• 5. Первые дела
  • 6. Начало перелома
  • 7. Странные позывные



  • страница14/20
    Дата14.01.2018
    Размер7.73 Mb.

    Приток партизан в наши отряды значительно усилилсяГ. Линьков война в тылу врага


    1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   20

    4. Бой на линии
    Переход через линию железной дороги в то время представлял огромные трудности. Гитлеровцы выру­били лес по обеим сторонам полотна метров на сто пятьдесят, устроили завалы, а в некоторых местах да­же заминировали подходы к полотну. Вдоль всей ли­нии они понастроили дзоты на расстоянии метров пя­тисот друг от друга, и каждый метр от насыпи до опушки леса у них был хорошо пристрелян. Переход наш усложнялся еще тем, что нам необходимо было переправить около тонны боеприпасов и аппарату­ры, причем рация и запасные части к ней были так тяжелы, что их можно было везти только на ло­шадях.

    Для перехода я решил отобрать группу в двести сорок лучших бойцов, имея в виду некоторых из них использовать потом, по ту сторону линии, на ответст­венных боевых операциях, под руководством командиров-десантников. Но это оказалось не так просто. За­сидевшиеся на одном месте люди отвыкли от больших переходов, а связь партизанских отрядов с главным штабом соединения оказалась слабой, и командиры отнюдь не спешили предоставить в мое распоряжение лучших своих людей. Когда подразделение все же было сформировано, весь груз мы распределили на сто пятьдесят узлов и два конных вьюка.

    Линию железной дороги решили переходить между двумя дзотами в километре от полустанка Нихачево. Разработанный нами план операции предписывал: всем подразделениям занять исходные позиции на опушке леса за пятьдесят — семьдесят метров от вы­рубки. Огневую точку, расположенную справа, реше­но было атаковать группой в восемьдесят человек с десятью пулеметами, двадцатью автоматами и двумя ПТР. Для этого бойцы должны были как можно бли­же подойти к линии, не открывая огня, и под защи­той насыпи железной дороги закидать дзот гранатами. Другому отряду в составе шестидесяти бойцов с во­семью пулеметами и восемнадцатью автоматами пору­чалось занять полотно в двухстах метрах к северо-востоку от этого дзота, чтобы прикрыть центральную группу в момент перехода полотна слева, если бы гитлеровцы попытались подбросить с этой стороны подкрепления поездом. Взвод в составе тридцати пяти человек с пятью пулеметами и десятью автоматами должен был развернуться цепью и перейти через по­лотно между двумя флангами, открывая путь штабу и коноводам с вьючными лошадьми. А метрах в три­дцати за штабом должна была следовать группа при­крытия из двадцати человек.

    Исходные позиции заняли благополучно. Здесь всем бойцам и командирам была вторично разъяснена задача и подана команда: «Вперед!»

    Часть правофланговой группы побежала к насыпи, а часть оробела, залегла на опушке и преждевременно открыла огонь. Дзот ответил пулеметными очередями по опушке, где была сосредоточена основная масса лю­дей и стояли вьючные кони. Заговорил и левый дзот, и два потока трассирующих пуль скрестились у леса. Боевой порядок нарушился. Часть людей, уже ото­рвавшихся от опушки, побежала назад. Брошенные коноводами лошади заметались внутри образованного трассирующими пулями угла, еще более увеличивая беспорядок. Все же человек двадцать пять, достигших насып» справа, открыли огонь по дзоту. Слева к на­сыпи вырвалось и залегло около сорока бойцов.

    Я со своим адъютантом, старший лейтенант Алек­сейчик и еще несколько человек стояли на опушке, наблюдая все происходящее. Основная масса пуль скрещивалась позади нас. Поправить дело было уже поздно. Я зашагал к линии. Меня обогнал старший лейтенант Алексейчик. Куда делась его медлитель­ность! Движения стали решительнее и жестче. Угол огня смыкался метрах в пятнадцати позади нас. Але­ксейчик понял, что самое безопасное — выводить лю­дей вперед, и решительно указывал путь бойцам, под­бадривая их. Я понял, что это был смелый и находчи­вый командир. Но тут товарищ хватил через край, закричав во всю силу легких: «Ура!» Людей позади нас уже не было,—те, кто не прошел вперед, откати­лись в глубь леса или уже шли около нас,— и некого было вдохновлять. Я бросился к Алексейчику и схва­тил его за руку, но было уже поздно,— гитлеровцы начали переносить огонь по крику, Тогда, скомандо­вав: «За мной!», я повел десятка полтора окружав­ших нас бойцов к полотну дороги. Раненые отползли назад, к опушке.

    До линии оставалось метров семьдесят, когда со стороны Нихачева подкатил и остановился прямо перед нами пассажирский состав, набитый солдатами. Гитлеровцы видели, что с опушки поблескивали вы­стрелы, но в темноте не рассмотрели цепь бойцов с пу­леметами и автоматами, лежавшую на откосе. Наши бойцы в первую минуту растерялись: гитлеровцы ви­сели над ними и вели огонь через их головы. Но че­рез минуту с насыпи в упор по окнам, по дверям, по стенам вагонов застрочили наши пулеметы и автома­ты. Фашисты оказались мишенью, поставленной к стенке для стрельбы в упор. С подножек вагонов на полотно повалились убитые и раненые. Стрельба из окон прекратилась, как по команде, а с насыпи про­должали решетить битком набитые людьми вагоны. С правого фланга по поезду сделали несколько выстре­лов из ПТР. Один вагон, неподалеку от паровоза, за­горелся. Гитлеровцы попробовали отвести состав из - под обстрела, но на ходу пламя разгорелось и нача­ло захватывать соседние вагоны. Состав со скрипом остановился. Уцелевшие соскакивали с подножек, под ливнем пуль бежали вдоль эшелона и скрывались во тьме. Состав с пылающими вагонами снова тронулся и потянулся в сторону Ивацевичей.

    Надо было подниматься на насыпь. Но где же вьючные лошади? Я крикнул в темноту:

    — Кони, где кони?

    — Одна здесь, я ее веду,— ответил из темноты го­лос бойца. На звук наших голосов из правого дзота усилили огонь вдоль полотна.

    Рассыпавшись поодиночке, мы перебежали через насыпь. Со мной остался только адъютант, ординарец куда-то отбился. Голоса бойцов перекликались у леса, за восточной колеей, значит они перешли линию же­лезной дороги. Но сколько нас? И которая из лоша­дей с нами? На одной была рация, на другой вьюки с запасными частями. Я послал адъютанта разыскивать лошадей. Теперь нужно было дать сигнал — две зеле­ные ракеты, чтобы группы прикрытия переходили к нам, на восточную сторону. Но моя ракетница давала осечки, не действовала. В канаве, возле опушки, я за­метил бойца. Он лежал, плотно прижавшись к земле, хотя обстрел здесь был сравнительно слабый. Я ре­шил пристыдить бойца за трусость и послать его на линию с приказом всем переходить к нам. Но не успел я сказать и пяти теплых слов, как хлынул та­кой ливень огня, что мне самому пришлось растянуть­ся рядом с бойцом в канавке. Когда огонь немного ослабел, я увидел в темноте человека, бежавшего of линии мимо нас, к лесу. Я остановил его, поднял бой­ца, лежавшего в канаве, и послал одного на правый, другого — на левый фланг. Бойцы переминались с но­ги на ногу, им страшно было итти на линию, где еще попрежнему гитлеровцы вели интенсивный огонь. Я скомандовал: «Вперед!». Оба рванулись и исчезли в темноте.

    В лесу, перекликались люди, перешедшие линию. Их оказалось в этом месте двадцать один человек. Гитлеровцы продолжали обстрел леса. Пули пели кругом, сбивали ветки и листья, но никого из нас не задевали. Лошадей с вьюками не было. Начало све­тать. Я достал карту, сориентировался и повел людей по избранному заранее маршруту. Через некоторое время мы дали сигналы выстрелами из винтовки. Нам ответили издалека.

    В пятнадцать часов все перешедшие линию собра­лись в деревне Житлин. Всего в наличии оказалось восемьдесят три человека и одна вьючная лошадь, к счастью, именно та, на которой были движок и рация.

    Позже, подводя итоги операции, мы установили, что все наши потери — шесть раненых бойцов. Гитле­ровцы в пассажирском поезде потеряли только убиты­ми около сотни человек. Раненых же было у них, ко­нечно, во много раз больше.

    Сто тридцать два партизана, отставшие при пере­ходе полотна, возвратились обратно, в лагери Ружанской пущи. Туда же была уведена лошадь с запасны­ми частями к рации, которые мы переправили позд­нее, а большая часть боеприпасов партизанами попря­тана, и получить их нам не удалось. И опять при­шлось вспомнить: недисциплинированность и тру­сость — родные сестры.

    Одни из партизан взяли пачку детонаторов, другие тол без капсюлей, гранаты без взрывателей. Все это пропадает без дела, как ненужный хлам.


    5. Первые дела
    31 мая мы, справляясь с картой, вышли болоти­стыми тропами к штабу группы Топкина. Подгнившие клади вывели нас на сухую полянку. На полянке гру­дилось несколько шалашей и одна землянка. Это и был штаб авиадесантной группы капитана Топкина. На островке находилось десятка полтора десантников и несколько человек, отобранных из числа местных партизанских отрядов. Навстречу нам вышел строй­ный, подтянутый человек среднего роста, спокойный, с приятными волевыми чертами лица. Это и был за­меститель Топкина по политической части Василий

    Афанасьевич Цветков. Мы представились друг другу и перебросились несколькими словами; Цветков про­извел на меня хорошее впечатление, и я подумал: на этого можно взвалить хорошую нагрузку — он вы­тянет.

    Передохнув, я со Шлыковым обследовал островок, и он мне, как и сами постройки штаба, не понравил­ся. Неподалеку слышались голоса людей, там, как я узнал потом, размещались граждане, выселившиеся из деревни Житлин. Островок не был защищен с воз­духа, на нем трудно было организовать охрану на подходах с суши, а развернуть работу радиостанции на бензиновом движке попросту невозможно.

    Не понравилось мне то, что при штабе были две радистки, которые размещались в общей с мужчина­ми землянке. Возвратившись с разведки, я откровен­но высказал свое мнение Цветкову, а он мне попро­сту ответил:

    — Все потому, что нет хозяина... Первый замести­тель командира был за линией на встрече самолета, второй здесь, и все чего-то нехватает, а главное, по­жалуй, в том, что много на себя мы взяли... Загрузи­лись так, что некогда хорошенько и подумать.

    Здесь же мне Цветков доложил, что в расположе­ние отрядов прибыл представитель ЦК КП(б) Бело­руссии Сергей Иванович Сикорский, который распо­ложился в одной из ближайших бригад.

    Я вспомнил, как выбрасывалась группа Топкина.

    Это было в сентябре сорок второго года. Мы ожидали самолет и непрерывно жгли сигналы, а че­рез нас каждую ночь шли самолеты дальше на запад.

    Горсточка десантников сброшена в треугольнике: Телеханы — Мотыль — Пески, где не было ни одного партизанского отряда, кроме пятерки, возглавляемой Колтуном. Зато фашисты крепко обосновались в при­легающих к болоту местечках, завербовали себе тай­ных полицейских. Зимой сорок второго — сорок треть­его года москвичам из группы Топкина пришлось по­бегать-от карателей по замерзшему болоту. А затем они укрепили свои связи с местным населением, на­чали успешно действовать на коммуникациях врага, наконец установили связь с коммунистами-подполь­щиками Урбановичем и Жижко, проделали большую работу по упорядочению местных партизанских отря­дов и вот теперь должны были все это передать това­рищам, прибывшим с полномочиями для руководства отрядами Брестской области...

    Необходимо было встретиться с Сикорским и до­говориться о совместных действиях. Послал ему при­глашение.

    На следующий день Сергей Иванович прибыл в штаб Цветкова. Мы договорились, что он выделит мне триста человек по моему выбору, а руководство местными партизанскими отрядами возьмет на себя. Написали приказ об этом и решили откомандировать Алексейчика с группой в двадцать человек назад за линию, для объявления приказа в отрядах и для то­го, чтобы обеспечить его выполнение. Теперь надо было позаботиться о наведении порядка в штабе и устройстве настоящей базы, отвечающей требованиям конспирации.

    Проводив Алексейчика, я взял Шлыкова, воору­жился бесшумкой, и мы пошли бродить по болоту. Труднопроходимое обширное болото жило весенней жизнью. Лягушки упоенно квакали в камышах, жу­ки-водолюбы стремительно носились по поверхности колдобин, заполненных водой, в воздухе стояло непре­рывное чириканье, свист и щебет пернатых гостей, занятых устройством своих летних «баз». Я почув­ствовал, как нервы мои понемногу успокаиваются. Побродив несколько часов по топям, мы набрели на канаву, заросшую камышом и лозняком. Канава вы­вела нас к сухому островку, за ним снова виднелась топь, а там — снова островок. Их было множество, и мы бродили от одного к другому, радуясь наличию прекрасных возможностей для организации здесь ла­геря в изолированном месте, куда даже случайно не может попадать посторонний человек. Мы облюбовали один,— он дальше, чем другие, отстоял от края боло­та. Сюда через день-два я привел восемнадцать че­ловек, тщательно отобранных. Они должны были со­ставить штаб и Штабную команду. Среди них были Шлыков, Мирсков, Калугин, Милетин, Бриль и другие.

    Вместе мы быстро освоили островок. Поставили палатки из парашютного шелка, оборудовали радио­рубку, выстроили баню, кухню и навес для столовой, подготовили склады для боеприпасов. Все было тща­тельно замаскировано с воздуха. Маскировать наши постройки с земли не имело смысла: остров был на четыре-пять километров удален от сухого берега. Здесь не мог появиться посторонний человек в по­исках коровы или боец из другого партизанского от­ряда. Наш бензиновый движок мог здесь спокойно работать: установленный в небольшой землянке, он нарушал покой только диких коз и лосей, в изобилии водившихся в этих болотах.

    Теперь надо было использовать весь опыт, приоб­ретенный в Булевом болоте у озера Червонное, для постройки центральной базы, базы «Военкомат», по образцу той, которую мы имели под Ковалевичами в первую военную зиму, и вспомогательных точек.

    Из собственного опыта у меня сложилось совер­шенно своеобразное понимание конспирации в отно­шении места нашего базирования. Осенью и зимой 1941 года, когда наш отряд был чуть ли не един­ственным на все огромные просторы березинских бо­лот, мы могли попросту исчезать, заметая за собой всякие следы. В 1942 году в Пинских болотах, в со­седстве с местными партизанскими отрядами, мы на­ших следов скрыть не могли, и в этом не было ника­кой необходимости. Мы только скрыли центральную базу так, чтобы туда никто не мог забрести даже слу­чайно, чтобы наша связь с местным населением и пар­тизанскими отрядами осуществлялась через вспомога­тельные точки. В 1943 году в Брестской области, при массовом партизанском движении, когда местные жи­тели переселялись в лес, нельзя было спрятать нашей центральной базы так, чтобы не знали, где она нахо­дилась. Главное было в том, чтобы на нее не попада­ли и не могли попасть лишние люди, чтобы враг не мог открыть ее расположение, характер выставляе­мых постов и подходы к ней.

    Для размещения центральной базы мы выбрали остров, как нельзя лучше отвечавший этим требова­ниям. С сухого берега можно было даже указать на­правление на этот остров, но он ничем не выделялся из большого количества таких же, похожих друг на друга, островков. Гитлеровцы здесь находились со­всем по соседству — в Старых Песках. Напрямую до них было четыре-пять километров, но в этих местах напрямую не летали и сороки. Чтобы попасть к нам из Старых Песков, нужно было проделать путь в не­сколько десятков километров: сначала побывать на нашей старой базе, затем снова вернуться на сухой остров и уже только после этого можно было «попы­тать счастья» пробраться к нам. Такой переход нель­зя было сделать скрытно от партизан, и следователь­но всякая внезапность нападения исключалась.

    Мы же свое общение с нашей ближайшей пери­ферией организовали сравнительно просто. Мимо на­шего островка проходила старая еле заметная кана­ва, вырытая несколько десятков лет тому назад. Бе­рега этой канавы осели и заросли, их можно было за­метить только по полоске лозняка, тянувшегося в глубь болота, и пройти ими до острова вряд ли ре­шился бы даже бывалый лесовик-охотник. Канава эта метров на сто не доходила до сухого берега, но это нас тоже не беспокоило. Я пришел к заключению: если канаву, сплошь заросшую колючей травой, кото­рую называли здесь «пузорезником», очистить, да кое- где немного углубить, да привезти сюда «позычен- ные» на Песковском озере от гитлеровцев лодки, то эта грязно-зеленоватая полоска могла стать «маги­стралью» для нашего сообщения с внешним миром. Эту магистраль не смог бы использовать никто из по­сторонних. Она начиналась на посту номер один, вы­ставленного нами на сухом берегу, вернее за сто мет­ров от него, а кончалась у центральной базы, где мы и решили устроить «гавань» для нашего «водного транспорта».

    Канава была прочищена «штрафниками» с цент­ральной базы под руководством Шлыкова и Калуги­на. Я всегда считал, что наша задача в тылу врага— не только готовить преданных бойцов, которые будут бить фашистских оккупантов, но и воспитывать лю­дей, которые потом будут восстанавливать все разру­шенное врагом. Мы вели решительную борьбу со вся­кими бытовыми проступками, начиная с ругани и кончая пьянством. Отсюда и появились у нас «штраф­ники».

    Чистка канавы была делом нелегким. Ребятам приходилось, стоя по пояс в воде, руками — ведь нужных инструментов у нас не было — выдирать с корнями упругие кусты лозняка и выпалывать острую осоку и «пузорезник». Наломали они себе и плечи и спины, порезали ладони, но зато, когда канава была готова, мы притащили лодки, взятые на берегу Песковского озера, и, спустив в канаву лошадей, орга­низовали транспортировку грузов по воде конной тя­гой. Стремясь поскорее выйти из воды, кони бойко таскали лодчонки взад и вперед.

    Эти своеобразные «водные конки» и стали у нас главным средством передвижения в летнее время. Впоследствии мы проложили и кладки параллельно канаве, но кладки, как и канава, в случае надобно­сти запирались вместо ворот минной преградой.

    Несколько дней мы должны были потратить на оборудование центральной базы. Но даже эти дни не должны были пропадать даром для других, не за­пятых на работе бойцов. Хотя отбор людей и орга­низация боевых групп не были еще закончены, а но­вое начальство с выполнением отданного нами прика­за об откомандировании в мое распоряжение людей не торопилось. Больше того, некоторые из перешед­ших со мной через железную дорогу бойцов, взгруст­нувших о привольной жизни, утекли в свои от­ряды.

    Однако человек пятьдесят остались у нас. Среди них были: москвич — Владимир Иванович Савельев, старший политрук Морозов, лейтенант-пограничник Иван Косовский и другие.

    Необходимо было их использовать на боевой ра­боте, тем более, что под руками было дело, достойное серьезного внимания.

    В ближайшем к нашему болоту крупном местечке Ивацевичи стояли карательные отряды. Они, по слу­хам, собирались потревожить нас в самом недалеком будущем. Это им тем легче было сделать, что через непроходимые наши болота, на расстоянии тридцати пяти—сорока километров, была проложена узкоко­лейка, соединявшая Ивацевичи с другим «каратель­ным центром» — местечком Телеханы. А мы-то как раз и находились невдалеке от этой узкоколейки, между Ивацевичами и Телеханами. Правда, люди Цветкова не раз устраивали там крушения, но гит леровцы быстро ликвидировали их последствия, и ли­ния работала попрежнему. Вот мы и решили на сей раз попросту разобрать эту узкоколейку совсем.

    Я вызвал Гусева. Высокий и с виду неуклюжий, этот парень, бывший моряк, в остроконечной чудной шапке, еще увеличивавшей его и без того чрезвычай­ный рост, был известен своей лихостью. Даже гитле­ровцы его знали, и у них он числился под кличкой «Длинный». Я позвал его и сказал: «Бери семьдесят человек, неделя рроку — и узкоколейки этой чтоб не было». И объяснил, как это сделать.

    Разумеется, если бы мы просто вышли на пере­гон и начали крушить ветку, гитлеровцы подкатили бы бронепоезд и заставили бы нас отступить. Чтобы этого не произошло, мы оба конца узкоколейки, километрах в семи-восьми от Ивацевичей и Телехан, заминировали и подорвали.

    Когда карателям были отрезаны подходы к ме­сту производства партизанских работ, Гусев выслал небольшие группы людей в ближайшие деревни и объявил население мобилизованным. Крестьянам бы­ло предложено выйти на линию со своими лошадьми и инструментом. Колхозники пошли пакостить гитле­ровцам довольно охотно, потребовав лишь одного — чтобы было инсценировано принуждение. В одних де­ревнях они довольствовались криком и руганью, в других требовали, чтобы партизаны гнали народ пал­ками.

    Инсценировка удалась наславу. Наши ребята раз­махивали палками и автоматами, оглашая воздух за­тейливыми выражениями, на сей раз без риска полу­чить за это взыскание. Все население окрестных де­ревень со всем своим тяглом высыпало на линию, и за неполных пять дней узкоколейки не стало. Рельсы были развинчены и растащены по болоту, шпалы сложены в костры и сожжены. Затем Гусев со сво­ими ребятами вернулся на базу, а мирные жители разо­шлись по домам.

    Взбешенные каратели нагрянули в ближайшие к покойной узкоколейке деревни и уже всерьез палка­ми стали выгонять крестьян на восстановительные работы.


    • Знаем мы,— кричал уполномоченный оккупан­тами бургомистр на жителей Вульки Обровской,— знаем мы вас таких-сяких! Это «Длинный» от пол­ковника пришел, подбил вас дорогу рушить, теперь мы вас заставим все исправить!

    И действительно, согнав все работоспособное на­селение, гитлеровцы за день уложили заново пять километров пути. Однако сторожить плоды трудов своих мужички наотрез отказались. К ночи они друж­но потянулись до дому. Объяснили:

    • «Длинный» нас съест живьем! Нипочем на ночь тут не останемся! — И разошлись.

    «Паны» также побоялись остаться на линии и с наступлением темноты забились по хатам. «Длин­ный», разумеется, пришел и к утру разрушил все, что гитлеровцы сделали за день, и кое-где заминировал подходы к полотну. Так и перестала существовать узкоколейка. После этого нам в наших неприступных болотах стало куда вольготнее.
    6. Начало перелома
    В июне мы навербовали себе людей. Лучшая часть товарищей из среды оставшихся с нами парти­зан была использована в качестве командиров со­зданных нами боевых групп,— наши дела пошли пол­ным ходом.

    В районе Ивацевичей, под Янувом, недалеко от Кобрина и Лунинца, под Барановичами, Пинском и Брестом были организованы периферийные наши под­разделения. Через них нам удалось наладить связь с нашими работниками на городских предприятиях и железных дорогах.

    Владимира Ивановича Савельева я послал с груп­пой товарищей в район Антополя, лейтенанта-погра­ничника Косовского под Кобрин.

    Одновременно мы развернули широкую сеть бое­вых групп в местечках и селах, и к нам хлынул народ.

    Здесь, как в Витебской и Пинской областях, были прекрасные советские люди, простой белорусский на­род, до конца преданный своей родине. Мы нахо­дили себе исполнителей всюду, среди всех слоев на­селения.

    Поляки, чехи, венгры и румыны, видевшие неиз­бежный провал гитлеровских авантюрных планов, искали выхода, они не желали сопровождать к гибели фашистских генералов. Многие переходили к нам, еще большее их число готово было установить с на­ми связь, выполнять наши запросы по разведке и диверсиям изнутри.

    В этот период рядовые гитлеровцы, подвыпив, плакались на свою судьбу, жаловались белорусам и проклинали Гитлера. Даже эсэсовцы присмирели! И только незначительная часть фашистских головоре­зов проявляла еще большую активность и беспощадно срывала свою злость за неудачи на ком попало.

    В этот период гитлеровцы особенно нуждались в резервах, а резервы были выкачаны до предела. Ок­купанты были вынуждены ставить на охрану комму­никаций войско своих союзников, но союзники у Гит­лера остались только в штабах да среди поставлен­ных им фашистских правительств. В низах сочувствие «его союзников» было на нашей стороне.

    Хорошо помнится осень сорок третьего года, когда участок железных дорог между Березой-Картузской и Барановичами поставили охранять чехов. Охранни­ки немедленно договорились с партизанами и стали пропускать их через полотно дороги. Стрелять они стреляли больше, чем немцы, но стреляли так себе, в воздух.

    В такой период в исполнителях не было недостат­ка, фашистская военная машина разваливалась.

    Здесь было также много людей, испытавших на себе всю тяжесть тюремного режима белопанской Польши. Одного из таких, бывшего комиссаром мест­ного партизанского отряда, Николая Харитоновича Колтуна, я назначил своим помощником по району Ивацевичи.

    Коммунист и активный подпольщик, Харитоныч семь лет просидел в знаменитом концентрационном лагере Березе-Картузской. Его многократно пытали, морили голодом, держали в холодной камере. Он болел болотной лихорадкой, был при смерти, но не умер и не сдался. Красная Армия, освободившая в 1939 году Западную Белоруссию, освободила и Харитоныча. Его жену убили гитлеровцы. Теперь он с двумя сыновьями партизанил. Старший его сын, во­семнадцати лет, был подрывником, а младший, Миш­ка, остроглазый, шустрый и не по годам маленький наренек тринадцати лет, сначала пас коров в се­мейном лагере, а затем стал отличным исполните­лем по связи с нашими людьми, действующими в го­родах.

    Освоившись на новом месте, мы начали создавать небольшие группы, которые старались придвинуть ближе к экономическим и административным центрам области, а также к важнейшим узлам гитлеровских коммуникаций. Во главе некоторых групп были по­ставлены бывалые подпольщики—такие, как Колтун, и на эти группы я возлагал особенно большие на­дежды.

    Население оккупированных районов начинало по­нимать свою силу. Желавшие бороться с врагом шли к нам непрерывным потоком. Среди них были люди самых различных возрастов и профессий. Это откры­вало широчайшие возможности для нашей работы. В конце июня меня посетил мой бывший командир отряда Цыганов. Долго мы вспоминали с ним сорок первый год. Огромная разница бросалась нам в глаза. Осенью сорок первого года гитлеровцы, опи­раясь на быстрое движение своих армий, дезоргани­зовали местное население своей демагогической про­пагандой, хвастовством — с хода взять Москву и за­кончить войну через месяц-два.

    Летом сорок третьего большинство гитлеровских солдат и офицеров потеряло веру в осуществление военных замыслов фашистского командования.

    Осенью сорок первого белорусское население нам сочувствовало и помогало.

    Весной сорок третьего года подавляющее боль­шинство населения уже принимало активнейшее уча­стие в разгроме оккупантов. В первую военную зиму мы месяцами не снимали с плеч автоматов, теперь мы жили в окружении партизанских отрядов и действую­щего с нами населения; имели прекрасное жилье, кух­ни, бани. Могли по-человечески отдохнуть на досуге.

    Узнал обо мне и Черный, прислал своих людей навстречу. А на мою просьбу откомандировал в мое распоряжение Дубова, Рыжика, деда Пахома, Теле­гина, Терешкова, Никитина и некоторых других. Че­рез некоторое время часть товарищей благополучно прибыла в наше распоряжение. При этом Черный мне рассказал, что с Дубовым он около шести месяцев не имеет связи. «Буфетчик» ему крайне нужен, а Пахому Митричу предоставлена полная свобода действовать по своему усмотрению: «Он и без моих указаний иногда выполняет поручения местных партизанских отрядов».

    И наш замечательный дед не замедлил навестить нас самолично. Это была радостная, глубоко волную­щая встреча старых боевых друзей. Хотя все это со­стоялось не в красавице Москве, а День Победы еще был далеко впереди, но все мы были счастливы, и наша совместная борьба с врагом стала намного эф­фективней.

    Пинский буфетчик Рыжик, проведав о моем воз­вращении, стал давать ценные данные нам и Черно­му. А скоро переехал в Кобрин и установил с нами еще более тесную связь.

    Перед нами стояла, как и раньше, задача тща­тельно проверять идущих к нам людей. Всем честным людям надо было помочь находить место в нашей об­щей борьбе, где они могли бы причинить наибольший урон неприятелю. Понятно, что выполнение этой зада­чи требовало от нас железной выдержки и уменья проникать в психологию человека. Трудно и опасно было производить диверсии на железнодорожном транспорте, организовать взрывы объектов в гитлеров­ских гарнизонах. Труднее было проникать в мастер­ские, склады, учреждения, воинские части оккупантов. Ошибешься — смерть. Но еще труднее было подхо­дить к человеческой душе, придавленной, а — кто зна­ет? — может быть, и исковерканной фашистским ре­жимом.

    Однако нам удавалось справляться и с этим труд­ным и ответственным делом. Мы находили наших, до конца преданных советской родине людей, и они шли туда, куда их посылали. Подавляющее большинство этих людей показывало высокие образцы дисциплины и стойкости при выполнении боевых заданий.

    Давая то или иное задание, мы принимали все не­обходимые меры к тому, чтобы наш исполнитель не пострадал и чтобы гитлеровцы не могли распра­виться с его семьей или ближайшими родственниками, как это случилось с семьей Конопадского. Некоторые из этих людей, принимая наши поручения, сами про­сили взять их семьи и вывести в лес, некоторым об этом напоминали наши представители.

    Осенью 1943 года у нас насчитывалось более се­мисот семейств, состоявших главным образом из жен­щин, подростков и детей. Но еще летом нам при­шлось начать строить партизанскую деревню в лесу. Бойцы, привыкшие к труду и имевшие опыт строи­тельства в лесных условиях, быстро построили не­сколько первых землянок. Этого было достаточно, чтобы женщины сами взялись за это дело. Они созда­ли добровольные женские строительные бригады, и строительство пошло полным ходом.

    Выбранное нами удаленное от обжитых мест уро­чище было недоступно для карателей. В течение ле­та и осени 1943 года оно было застроено настолько, что скоро наш семейный партизанский лагерь имел уже, кроме жилых землянок, бани, пекарни и обору­дованные бараки для больных и выздоравливающих после ранений бойцов и командиров.

    О партизанской санитарной части следует расска­зать несколько поподробнее.

    Среди десантников группы Топкина был молодой врач Александр Холоджиев и военфельдшер — Нико­лай Рубцов. В момент раскрытия парашюта у Холоджиева стропами ободрало кожу под подбородком. Молодой двадцатидвухлетний человек вынужден был отпустить бороду. А борода у Холоджиева за не­сколько месяцев выросла огромная. Молодой врач стал похож на пожилого доктора с солидным стажем врачевания. Сам Александр обрел солидность, реши­тельность в действиях и вдумчивость. Десятки сложных операций, проведенных Холоджиевым на ветру под открытым небом или под плащ-палаткой, иногда ночью при свете костра или коптилки, без надлежа­щего инструмента, оказались удачными. Однажды он ампутировал ногу подрывнику, и ему пришлось обре­зать берцовую кость древесной пилой, но операция закончилась благополучно. Было ли причиной этому искусство молодого врача или сверхвыносливость со­ветских людей, которую они обретают в момент смер­тельной опасности для своей родины, но только авто­ритет Холоджиева рос не по дням, а по часам. Наш бородач приглашался на консультации опытными хи­рургами, работавшими в соседних партизанских отря­дах, он принимал младенцев у деревенских рожениц, к нему обращались жители партизанской зоны. Чер­ная борода Александра плохо маскировалась в редких зеленых кустарниках на болоте. Врача опознавали издалека и были всегда рады его появлению. Александр Холоджиев проявлял не только пре­красные способности советского врача, но и органи­затора. По его настоянию строились необходимые по­мещения для больных и раненых, вспомогательные службы для продуктов, бани для дезинфекции и стир­ки. А впоследствии, когда наше положение на болотах упрочилось, у Холоджиева были свои коровы, пекар­ня, мастерские по пошивке белья и т. п. Холоджиев почти не употреблял спиртного, всегда был трезв и рассудителен, но молодость все же иногда проявлялась в нем бурно, рьяно, вскипала в пустяковых спорах, порой не значащих, и 'вырывалась на поверхность.

    Помимо своих прямых обязанностей, наш главный медик заведовал складом спиртного, и здесь он был неумолим и неподкупен. Хранилища свои он содержал в секрете: когда он брал и где, никто не мог проведать, просить же это снадобье у него было бесполезно.

    В санчасти царил образцовый порядок и незыбле­мый авторитет нашего врача.

    Иначе вел себя военфельдшер Николай Рубцов. Этот не был доволен своей профессией и все стремил­ся вырваться на боевые операции. Обладая качества­ми строевого командира, он выдвинулся по этой ли­нии, и ему было поручено командовать подразделе­нием автоматчиков. Рубцов хорошо показал себя при выполнении боевых заданий.

    В нашем семейном лагере женские бригады зани­мались не только строительством. Они создали не­сколько боевых групп.

    Зная прекрасно подходы к населенным пунктам и складам в районе Пинска, боевые группы женщин и девушек весьма успешно захватывали фашистские за­пасы продовольствия и табуны скота, приготовленные для отправки в Германию. Только в одной такой опе­рации женская боевая группа при содействии несколь­ких автоматчиков отбила у оккупантов семьсот голов коров, более тысячи овец, которые были угнаны в лес, в район расположения семейного лагеря. Таким же способом было захвачено большое количество муки и соли.

    Боевые группы девушек и молодых женщин вы­полняли немало заданий по разведке и диверсиям. Они помогали соединению завязывать связи с инте­ресовавшими нас людьми, а иногда захватывали и до­ставляли в лес фашистских солдат.

    Позднее в семейном лагере были созданы различ­ные мастерские, в которых шилось для бойцов белье, полушубки из выделывавшихся там же овечьих шкур, из шерсти изготовлялись валенки, вязались джемпе­ры и перчатки, производилась починка белья, верх­ней одежды и обуви.

    Женщины и девушки семейного лагеря не были для нас обузой,— они помогали нам в повседневных боевых делах и освобождали большое количество бойцов от хозяйственных дел и забот. Семейный ла­герь стал числиться у нас тыловой частью, полезной для боевой работы.
    * * *
    Как-то вернувшись с центральной базы, я застал у себя в штабной землянке Сергея Ивановича Сикорского. Он радовался как ребенок. Только накануне ему удалось вырвать из фашистского рабства свою жену и троих детей.

    Война застала Сикорских в Бресте, где Сергей Иванович был секретарем обкома партии по кадрам. Старшей его дочке исполнилось тогда девять лет, а младший сынишка только что начал ходить. Гитлеров­цы захватили Брест, а семья Сикорских не успела уйти. Какой-то военный, забежавший впопыхах на квартиру Сикорских, сказал жене, что Сергей Ивано­вич умер у него на руках. Надеяться семье было больше не на кого. Убитая горем женщина взяла ребяти­шек и, в чем была, ушла из дому к дальним род­ственникам на окраину города. Там, в жалкой лачуге, под чужим именем Сикорские провели страшных два года. Босые и голодные ребятишки побирались под окнами. Повыползшие из своих щелей бывшие кулаки и подкулачники, в угоду «панам-фашистам», травили беззащитных детишек собаками, бросали в них кам­нями, ругали безобразными словами.

    Слезы подступили у меня к глазам, когда я слу­шал печальную повесть семьи Сикорских. Я вспомнил свое горькое детство, холодную грязь осенних дорог, от которой ныли босые ноги, высокие окна богатеев, псов, хрипящих от ярости, и толстые морды хозяев. Тот, кто сам не пережил подобных унижений, не пой­мет, как иссушают они детскую душу.

    Но вот 4 мая 1943 года наша авиация совершила налет на военные объекты Бреста. Был поврежден вокзал, разбиты железнодорожные стрелки и пути. Дождь фугасов и зажигалок охладил пыл зарвавших­ся в своем усердии фашистских прислужников. Они поняли, что Красная Армия сильна и что недалек тот день, когда им придется отвечать за свои подлые по­ступки. И страшная звериная натура хозяйчика из­менилась как по волшебству. Детишек, которые при­выкли за два года «нового порядка» далеко обходить крепкие, заново покрашенные дома с высокими огра­дами и гремящими железом цепными псами, стали наперебой зазывать в эти дома. Двери, которые еще вчера со стуком захлопывались перед их носом, сего­дня гостеприимно распахивались. Руки, награждав­шие тычками, начали гладить по головке. Ребятишек называли «панычами», сажали за стол и угощали, как дорогих гостей, их умывали, чесали, наделяли обнос­ками, а одна «сердобольная» тетя — лавочница — да­же сводила детишек в баню и отпустила домой во всем чистеньком.

    В это самое время в лачужку Сикорских пришла незнакомая женщина и передала записку с сообще­нием, что Сергей Иванович просит жену на другой день выйти с детьми для встречи на опушку леса. Сикорская не поверила этой записке и, опасаясь про­вокации, не только сама никуда не пошла, но и де­тишкам в этот день выходить из дому запретила. А женщина была женоргом партизанского соедине­ния и посланцем Сергея Ивановича. Делать нечего, пришлось Сергею Ивановичу писать записку своей рукой, И вот вся семья потихоньку выбралась из го­рода и в радостном волнении поспешила к условлен­ному месту. Женщина и детишки уже подбежали к опушке леса, когда внезапно из высокой ржи поднял­ся в рост отряд немецких солдат. Сикорская, таща за собой перепуганных детишек, кинулась прочь. Ее до­гнали, объяснили, что это необходимый для встречи маскарад, и «под конвоем» увели в лес.

    Я поехал в семейный лагерь и познакомился с семьей Сикорского, с волнением пожал огрубевшую руку изможденной маленькой женщины, держал на руках худенького большеглазого мальчика. Я вспо­мнил своего Вилена — давненько уже не получал я писем из дому,— розового, веселого, озорного. Какое счастье, что его не коснулись ужасы «нового порядка»!


    7. Странные позывные
    В этот солнечный день я почему-то особенно за­скучал о Дубове Павле Семеновиче. В мыслях у меня всплывали одна за другой картинки из бесед у кост­ров в первую зиму, вспомнился шестисоткилометро­вый переход. Дубов теперь издалека казался велика­ном. Да и на самом деле этот человек был особен­ным. В самую трудную минуту он будто предугады­вал настроение людей и приходил им на помощь.

    Сидишь бывало у костра, задумавшись. Он подой­дет, посмотрит на тебя, усядется поближе, да и заго­ворит о главном, будто прочитал твои мысли. «Всегда этот человек был таким или лишь в сложной и тяже­лой обстановке? Шесть месяцев нет связи! Такого друга потерять... Неужели погиб?»—думал я, шагая вдоль канавы.

    Докладывая расшифрованные радиограммы, на­чальник связи пригласил меня послушать в двадцать один час концерт из Москвы, составленный по заяв­кам знатных летчиков.

    В такое время суток у нас наступало затишье. Я дал согласие.

    Собралось человек восемь, не считая радистов. Музыка была изумительной, слышимость превосход­ная, в воздухе никаких помех. Но радист Петя время от времени регулировал настройку, музыка отдаля­лась, слышался писк передатчика, Мой адъютант по­просил радиста остановиться. Но Петя был в науш­никах, не слышал слов товарища Калугина и продол­жал время от времени менять длину волны, Я понял: он за кем-то охотится в эфире. Один из командиров подошел и прикрикнул на связиста. Тот снял науш­ники и, как бы спохватившись, сказал:

    — Извините, товарищ полковник! Кто-то переда­ет открытым текстом позывные, а может, условлен­ный сигнал. Через каждые три минуты посылает в воздух по три буквы: «ДПС», «ДПС», «ДПС». Пере­датчик работает на волне очень близкой к радиове­щанию, порой их плохо слышно из-за музыки, и я чуть поворачивал рукоятку. Думал, услышу что-ни­будь еще.

    Над Петей посмеялись и стали расходиться по своим землянкам. Утомленный переживаниями ми­нувшего дня, я заснул крепким сном

    Проснулся, как всегда, очень рано и стал проду­мывать порядок дня, Но у меня еще не развеялись впечатления от вечернего концерта, я невольно начал вспоминать музыку, песни и эти «ДПС», «ДПС», «ДПС»... Затем снова вспомнил Дубова Павла Семе­новича. И у меня в голове мелькнула мысль о совпа­дении необычного радиосигнала с инициалами моего друга. У Дубова не было рации, и получить ее без нашего содействия он не мог.

    «А если он достал ее случайно или связался с Мо­сквой, то зачем ему передавать свои инициалы откры­тым текстом? Но кто-то же передает эти три буквы, почему же нельзя допустить, что это делает именно он или кто-либо из связанных с ним людей? Если ему удалось достать рацию с радистом, то, не имея обще­го с нами шифра и программы связи, он не в состоя­нии передать нам и единого слова, При его докумен­тах эти три буквы ничего не означают и не могут вы­звать к нему подозрения у гитлеровцев, если бы они даже его засекли. Поэтому он или его радист без ма­лейшего риска может посылать в воздух эти «ДПС», на которые можем обратить внимание только мы и никто больше. Если у него есть рация, то он, как и мы, может заблаговременно знать о передаче из Мо­сквы интересного концерта, вот и решил время от времени подавать эти сигналы.

    Я быстро соскочил, обулся и пошел к радистам.

    — Знаете что? — сказал я начальнику узла свя­зи,— У меня создалось предположение, что тремя буквами «ДПС» напоминает о себе наш Дубов Па­вел Семенович, с которым мы потеряли связь. Что вы, товарищ командир! Откуда он может взять рацию? — возразил товарищ К.


    • Дубов Павел Семенович! Точно, все совпадает, не иначе он! — воскликнул радист Петя.

    • Ну, так вот вам задание: в течение трех суток установить связь с этим «ДПС», а там мы выясним, что к чему.

    • Открытым текстом ведь запрещена всякая пе­редача, товарищ командир,— напомнил мне старший из связистов.

    • Автомат выпускается для того, чтобы поражать противника огнем. Но если вы не сумеете во-время привести в действие эту машинку и разобьете гитле­ровцу черепок прикладом, вам засчитают все равно. Рация — ваше оружие, и старайтесь поразить им про­тивника любым возможным способом. Позывные у вас теперь уже есть. Но если вы их зашифруете, они потеряют всякий смысл, вызывать можно только от­крытым текстом. Ну, детали вы придумаете лучше ме­ня, а мне доложите о результатах.

    • А можно, товарищ полковник, передать ему ваши инициалы, если мы с ним свяжемся? — спросил загоревшийся возможностью выполнить сложное за­дание связист-комсомолец Петя.

    • Передавайте.

    Через три дня мне доложили, что связь с «ДПС» установлена и по всей вероятности это Дубов. Но для уточнения деталей у меня попросили радисты до­полнительно трое суток.

    Спустя несколько дней на одной из вспомогатель­ных точек мне представили человека лет двадцати восьми, прихрамывающего на одну ногу. Незнакомец отрекомендовался Яном Мовинским, работавшим ра­нее телеграфистом. Когда гитлеровцы оккупировали Польшу, он уехал в деревню, а затем перебрался в Брест, где у него проживала мать, Брат его работал - в железнодорожных мастерских, где и познакомился с гражданином Доминым Иваном Куприянычем. За­тем им удалось достать рацию, которую оставила одна группа на хранение местному жителю осенью со­рок первого; обещали зайти за ней, но не вернулись.

    — Радиста не нашли и поручили мне на ней ра­ботать, — рассказывал Мовинский. — Ля ключом вы­стукивать могу. А шифра у нас нет, нет и программы связи. Пришлось посылать в воздух позывные «ДПС» на тех же волнах, на которых производится передача концертов из Москвы. Вот я и стучал недели две кря­ду, пока не получил ответную депешу. Теперь я по со­вету Домина и брата поступаю сторожем одного магазина в Бресте, но для этого нужна реко­мендация. В Дрошченском районе один из моих дальних родичей работает бургомистром, я выехал из города к нему попросить рекомендацию. Попутно к вам и заглянул...

    Мы тщательно разработали шифр и программу связи с Дубовым, и у нас получилась новая, хорошо засекреченная точка связи в Бресте.

    Я тщательно продумал все сообщения Мовинского.

    Нам из Москвы радировали в сорок третьем: «Со взрывами у вас получается хорошо. Вы подрываете гитлеровские эшелоны и организуете взрывы враже­ских объектов. Но главное теперь — усилить развед­ку. Гитлеровские войска, откатываясь на запад, со­здают укрепленные пункты обороны. И для успешного продвижения наших войск нужны разведывательные данные о противнике».

    В этих условиях трудно переоценить значение сво­его человека, проникшего в аппарат противника и имеющего радиосвязь с нами. Именно через Дубова, установившего прочную связь с работниками брест­ского почтамта, нам удалось систематически добывать ценные сведения.

    1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   20

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Приток партизан в наши отряды значительно усилилсяГ. Линьков война в тылу врага