепко опершись на винтов­ку, он спал. Тогда Кривышко осторожно подполз к полотну в пяти-шести метрах от дремлющего часово­го, сунул мину под рельс и, перекинув проводок, по­полз от линии прочь. А поезд уже погромыхивал, приближаясь на бешеной скорости. Оглушительный взрыв под самым носом зазевавшегося гитлеровца поднял его на воздух и бросил в сторону от вагонов, которые с треском повалились под откос. Стоны, воп­ли, пальба опамятовавшихся оккупантов... Но дело сделано, и отважный исполнитель уже докладывал своему начальнику об успешно выполненной опера­ции.

    В полночь загремело на перегоне Городзей — Столпцы, Запоздал лишь один взрыв на интервале

    Колосово — Негорелое из-за перерыва движения на западной колее. Зато в шесть часов утра там полетел под откос вспомогательный поезд, шедший к месту крушения из Минска. Его подорвал командир парти­занской роты.

    Садовский со своими людьми отошел в располо­жение бригады имени Ворошилова, за три дня пустив под откос семь эшелонов противника, не потеряв ни одного человека, по и не выполнив главной задачи.

    Когда отряд Садовского прибыл на базу и мне было доложено о всех деталях операции, я перед строем объявил Кривышко благодарность, Мне вспомнилась одна беседа у костра, в которой расска­зывал о себе этот, тогда еще будущий партизан.



    • Да теперь-то что,— говорил один боец в тихий августовский вечер сорок второго года.— Это им не сорок первый год. Тогда они двигались на восток с бубнами...

    • А я видел, как тогда ехали испанские фаши­сты: в красных трусиках и фесках с кисточками. А над машиной у них висел старый чайник,— сказал другой.

    • Это они тоже у немцев переняли, мерзавцы. Хотели показать, что они едут не на войну, а на маев­ку,— пояснил Рыжик.

    • Все немца ругают: такой, мол, да разэдакий. А я вот приношу ему большую благодарность... А за некоторых готов и богу помолиться, да только неве­рующий я — вот загвоздка,— неожиданно высказал свое мнение Кривышко.

    • Это ты за какие же заслуги фашисту подпева­ешь, а еще просишься к нам в партизаны? — осведо­мился Дубов.

    • Будете слушать — расскажу.

    • Продолжай, коли начал,

    • Вот так, кому ни скажешь, все не соглашают­ся со мной, а в чем не прав я, доказать не могут. Я украинец, родом из Харькова, — не торопясь, начал повествование Кривышко.— До войны был блатным. Обмануть, кошелек свистнуть была моя профессия. Ну и болтался из одной тюрьмы в другую да каналы строил. А сам только о том и думал: как смыться да за адое приняться. Последнее время сбежать было трудновато. Видно, людям со мной возиться надоело, и меня под особый контроль взяли. «Пропал, думаю, придется мне бросить свою профессию». Только слы­шу— немец войну начал. Я сразу же рапорт: прошу, мол, на фронт послать как добровольца, А сам ду­маю: «Ну, воевать-то — дудки... Не дурак, чай, пусть кто-нибудь...» В пути-то мне бежать не удалось. На фронт приехал. Не растерялся, в первую ночь под копну спрятался. Наши-то отходили. На второй день слышу — немцы. Вылезаю из-под копны и доклады­ваю: так, мол, и так, пан, был за решеткой, (Слы­шал я, такие у них привилегию имеют.) Но только этот не понял меня или как. А фашистский лагерь — это, брат, не тюрьма, у них не убежишь... Проволока в три ряда, по углам пулеметы, овчарки, Харчи — во­нючая похлебка, работа — земляная, чуть разинул рот — по голове палкой. Вот и понял я все сразу. А тут и силы нет бежать. «Ну, думаю, капут, попался».

    Кривышко прервал рассказ, начал закручивать махру в отрывочек газеты.

    • Ну и как же ты оттуда? — спросил Рыжик.

    • Спасибо случай подвернулся. Вывели нас мост строить. На воде пленный бревна подвозил, я их вы­таскивал на берег. Говорю лодочнику насчет побе­га — так, мол, и этак. Он согласился. Когда под вечер все пошли к лагерю, мы чуточку задержались. Фашист ИЗ охраны нас торопит, винтовкой угрожает. А у меня в кармане был хороший кошелечек подготовлен. Я его е реку раз — поплыл... «Смотри, говорю, пан, деньги там, деньги!»

    Немец-то в лодку, мы с ним—вроде помочь. А там ломиком его раз! И в воду. Так мы смотались...

    Ну, а теперь я как и все. Может, и лучше, пото­му понял, и провести меня теперь — уж дудки.



    • Вот так оно и бывает: учишься всю жизнь, Подопрет — поймешь за две минуты, — заключил Дубов. Вспомнился мне и такой случай с Кривышко. Четыре гитлеровских агента, убитых в хате Ермаковича, были вывезены в лес и выброшены в снег в ов­раге, рыть для них яму в замерзшем грунте никому не хотелось. Гестаповцы их не нашли в течение всей зимы, хотя и знали, что они убиты Ермаковичем.

    Когда к концу апреля начал таять снег, то трупы эти вытаяли и над ними начали кружиться вороны. Гестаповцы могли пропавших обнаружить, а может быть, и понять, как они там очутились. Кривышко с двумя бойцами был направлен с заданием: перевез­ти трупы куда-нибудь в другое место, подальше от дерезни Ермаковича.

    Кривышко трупы разыскал днем, когда они были в талом виде. Везти тела предателей в другой район можно было только ночью. У исполнителя задания созрел план подбросить трупы в Краснолуки. Пусть, мол, их «найдут» и похоронят сами гестаповцы.

    Тела предателей Кривышко усадил к деревьям. Так они с вечера подмерзли, а ночью их подвезли к Краснолукам и около дороги посадили в кружок. Журавкину, который был больше всех ростом и стар­шим по званию, Кривышко в руки закрепил палку с дощечкой и написал на ней: «Мы пришли за фюре­ром Адольфом».

    У нас в то время не было взрывчатки, но новичок имел при себе противопехотку мину. Ее он и поста­вил на тропе, проторенной к трупам на обочине до­роги.

    Когда на второй день стало известно в гестапо о появлении за околицей загадочно исчезнувших аген­тов, то они бросились туда. Один из гитлеровцев на­ступил на мину, все остальные бросились назад. А что­бы не иметь потерь, фашисты водрузили вывеску и надписали: «заминировано». Так трупы четырех ге­стаповцев торчали двое суток у местечка, пока не вызвали танк из Лепеля и не раскатали их гусени­цами.

    Теперь Кривышко был другим. Польщенный бла­годарностью, объявленной перед строем, он попросил разрешения ко мне обратиться. Я разрешил, и тогда боец вытащил из кармана исписанный каракулями клочок бумаги и протянул его мне.

    «Написал боец-подрывник Кривышко»,— прочел я заголовок и дальше стихи:
    В тылу у врага на знакомых просторах Нам отдан приказ был отчизной родной: Громить беспощадно фашистского зверя, — И повели нас в решительный бой. Включили в одну из пятерок отважных и толом владеть научили тогда, И начали рвать мы железные рельсы, Когда проходили по ним поезда. Пятнадцать составов с войсками и грузом лишь наша пятерка под насыпь свалила. От Вильно до Ровно, от Бреста до Гомеля Врага ожидала на рельсах могила.

    — Вот, коли годится, пошлите в газету, товарищ командир, — сказал Кривышко прерывающимся голо­сом. — И вы не подумайте, что я это из-за денег или там славы хочу. Просто... я кто был? Скотина я был для них, товарищ командир, и, может, того хуже. Я у них в плену находился, они меня били, товарищ командир, и похлебку с земли языком лакать заставляли, как со­баку. А теперь я стал бойцом и могу их под откос пус­кать свободно, на куски рвать к чортовой матери! Я землю родную защищаю, как все наши люди, и, если помру, то как честный боец! Вот почему и сло­жил песню про это... — И Кривышко замолчал.

    Я обещал ему послать его стихотворение в москов­скую газету.

    У меня было несколько таких несовершенных тво­рений, грубо нацарапанных на обрывках бумаги у костра или при свете коптилки. Они были драгоценны для меня как свидетельство растущей уверенности в своих силах советских людей, включившихся в само­отверженную борьбу с оккупантами.


    18. Партизанское движение на подъеме
    Мне принесли письмо от Дубова, и я его расшиф­ровал. Прошло больше трех месяцев, как я расстался с самым близким мне человеком из всего отряда, ду­шевным другом и советником. Я получал от него короткие сигналы, знал, что он жив, работает. Но у него еще было все «в заделе», и ему не о чем было докла­дывать. Да и человек он был из числа неговорливых. В присланной им записке коротко сообщалось, что он получил наши указания через почтовый ящик. «На­строение оккупантов нервозное в связи с задержкой войск под Сталинградом. Гитлеровцы собираются пере­вести часть рабочих в Брест, где у них организуются мастерские по ремонту вагонов, поврежденных в кру­шениях. Многие из рабочих переезжать не желают, собираются уйти в лес. У меня есть хорошая опора. Действую только через третье или четвертое лицо. Пя­терым выдан пропуск к вам. Люди надежные. В слу­чае перевода в Брест возможно временное нарушение связи».

    Но эти немногие счастливцы, которым удавалось раздобыть к нам пропуск, приходили не одни. Они та­щили за собой родичей и знакомых. Одних рекомендо­вали нам принять, ручались в их верности, других под «величайшим секретом» снабжали пропусками, и таким образом снова создавалась возможность проникнове­ния в нашу среду вражеской агентуры. Но к этому вре­мени мы хорошо научились фильтровать новичков и создавать благоприятные условия для их проверки. Са­мое же главное состояло в том, что у нас пресекалась всякая болтливость и строю соблюдалась тайна.

    Благодаря строгой дисциплине и конспирации, со­блюдавшимся в нашем соединении, гитлеровцы ничего не могли с нами поделать. Они представляли примерно район базирования нашего штаба, знали, конечно, что мы систематически принимаем самолеты с грузом где- то между Князь-озером и Белым, и даже засекали своими приборами нашу мощную радиоустановку. Но итти к нам в леса и болота сотнями они не решались, а тысячи не всегда бывали у них под рукой,

    В сентябре в Житковичах была объявлена крупная награда тому, кто укажет место базирования нашего отряда. Одновременно мы получили сведения о том, что в Житковичи прибыл какой-то чин гестапо и за­нялся организацией готовившейся против нас облавы. На всякий случай мы заложили вокруг нашей базы обширные минные поля и были совсем не против того, чтобы гитлеровцы попытались пойти нас искать. По нашим минным полям можно было спокойно ходить и ездить, но провода от детонирующих зарядов были вы­ведены к специальным дзотам и наблюдательным пунк­там, и при появлении противника эти поля в любой момент могли быть взорваны. Но гитлеровцы не шли.

    Стояла теплая затяжная осень с длинными, темны­ми ночами. Наши действия на железных дорогах ста­новились все более дерзкими: мы прекрасно понимали, что в условиях черной тропы оккупанты бессильны с. нами бороться. Но зима приближалась; мы уже ощу­щали ее в дыхании студеных ночей, и, хотя на цент­ральной базе и на вспомогательных точках были от­строены прекрасно оборудованные теплые землянки, бани, кухни, а на складах было достаточно запасов, каждый из нас невольно вспоминал прошлую зиму с ее нечеловеческими лишениями. Мысль о приближе­нии зимы давила меня тяжелым грузом, не давая по­коя. А что, если гитлеровцы, дождавшись, когда бо­лота замерзнут, предпримут серьезные карательные экспедиции? Командиры с периферийных точек тре­вожно запрашивали о том же: что делать в случае появления большой карательной экспедиции? Как пе­резимовать? Куда в случае чего отступать? Я неиз­менно им отвечал: «Ваша задача — продержаться в районе ваших действий как можно дольше, а когда возникнет опасность, вы будете отозваны в район центральной базы». Так я и решил: на зиму стянуть людей к озеру Червонное и непосредственно руково­дить ими в течение всего тяжелого периода, до на­ступления весны.

    А партизанское движение вокруг тем временем раз­расталось, принимая для оккупантов поистине угро­жающие размеры.

    В тылу врага гитлеровской системе управления была противопоставлена другая система — крепкая, гибкая, сильная своими глубокими связями с населе­нием, спаянная единой целью: не давать фашистским оккупантам жизни на советской земле.

    В октябрьские дни гитлеровцы пытались разбом­бить нас с воздуха. После хорошего праздничного обе­да мы сидели в своих землянках и слушали, как неви­данной силы ураган рвет и крушит вековые деревья в бору. Это фашистские самолеты в трех километрах от нас обрабатывали с воздуха предполагаемое место рас­положения нашего штаба.

    Наши же праздничные подарки оккупантам — за­минированные красные флаги — были вывешены нами более чем в двадцати шести населенных пунктах. На этот раз алые стяги появлялись даже в городах: в Сарнах, Слуцке, Барановичах, Лунинце.

    — Проснулись мы утром, — рассказывала потом нашим ребятам одна девушка из Слуцка, — а нам го­ворят, что неподалеку от нас вывешен красный флаг. Мы уж так обрадовались, так обрадовались, только понять никак не можем, что это за флаг, откуда он взялся, а смотреть-то опасаемся, ведь у нас в хате шесть человек карателей стоит, — и как бы не сняли они его, боимся. Я все-таки вышла во двор, да и смот­рю украдкой из-за угла: верно, горит на солнце боль­шой красный флаг, и ветром его колышет, точно как при советской власти. Но тут же, вижу, бежит офицер к флагу и несколько солдат за ним — сейчас снимут, проклятые! Я забыла про осторожность, выбежала из- за дома, а они уже у самого флага. Слезы у меня потекли с досады, но в это время раздался такой взрыв, что стекла зазвенели в доме. Солдаты в стороны кинулись, а офицер упал и больше уже не поднялся.

    Вся округа говорила о забавном случае, который произошел при снятии флаг£ на Варшавском шоссе, в тридцати километрах от Слуцка. Мина была поло­жена так, что при снятии флага подрывался телеграф­ный столб. Полицейский рванул флаг, и в тот же миг телеграфный столб, взлетев на воздух, концом хва­тил его по лбу. В газетах писали, что ревност­ный охранитель «нового порядка» скончался, не приходя в сознание. А местные жители слагали анек­доты о том, как полицая стукнуло телеграфным стол­бом по черепу.

    У наших флагов снова подрывались фашистские вояки, но политическое значение этого мероприятия выходило далеко за пределы тех людских потерь, ко­торые несли захватчики. Местное население, исполнен­ное ненависти к фашистам, снова слагало легенды о наших флагах. Снова читали люди будто бы напи­санную на флагах весть о близком освобождении и верили: Красная Армия недалеко, Красная Армия придет.

    Наступила вторая военная зима в тылу противника, но наши дела складывались совершенно по-иному, чем мы предполагали. Имея надежную радиосвязь со все­ми периферийными отрядами, мы были в курсе всей обстановки. Направляемые к нам из Москвы грузы мы продолжали получать только в районе нашей центральной базы. Поэтому радиосвязь не освобожда­ла нас от живой связи с периферией.

    Люди, научившиеся совершать переходы в тылу противника, покрывали огромные расстояния пешком, с большим грузом на спине, считая зазорным пользо­ваться услугами проводников.



    • Если нас будут водить, то мы никогда не на­учимся ходить самостоятельно,— говаривал Дубов на­шим бойцам и командирам.

    А уметь ходить в тылу врага — это значило быть способным для выполнения задачи.

    Мне вспоминается, как однажды я послал капита­на Остапенко с одним бойцом из «Красного Борка» в Ковалевичи.

    Расстояние было около сорока километров, деревни по пути заняты врагом. Капитан получил снятую с карты кроку, компас, добрых лошадей и подробный инструктаж.

    В темную ноябрьскую ночь им предстояло проехать мимо Островов, Оношек, Волотовки. Падал мягкий пушистым снег, лошади знали дорогу, задание спешное.



    • В такую ночь только охотиться за языками, — сказал Дубов, пожимая руку капитану.

    Прошло часов пять-шесть, я только что заснул, меня разбудил часовой.

    • Товарищ командир! В лесу появились какие-то конные и приближаются к нашим землянкам.

    Пришлось поднять всех по тревоге. Заняли оборо­ну. Со стороны болота слышался негромкий разговор, конский топот.

    • Стой! Кто? — окликнул часовой, подпустив вер­ховых вплотную.

    Люди, бросив коней, кинулись в лес. Часовой дал очередь по направлению треска сучьев, другие успели схватить лошадей. Но лошади оказались нашими. «Что за история? Неужели полицаи?»

    Мы знали случаи, когда противник использовал наших коней для обнаружения нашей базы. «Неужели капитан нарвался на засаду? Но если даже так, то как могли гитлеровцы или полицаи так быстро все организовать? — думали мы. — Нет, тут что-то другое...»



    • Остапенко! — крикнул я.

    В лесу послышался треск, затем разговор. А ми­нут через пять Дубов у костра разносил капитана за неумение владеть компасом и картой.

    • Убейте, не могу понять, как мы сюда попали,— говорил Остапенко, беспомощно разводя руками.

    Мы много проводили занятий — учили наших бой­цов и командиров, как надо обходить часовых, опас­ные места, деревни и заставы. И они научились ходить настолько искусно, что, несмотря на многочисленные засады врага, до конца года мы потеряли только одно­го связного, нарвавшегося на карателей.

    В начале зимы 1942 года в ряде областей Белорус­сии — Полесской, Пинской, Вилейской, частично Мин­ской и Барановической — сложилась исключительно благоприятная обстановка.

    Гитлеровцы, сосредоточив последние усилия под Сталинградом и на других участках восточного фрон­та, значительно ослабили свои тыловые гарнизоны. В течение октября, ноября и декабря фашистское командование не могло предпринять против партизан ни одной крупной карательной экспедиции.

    Некоторые партизанские отряды в Белоруссии по­чувствовали себя настолько уверенно, что побросали свои лесные землянки и переселились в населенные пункту. В ряде сел и местечек были созданы даже партизанские комендатуры. Местное население почув­ствовало в партизанах силу, с которой гитлеровцы вы­нуждены были считаться. Предатели-полицейские ме­тались, не зная, куда им деваться. Те, которые поум­нее, начали искать спасения в связях с партизанами, создавали себе для этого необходимые условия и пе­реходили на сторону партизан.

    Однако фронт находился еще у Волги. Ленинград был обложен кольцом блокады, в Гжатске и Ржеве все еще находились гитлеровцы. Поэтому большинство Партизанских формирований продолжало держать свои базы в лесах. Мы тоже оставались в гуще лес­ного массива, укрывшись за минные поля.
    19. Ковпак
    Зима 1942—1943 года наступила поздно. Только в половине декабря начались легкие морозцы, а болота сковало и укрыло снегом лишь к концу декабря. Правда, с исчезновением черной тропы совершать пе­реходы — а это главное в партизанской практике — стало труднее, и потому несколько сократилось коли­чество крушений на железных дорогах. У гитлеров­ского командования не было налицо достаточных вой­сковых резервов, чтобы повести решительную борьбу с партизанами. Зато мы к зиме окрепли настолько, что многие отряды вышли из болот, выбили мелкие гарнизоны из некоторых деревень и поселились в них.

    Мне было отведено три деревни, и я приказал ор­ганизовать в них комендатуру. Товарищи Комаров и Капуста были нашими соседями. Мы как бы подели­ли «сферы влияния», и наша связь еще более окрепла. В деревне Милевичи помещалась комендатура нашего отряда, через которую проходила вся связь с внешним миром.

    Однако мысль о том, что гитлеровцы могут явиться в наш район крупными соединениями с танками и пушками, все же меня тревожила. Ну, мы-то, парти­заны, думал я, снимемся и уйдем еще дальше в леса, на свои заранее подготовленные базы. А что будет с мирным населением? В самом деле: куда было девать­ся людям с женами, детишками, стариками? Либо все они скопом, со скотом и пожитками побежали бы за нашими людьми, — тогда гитлеровцы без труда при­шли бы к нам по их следам и начали массовое истреб­ление мирного населения, а попутно могли нанести тяжелые потери и партизанам. Либо мирное население кинулось бы в лее без пути, без дороги, наугад, а там люди пропали бы от мороза и голода. А могло слу­читься и так, что остались бы бабы и ребятишки в деревне и были бы поголовно истреблены карателями.

    Обдумав все это, я отдал приказ строить в укром­ном месте в лесу семейные лагери. Это был тяжелый труд — долбить землянки в мерзлом грунте, но наши ребята, привычные ко всякой работе, подавали при­мер, и дело пошло на лад. В глухой трущобе выросла земляная деревня: с жилыми строениями, банями, складами, стойлами для скота. На склады были заве­зены продукты, в лес был выведен скот, специальные проводники в любое время готовы были препроводить всю деревню со всем скарбом в лесное убежище. Этот лагерь понадобился в феврале, когда фашистские ка­ратели явились в составе трех дивизий, вооруженных по последнему слову техники, и жители партизанских деревень переселились в леса.

    Все наши подразделения под Ковелем, Барановичами, под Сарнами, в районе Столпцы и других местах чувствовали себя неплохо. Они хорошо изучили мест­ность, запаслись продуктами, установили добрые от­ношения с мирным населением, и их уже не пугало приближение зимы. Об отзыве людей с периферии и сосредоточении их в окрестностях центральной базы уже и речи не было. Восточнее города Сарны хорошо обосновались лейтенант Сазонов и инженер Седельни­ков. Под Ковелем лейтенант Картаухин, из-под озера Выгоновское не желал уходить Брынский, Садовский прижился в районе станции Столпцы, не прекращали свою работу рейдовые группы Цыганова и Каплуна. На периферийные коммуникации врага просились: Сурдев. Александров, Рыжик и другие. Наибольшие опасения вызывало у меня подразделение, находив­шееся юго-западнее города Сарны. Там не было ни одного местного партизанского отряда. Гитлеровцам, ищем не тревожимым, удалось там создать черносо­тенные националистические организации из всякого отребья: бывших уголовников, бандитов. Организован яыр в небольшие отрядики, банды бендеровцев повели довольно искусную провокационную игру. Инсценируя Смычки с полицией, они пытались завязать связь с нашим подразделением и даже получить от него «по­мощь» оружием. В сарнском подразделении было Ифцало храбрых подрывников, но не было опытного руководителя. И я решил перевести туда из-под озера Едогоновское Брынского. Конечно, от этого много те- Р^/1.отряд, действовавший под Барановичами, но у нас оставались люди из молодых, накопивших достаточный Опыт и способных заменить Брынского на этой работе.

    Не хотелось Брынскому нас покидать, но тут упомнили мы любимую поговорку Ермаковича: «Так щщ не так, а коли ж нужно, так нужно» — и Брынский, уехал. Прибыв на место, он быстро «акклимати­зировался». Мягкий, дружелюбный характер помог ему установить добрососедские связи с местным насе­лением, а большой опыт политработника позволил быстро освоиться с обстановкой. Позже я послал в цомощь сарнскому подразделению специальный ба­тальон во главе с опытным, бывалым командиром капитаном Каплуном. Благодаря этим мерам наше одюжение в районе упрочилось.

    В начале декабря под Сарны прибыл крупный пар­тизанский отряд Сабурова и знаменитый рейдовый Отряд Героя Советского Союза Ковпака — трехтысяч­ная, с артиллерией и обозами, боевая воинская часть. Теперь гитлеровским комендантам со своими черносо­тенцами впору было бежать в леса от партизан. В се­редине декабря мне один за другим радировали командиры с периферии, что отряд Ковпака движется к нам. Я уже представлял численность и боевую зна­чимость этих отрядов. В двадцатых числах декабря ко мне на базу явил­ся связной от коменданта Перевышко с сообщением, что в комендатуру прибыл человек от Ковпака с по­ручением лично ко мне. Я выехал с адъютантом в легких санках, запряженных горячим, ходким конем. В комендатуре меня ждал небольшого роста корена­стый человек с окладистой темнорусой бородой, слов­но приклеенной на молодом румяном лице. Он отре­комендовался подполковником Вершигорой, крепко пожал руку и внимательно глянул мне в лицо спокой­ными глазами. Я пригласил подполковника к себе на базу. В уютной обстановке штабной землянки мы го­ворили о многом.

    Вершигора сообщил мне, как он попал в тыл, как оказался в этом отряде. Сидор Артемович прибыл с целью организовать крупные совместные действия пар­тизан и просит меня подъехать к нему в деревню Юркевичи для решения некоторых оперативных вопросов. Я захватил с собой Черного, и мы поехали. Ковпака застали в жилой избе. Хотя в чисто прибранной гор­нице было жарко натоплено, но ему нездоровилось, и он сидел, кутаясь в овчинный тулупчик. У дверей стояла нестарая дородная женщина со спокойным, словно бы ленивым лицом. «Нянька» — так звали здесь кухарку и домоправительницу Сидора Артемо­вича, неизменно следовавшую за ним в обозе вместе со своим мужем



    • А ну-ну, - сказал Сидор Артемович, вставая нам навстречу, и, крепко пожимая руку, добавил: — Вот он какой, Батя!

    • Да что ж, Сидор Артемович,— сказал я,— ба­тей много, да толку мало.

    • Э, нет, мы знаем, который Батя настоящий, а который так себе, — он посмотрел на меня колючими черными глазами, а я подумал: «Может, я и есть этот самый «так себе»?»

    Мы прошли в штаб, и тут я познакомился с по­мощником Сидора Артемовича — сдержанным, немно­гословным комиссаром отряда Рудневым и представи­телем ЦК КП(б)У Сыромолотным. Вынули карту. Народ у Ковпака был серьезный, разговор пошел го­рячий, интересный.

    Стройный, подтянутый и аккуратный Семен Ва­сильевич Руднев интересовался тактикой наших групп и отрядов, вооружением, техникой. Иван Константино­вич Сыромолотный — подбором людей, моральной под­готовкой, дисциплиной. Ковпак — взаимоотношением между отрядами, и все они, казалось мне, брались за главное, стержневое. Нравилась мне эта тройка.

    В штабе Базыма, как неугомонный крот, проделы­вал ходы сообщения на карте, и Петр Петрович Вершигора носился на горячей лошаденке, в поисках «по­следних данных» о близрасположенных гарнизонах.

    «Вся что делает возможным горсточке людей наносить короткие, но ощутимые удары по врагу и выводить людей из-под огня моторизованных дивизий»,— думал я.

    «Нянька» пригласила к обеду. Обед оказался обиль- и вкусно приготовленным. Ковпак сидел во главе «цчуш, и тут он напоминал патриарха, восседавшего за трапезой среди своей многочисленной семьи. За столом Сидор Артемович сказал, что основная цель, с какой он прибыл в наши места, заключается в том, чтобы пользуясь непроходимостью Пинских болот, найти подходящее место для аэродрома, на который могли садиться грузовые самолеты из Москвы. Я предло­жил выбрать одно из двух озер: Белое ила Червон«ое. Остановились на втором. Меня попросили в ближайшие дни созвать у себя в Милевичах совещание Представителей партизанских отрядов, чтобы догово­риться о совместных действиях.

    После обеда мы с Черным поехали к себе. Дорогой мы молчали, но мне казалось, что мой помощник думает то же, что и я: вот оно, значит, что такое Ковпак!

    Через два дня в Милевичах открылось совещание ДОиоводителей партизанского движения. Комаров и Капуста сами не приехали, а прислали своих полно­мочных представителей. Кроме них, набралось еще человек тридцать. Обширная изба была полна. Ковпак поднялся и обвел нас колючим своим взглядом, и я невольно подтянулся, чтобы не быть «так себе».

    — Разрешите мне, товарищи, — заговорил Сидор

    Артемович, открывая совещание, — прежде всего пе­редать горячий отцовский привет от нашего великого Сталина. Я был у него в Кремле, и он просил меня передать этот его привет вам, руководителям парти­занского движения в глубоком тылу противника.

    Сильное волнение охватило нас. Мы знали, что Сталин помнит и заботится о нас, но тут он как бы обращался к каждому из нас непосредственно. И мне казалось, что все в эту минуту испытывали то же, что испытывал и я: радость от сознания того, что Сталин не только заботится о нас, но и верит нам, как бы передает нам частицу своей силы и своего труда. И я еще раз мысленно поклялся отдать всего себя, до последнего дыхания, делу защиты социали­стического отечества. А Сидор Артемович продолжал свою речь. Он рассказал нам о своей встрече со Сталиным и Ворошиловым в Москве, и мы, мыслен­но переносясь в Кремль, жадно ловили драгоценные слова вождя о задачах партизанского движения в ты­лу врага. Затем Ковпак перешел к повседневным на­шим вопросам. Он предложил всем местным отрядам объединиться для постройки и охраны аэродрома, который будет принимать грузы из Москвы. Эти гру­зы должны были обеспечивать впоследствии его зна­менитый рейд в Прикарпатскую Украину.

    Поначалу некоторые товарищи испугались, как бы не случилось при этом ущемления их партизанского «суверенитета».


    • Это как же выходит, товарищ Герой Советского Союза? — заволновался представитель одного из мест­ных партизанских отрядов. — Выходит, мы должны вам подчиняться, а мы никому, кроме Центрального штаба, не подчиняемся. Мы не можем...

    • Не можете? — Ковпак с неожиданной быстро­той повернулся к говорившему всем своим крепко сколоченным туловищем. — А в лесу отсиживаться вы можете? Это не у вас ли такая поговорка ходит: наша, мол, задача — свою жизнь спасти, а осталь­ное — дело Красной Армии. Так вот, дорогие товари­щи, таким способом вы свою драгоценную жизнь не спасете. Нет. Товарищ, ваш командир, хорошее дело делает, выводя население в лес, от угона в Германию людей спасает...

    Я с удовольствием отметил в уме, что Ковпак уже знает наши «домашние дела», как свои. Откуда? Я ждал, что он скажет дальше и что еще ему из­вестно.

    • Так вот, это еще не все. Нельзя только отсижи­ваться в лесу. Ведь у противника и танки есть, и ар­тиллерия, и самолеты, да и людей он всегда найдет достаточно, чтобы преодолеть любую вашу оборону. Не я первый вам это говорю, вам тут свои товарищи об этом, слышал я, письма пишут... — и он покосил на меня горячим глазом.

    Откуда он узнал о письме к товарищу, где мы сгоряча, после неудавшейся по вине его людей опера­ций, упрекали его в «оборончестве»?

    • Видно, надо, чтобы дядя пришел со стороны и вш об этом сказал, своим-то не верите? Так вот, нельзя ограничиться действиями местного характера, нельзя сидеть неподвижно в лесах, надо, товарищи, выходить к основным коммуникациям врага. Конеч­но, немаловажное дело представлять советскую власть здесь, в глубоком тылу врага, но главное-то заклю­чается не в этом, главное — всеми мерами, во что бы то ни стало тормозить продвижение фашистских пол­чищ к фронту. Ведь там, на фронте, Красная Армия под руководством нашего вождя решает вопрос о победе. Действовать надо активно, сообща, организо­ванно. Гитлеровцы еще сильны, и мы должны бить их сплоченностью и дисциплиной. Местничество — это надо долой!

    Мы обстоятельно обсудили задачу и договорились о: том, кто и сколько людей может выделить на рас­чисткуаэродрома, на валку леса для сигнальных костров, распределили районы охраны, разработали систему связи и координации действий. И вопрос о том, кому «вместно» и кому «не вместно» под кем стоять, отпал совершенно. Я вспомнил свои поспешные впечатления о Ковпаке-патриархе, и мне стало смешно, стыдно. Передо мной был настоящий партийный и боевой руководитель с зорким глазом и твердой рукой.

    А Сидор Артемович все говорил и говорил о наших больных вопросах.



    • У вас тут некоторые товарищи, слышь, все больше за счет местного населения продовольствуют­ся? Правда это?

    • А как же? — удивился командир одного ма­ленького отряда. — Есть-то нам нужно.

    • Ну, а население как, согласно? — и озорная искорка блеснула в глазах Ковпака и пропала.

    • Чего — согласно? — недоумевал командир. — Согласно не согласно, а приходится брать. Где ж его еще возьмешь, продовольствие-то?

    • Где? Вооруженные люди должны у врага от­воевывать, — сказал Сидор Артемович уже сердито.— Понимаете? У противника. И берут, и не только сами кормятся, а еще и местному населению, ограбленному гитлеровцами, помогают. Вот так-то. Мы своим людям категорически запретили брать фураж и продоволь­ствие у колхозников — и ничего, живы: сами едят и другим дают.

    Совещание длилось долго, и мы услышали от Ков­пака немало хлестких замечаний, немало полезного и поучительного. Вышли потом на морозец красные, разгоряченные, как из бани. Хотелось о многом поду­мать и многое переделать заново. Усталость томила тело, а мысль работала ясно и четко. Гитлеровцы как бы смирились с наличием партизанских зон, и в нашем районе на глазах возрождались советские порядки. При­ток партизан в наши отряды значительно усилился.

    • Утомительно получилось, — сказал Сидор Арте­мович, разминая на крыльце затекшие от долгого си­дения ноги. — А ехать еще вон куда!

    • А вы у меня на базе ночуйте. Сидор Артемо­вич, здесь недалеко, — предложил я, — Вместе с Ива­ном Константиновичем Сыромолотным.

    Ковпак посмотрел на меня внимательно, перебро­сился парой слов с Сыромолотным.

    • Ладно, Батя, вези. Первый раз за время своей партизанской жизни на чужой базе ночевать буду, вдали от своего боевого ядра. Да уж ладно, так и быть

    Поздно ночыо в теплой, удобно оборудованной, хорошо замаскированной с земли и с воздуха нашей штабной землянке мы говорили с Сидором Артемови­чем по многим насущным нашим вопросам, а потом сели играть в «дураки». Сидор Артемович — игрок азартный. Он крепко хлопал картами об стол, выиг­рывая, весело смеялся и потирал руки, а если видел, что я зазевался, совал валета вместо дамы или сбрасывал лишнюю карту в сторону. При этом глаза его плутовато блестели. И тут же как бы вскользь, он за­давал «ехидные» вопросы.

    — У тебя люди как: если гитлеровцев где накроют, трофеями пользуются? — как бы невзначай отра­щивал он, с невинным видом кроя туза простой семеркой.

    Что вы, Сидор Артемович! — возражал я, сни­мая семерку и водворяя туза на место. — У меня это Категорически воспрещено.

    Опять я, значит, ошибся? — Ковпак, вздыхая, тащил к себе «воз». — А ты это напрасно. Он, парнишка-то, может, отчаянную храбрость проявил, ну и пусть ему пистолетик или часы на память останутся.

    Мародерства только не допускай, спекуляции всякой, а так — напрасно.

    Рано утром, после хорошего завтрака, я усадил Сидора Артемовича и представителя ЦК КП(б)У в ' санки и повез такими трущобами среди лесных зава­лов, что они уже не на шутку начали сомневаться в том, что я сумею вывезти их к условленному месту встречи с эскортом у «горелой сосны».

    Завезешь ты меня. Батя, к чорту в зубы,— го­ворил Сидор Артемович, — и пошто я только с тобой связался1


    • Ничего, ничего! Ничего не случится, — говорил я — Вот как раз во-время и прибудем.

    Точно к назначенному времени мы подкатили к «горелой сосне». Тут были выставлены наши посты, а высланная помощниками Ковпака боевая рота в ожи­дании своего командира заняла оборону по всем пра­вилам военной тактики. Вместе с Ковпаком мы побы­вали на озере, где уже полным ходом шла работа по очистке льда для приема самолетов. Размах работы был большой, но никаких средств современной техни­ки не было, и, глядя, как бойцы и колхозники в гру­бых рукавицах, армяках и кацавейках сгребали снег вручную и как, надрываясь, тащили пузатые, взъеро­шенные лошаденки короба снега прочь со льда, я по­думал, что так-то вот, наверное, проводились работы при Иване Грозном и Петре Великом и так же вы­стаивал тогда народ от набегов неприятелей, пото­му что не боялся никаких трудностей: все мог осилить и все поднять. Но этот советский народ был во много крат сильнее: он был вооружен непобедимым оружием — силой коммунистического сознания, силой хозяйской гордости своей землей, силой любви и до­верия к своим народным вождям.

    Я поселился в Ляховичах вблизи аэродрома. Сюда должен был прилететь самолет, предназначенный центром для моего вылета в Москву с докладом о дей­ствиях за весь прошедший период.

    Сюда мы вывезли раненых, которые прибыли к нам из Брестской области и ждали отправки в Москву. Это была группа бойцов десантного отряда капитана Топкина. Сам Топкин, еще совсем молодой человек, поте­рявший зрение при взрыве, был тут же.

    Еще в конце ноября в Малевичи въехал обоз, на первой подводе которого лежал весь обвязанный бин­тами человек. Я не мог пожать ему руку — руки бы­ли забинтованы, я не мог взглянуть ему в лицо — лицо скрывала повязка, и я спросил только:



    • Ну, как добрались, капитан?

    И он ответил слабым голосом:

    • Да что, заплутали, как Ваня и Маша, в лесу, думали, и не доползем до вас, а вот все-таки до­ползли.

    Страдал Топкин ужасно, но за два месяца, что раненые гостили у нас в ожидании самолетов, никто не слышал от него ни одного слова жалобы.

    • Не беспокойтесь, мне хорошо, — говорил он бо­родатым нашим сиделкам.

    Капитан Топкин часто шутил и веселил раздра­женных долгим ожиданием людей. Мы слышали его слабый голос, покрываемый смехом бойцов.

    Время шло, а ожидаемых самолетов не было. Тол­щина льда на озере достигала сорока сантиметров. Сидор Артемович запросил самолеты. Но из Москвы через два дня ответили, что для посадки самолетов нужен лед не тоньше семидесяти сантиметров. Нача­лась радиопереписка.

    Мы все были уверены, что прочность льда доста­точна. Но доказать штабистам не могли. Тогда Сидор Артемович стал радировать в Москву, что «в Пинской области установились трескучие морозы и толщина льда каждые сутки увеличивается на пятнадцать сан­тиметров». А спустя трое суток он радировал, что толщина льда на озере уж достигает девяноста сан­тиметров».

    Поверили в Москве или не поверили, но два само­лета выслали. Машины приземлились на сорокасантиметровом льду, разгрузились, приняли раненых и взлетели.


    * * *
    22 января прискакал связной с центральной базы с извещением о том, что в штабе на мое имя получе­на важная радиограмма. Я немедленно выехал в Штаб. Здесь мне торжественно преподнесли уже рас­шифрованную радиограмму о том, что мне присвоено звание Героя Советского Союза, а пятьдесят парти­зан нашего отряда награждены орденами. Мои по­мощники капитан Черный и Брынский были награж­дены орденами Ленина.
    20. Прощальная
    Что почувствовал я, когда прошел первый шум поздравлений и когда я смог остаться наедине с со­бой? Разумеется, огромную радость и гордость, и хо­тя я тут же одернул себя, потому что нет худшего порока, чем зазнайство, а человек, вообразивший, что достиг совершенства, мертв, но гордость все-таки была. Гордость великим народом, который поднял меня из самых своих недр и дал приобщиться к сво­им подвигам и великой своей славе. И множество чувств и мыслей поднялось из глубины моего созна­ния. Я думал о том, что сделано, вспоминал дорогих погибших друзей и болезненно ясно ощутил, что многое сделано не так и впредь должно делаться иначе. В молодости иной раз и любовь и счастье при­ходят сами и их берут без раздумья. Зрелому чело­веку все — и любовь и награду — принимать нелегко, но, может быть, и чувства его от этого глубже.

    И тут пришли мысли о сыне, о любимой. Я поду­мал, что увижу их не в мыслях, и не во сне, а впол­не реально — живых, своими глазами, и радость охва­тила меня, и нетерпеливо забилось сердце — скорее бы самолет!

    Но времени, для того чтобы предаваться думам о Москве и о будущих встречах, не было. Мне сооб­щили, что из-под Ковеля возвращаются лейтенант Сазонов и Анатолий Седельников с большим отрядом партизан, и я должен был выехать в Юркевичи, что­бы их встретить.

    Сазонов уходил на задание с группой в пятна­дцать человек, а вернулся во главе целого «войска» почти в две сотни бойцов, большинство из которых было в немецких мундирах. Я принял рапорт Сазо­нова.

    Под Ковелем Седельников связался с местной партизанской группой, находившейся под руковод­ством шестидесятилетнего поляка Бужинского. С по­мощью разведчиков Бужинского Седельникову уда­лось установить, что железнодорожный мост через ре­ку Горынь на линии Лунинец — Сарны охраняли сто тридцать человек, собранных гитлеровцами главным образом из военнопленных. Два фашистских ефрейто­ра и один фельдфебель командовали этим подразде­лением. Анатолий совместно с Бужинским установи­ли связь с охраной моста, распропагандировали этих людей, и они, перебив гитлеровцев в количестве ста двадцати шести человек, с оружием ушли в лес и сдались в плен партизанам.

    К сожалению, у Седельникова не оказалось в на­личии взрывчатки для подрыва этого моста. Мост этот был подорван соединением Ковпака через не­сколько дней после этого.

    Седельников повел свое «войско» на базу, а по пути решил проверить новичков на боевом задании. Узнав, что в районе Домбровичей действует крупный спиртозавод, он отправил туда команду, перешедшую к нему с охраны моста. Эти люди были все в немец­ком обмундировании, и охрана завода приняла их за своих. Полиция и гитлеровцы в этом пункте были уничтожены, сбежать удалось только двоим. Завод был разрушен и сожжен.

    В качестве трофеев Седельников захватил на заво­де более десятка пар лошадей с упряжью и, чтобы «дома не журились», прихватил заблаговременно оставленные две бочки по пятьсот литров спирта рек­тификата. А чтобы к выпивке была и закуска, на за­воде было забито три десятка хорошо откормленных свиней. Со всем этим хозяйством и «войском» Сазонов и Седельников переправились через Припять и при­были в село Юркевичи, в пятнадцати километрах от центральной базы.

    Ко мне вызвали некоторых из числа «казаков», как именовали себя люди в немецкой форме. В до­мик вошел человек лет тридцати пяти, среднего ро­ста, голубоглазый, по внешности русский крестьянин.


    • Садитесь,— предложил я.

    Человек сел. Но я видел, как он чувствует себя неловко под моим пристальным взглядом.

    • Расскажите, как это вы оказались в немецкой форме, на службе у оккупантов?

    • Смалодушничал, товарищ полковник. В плен гопал. А там нас гитлеровцы стали морить голодом, бить, а то и расстреливать. Вот умереть-то и нехватило мужества.

    • Откуда родом?

    • Из-под Пензы, колхозник.

    • Так какой же вы казак?

    • А вот об этом я вам и рассказываю. Большинство нас таких. Казаками назвались, в эту вот зе­леную дрянь нарядили, винтовки выдали...

    Он замолчал, потупив взгляд.

    • Против своего народа воевать послали,— до­кончил я начатую мысль «казаком» из-под Пензы.

    • Воевать не воевали, а присягу нарушили. Рассчитывали при первой возможности повернуть оружие против фашистских оккупантов. Доверите — оправдаем.

    • А может, туго будет, снова в плен попадете?

    Собеседник вскинул на меня влажные глаза.

    • Нет уж, товарищ полковник. Кто там побывал один раз, того второй раз туда не заманишь. Лучше умереть, посылайте хоть с дубинками, будем сражать­ся все едино.

    Вместе с моими бойцами прибыл Бужинский.

    Стройному, высокому, с энергичными чертами ли­ца Бужинскому исполнилось шестьдесят три, но та­ких не называют стариками. Он обладал военной вы­правкой старого солдата. А на мои расспросы Бу­жинский мне охотно рассказал, что в империалисти­ческую войну он служил в царской армии и сражал­ся против немцев вместе с русскими. У него на руке был заметный шрам, недоставало двух пальцев.



    • Ранение? — спросил я собеседника.

    • В империалистической под Львовом царапнуло осколком мины, товарищ полковник,— ответил Бу­жинский.

    • Чем же вы жили в Польше?

    • Так себе, товарищ полковник. Нашлись сердо­больные родственники... Участок земли дали. Хату построил.

    Истинный патриот польского народа, он ненавидел всем сердцем фашистских оккупантов.

    «Сколько польские шляхтичи Мацинские и Беки стремились посеять рознь между двумя славянскими народами, — думал я, глядя в лицо Бужинскому,—но они могли в худшем случае создать какую-то на­кипь — ржавь. Все это не выдерживает испытаний и разлетается в дым при встрече с подлинными врагами».

    Помнится, я сказал Бужинскому:


    • Мы будем возбуждать ходатайство о награж­дении вас правительственной наградой.— При этом я спросил: — Желаете вы, чтобы ходатайство было воз­буждено перед польским правительством или перед советским?

    Старый солдат посмотрел на меня проникновен­ным взглядом и сказал негромко и с какой-то гру­стью:

    • Польского правительства пока нет1. Бывшее правительство сбежало в первые дни войны, оставив свой народ на милость оккупантов. Если хотите пред­ставлять к награде, товарищ полковник, так представ­ляйте вместе с русскими, с которыми совместно я сражался против общего врага.

    Жив ли ты теперь, боевой соратник?

    Весть о нашем награждении и одновременном по­лучении пятисот литров спирта разнеслась с быстро­той молнии, и в ночь мы уже встречали гостей, при­ехавших нас поздравить.

    Сидор Артемович не мог присутствовать на нашем лесном пиру, но и он прислал своего ординарца с поздравлением, напоминая между прочим о том, что­бы, празднуя, не обнесли и его доброй чаркой горил­ки. От души сожалея о том, что «старшой» не мог прибыть на наше торжество, мы отправили ему не­большой пятидесятилитровый бачок спирта.

    К ночи прибыли товарищи Комаров и Капуста со своими комиссарами и адъютантами. Навстречу им в Милевичи выехал мой ординарец и проводил их установленным маршрутом до секретного поста у большой ели. Здесь были оставлены кони и повозки, и дальше гости направились пешей тропой.

    На базе все было готово для торжественной встречи. Штабная землянка была задрапирована изнутри парашютным шелком, на столе стояла обильная за­куска — наш старший повар Вера Михайловна не уда­рила в грязь лицом, да и в Москве нас не забыва­ли: у нас были даже хорошие конфеты и шоколад.

    Промявшиеся по морозцу гости вошли в землянку.

    — Вот как вы живете! — сказал Василий Захаро­вич Комаров после первых рукопожатий.— Слышал я о том от ваших людей, а воочию не представлял. Да к вам не только гитлеровцы, а и мы-то — уж на что исколесили здешние леса вдоль и поперек — и то без проводников добраться не сможем.

    Я пригласил гостей к столу, но в это время вошел радист и сообщил, что через десять минут будут пере­давать из Москвы концерт по заявкам бойцов и командиров Военморфлота.

    — Ну, это надо послушать! — сказал Филипп Фи­липпович Капуста.— Ведь вот живут же люди, кон­церты из Москвы принимают! А мы целый год воева­ли без всякой связи, да и теперь с одной станцийкой перебиваемся.

    И все поддержали: надо послушать.

    Пошли в радиорубку, там гости расселись перед приемником, как перед сценой театра. Знакомый го­лос диктора проговорил: «Внимание», и суровые лица устремились к приемнику, и в глазах засветилось не­терпение, словно перед поднятием занавеса в театре. Еще бы: говорит Москва! Здесь, в глубоком тылу жесточайшего врага, в засыпанной снегом партизан­ской землянке говорит Москва! Начался концерт лег­кой музыки. Сколько раз дома, в Москве, мы в этих случаях с досадой выдергивали штепсель. Теперь мы слушали, затаив дыхание. Я взглянул на Василия Захаровича. Он сидел ближе всех к приемнику и, це­ликом захваченный музыкой, не замечая присутствую­щих, тихонько покачивал головой и постукивал в такт музыке носком сапога. Его глаза были печальны и сияли влажным блеском.

    Вера Михайловна доложила, что ужин подан. Все разом заговорили. Смеясь и перебрасываясь шутка­ми, мы возвращались по скрипящей снегом тропинке в штабную землянку. Начальник караула отрапорто­вал, что на постах и в окружных селениях все в по­рядке.

    В большой землянке уже начался пир. Гостей наехало много, и штабная землянка всех не вмещала. Мы могли спокойно праздновать до утра. Я вынул из кармана гимнастерки приказ о награждении личного состава нашего отряда и прочитал его вслух. На этом официальная часть окончилась, и началось пирше­ство.

    Туго нам пришлось в фашистском тылу, крепко мы повоевали, немало потеряли, многому научились — теперь и выпить и погулять можно по-русски, вовсю. Выпили крепко и поговорили открыто, по душам, как старые боевые соратники. Не обошлось и без поцелу­ев и клятв в дружбе до конца, не обошлось и без уп­реков.



    • Ну, что мы...— сказал захмелевший Василий Захарович,— мы так, а вот вы — герои, вы и ведите нас за собой.

    • Война-то еще не кончилась,— засмеялся я.— Дела сколько хочешь. Каждый из присутствующих может стать героем...

    После смеялись: как в воду глядел! Впоследствии трое из числа присутствовавших на пирушке получи­ли звание Героя Советского Союза. А спустя день была принята радиограмма о высылке самолета на Червонное, предназначенного для меня.

    «Аэродром» кипел людьми, бойцы валили круп­ные деревья, выкладывали из них условленный знак и зажигали их целиком. Это было великолепное зре­лище: столбы пламени в темноте на зеркально чистом льду.

    Извещенный по радио о прибытии самолетов, Си­дор Артемович стоял на берегу со своим штабом, и я находился тут же со своими товарищами. Отряд уже был официально передан мною капитану Черному, а я ждал свою заветную птицу, которая перенесет меня в Москву.

    И вот воздушные корабли появились, вот первый опустился на лед. Он уже подруливал к костру, как лед внезапно затрещал — самолет начал провали­ваться. Летчики едва успели выскочить, и машина быстро погрузилась, лишь фюзеляж ее виднелся над поверхностью озера. В воздухе крутилось еще с пол­дюжины самолетов, ожидая посадочного сигнала.

    Штабные работники в растерянности суетились во­круг Ковпака, ожидая от него решающего слова.


    • Что делать? Давать сигнал?

    • Не давать ни в коем случае!

    • Давать немедленно!

    • Что делать?

    Сидор Артемович с минуту смотрел на эту суету.

    • Вы не знаете, что делать? Немедленно сажать самолеты на лед!

    И тут в последний момент не обошлось без его железной руки. Самолеты один за другим удачно се­ли на лед, разгрузились и, приняв раненых и боль­ных, благополучно взлетели ввысь.

    В следующую ночь приземлился еще один са­молет.

    На подводах лежали еще не отправленные ране­ные Сидора Артемовича. При свете костров мелька­ла коренастая фигура Петра Петровича Вершигоры, очищавшего линию старта от подвод и любопытных. Он кричал на какого-то рослого плечистого человека, размахивая кулаками, и подпрыгивал.

    В воздухе засветились мощные фары.



    • Мой или ваш? — спросил я у Ковпака и Руд­нева, стоявших рядом.

    • Да не все ли равно?! — ответили мне в один голос командир и комиссар.— Садитесь и летите, только разрешите нам вашу машину догрузить наши­ми людьми. А то жаль отпускать самолет недогру­женным.

    После крепких рукопожатий со своими и ковпаковцами мы погрузились в самолет. Рядом со мной заня­ли места Шлыков и Бриль.

    Прощальные возгласы провожающих заглушил рев моторов. Самолет задрожал, затем качнулся и тронулся вперед, быстро набирая скорость. Мы вы­глянули в последний раз в окна.

    Вершигора сдерживал напиравших сзади прово­жающих. Но вот один из бойцов вырвался за запрет­ную линию и побежал рядом с плоскостью самолета, размахивая шапкой. Это Валентин Телегин привет­ствовал улетающего друга.

    Чувствовалось, как под колесами нагруженной до предела машины трещал и прогибался лед, пришед­ший в продольные колебания. Но с каждой секундой давление уменьшалось, и машина, незаметно оторвав­шись от гибкой стартовой дорожки, начала плавно набирать высоту.

    Шлыков, упершись носом в слюду, еще что-то кри­чал Телегину и размахивал руками, но под самолетом была уже пустынная ледяная поверхность, покрытая глубоким пушистым снегом.

    Нам предстояло около двух с половиной часов ле­теть над территорией, занятой противником. Парашю­тов, у нас не было.

    Была лунная ночь, но все вокруг тонуло в легкой туманной дымке. Равномерный рокот моторов дей­ствовал успокаивающе. Температура заметно снижа­лась. Внизу мутносерая пелена снежного покрова по­степенно растворялась в тумане. Мы подходили к линии фронта.

    Прошло несколько минут, по нас не стреляли. Вы­сота стала постепенно уменьшаться, значит линия фронта осталась позади. Под нами поплыла освобож­денная, израненная земля. Снежная пелена во многих местах была разодрана. Свежие раны темнели чер­ными воронками и рвами. Мелькали разрушенные, полусожженные села и деревни.

    Нам больше ничто не угрожало. Впереди — Мо­сква, которую враг уже не беспокоил воздушными налетами. Зенитчики и ночные ястребки-перехватчики попрежнему охраняли подмосковное небо. Но это уже делалось только «на всякий случай». Врагу было не до налетов на Москву. На некоторых участках фронта он отползал на запад, оставляя бесчисленные ряды могил с крестами, накрытыми касками.

    Москва с каждой минутой приближалась. И по мере того как встреча с ней становилась все ближе и реальнее, наше волнение нарастало. Самолет приземлился на Щелковском аэродроме, а нас ожидали на другом. Но какое это могло иметь значение, когда под нами была родная подмосковная земля. Широкое поле аэродрома мигало разноцвет­ными сигнальными огнями. На расчищенных старто­вых дорожках еще взлетали и опускались тяжелогруженные машины. Туда они везли взрывчатку, оттуда раненых людей. Одно для разрушения и смерти, дру­гое для восстановления и жизни.

    Вот они, две стороны одного процесса, имя кото­рому — ВОЙНА.

    «Странное время, — подумал я, глядя на раненых бойцов. — Пожалуй, они, потерявшие столько крови, счастливее того, кто отсиделся на задворках, за спи­ной других, и сохранил себя». До Москвы добирались на автобусе вместе с ранеными. У нас на руках не было никаких документов. А нам еще нужно было добираться до своей квартиры.

    Начинался рассвет. Ночь мы не спали, и спать не хотелось. Шутка ли, — ужинали за шестьсот киломе­тров за линией фронта, а завтракать собирались в Москве, где можно будет по-настоящему умыться и спокойно сесть за стол в домашней обстановке, в кру­гу родных и знакомых! Здесь жизнь и напряженный труд людей надежно охранялись. И хотя враг был еще недалеко — в Гжатске и Ржеве, москвичи чув­ствовали себя спокойно.

    1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   20

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Приток партизан в наши отряды значительно усилилсяГ. Линьков война в тылу врага