• 18. К линии фронта
  • 19. Через фронт в Москву



  • страница19/20
    Дата14.01.2018
    Размер7.73 Mb.

    Приток партизан в наши отряды значительно усилилсяГ. Линьков война в тылу врага


    1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20

    17. Подарок эсэсовцам
    В 1944 году мы встречали раннюю весну. Неболь­шой снег, выпавший в начале февраля, к концу меся­ца растаял. В середине марта на солнцепеке появи­лась первая зелень.

    Лес с каждым днем оживал и переполнялся голо­сами певчих птиц. Но как радовалась душа, когда эти разноголосые писки и чириканья перекрывались по ут­рам звуком мощного контрабаса советской артилле­рии, открывавшей канонаду на близких подступах к пойме реки Припяти.

    Упорно сопротивляясь, оккупанты непрерывно под­брасывали резервы, поспешно строили укрепления в районе Пинск — Кобрин.

    Во второй половине февраля несколько дней под­ряд стояли еще крепкие морозы. Закованные льдом болота и канавы позволяли передвигаться на автома­шинах. Была возможность пройти по болоту с тяже­лой техникой, включая средние танки. Мы тогда очень опасались, что гитлеровцы, серьезно подготовившись, предпримут против нас карательные экспедиции. Имевшиеся у нас автомашины, захваченные в разное время у оккупантов, мы привели в состояние готовно­сти и сами испробовали на них прочность льда на ка­навах. Однажды я и сам поехал на автомашине в один из своих отрядов, расположенных на краю боло­та. Партизаны, не видевшие автомобиля на наших бо­лотах, были всполошены. Мы неслись по покрытому прочным льдом лугу. Встречные срывали с плеч вин­товки, хватались за автоматы, но, увидев красный флажок на радиаторе, опускали оружие и давали до­рогу машине.

    Но противник упустил и это благоприятное для пе­редвижения по болотам время. В марте болота покрылись водой и стали для врага недоступными. Гитле­ровцы были вынуждены ограничиться профилактикой. Они обложили нас плотным кольцом специально по­добранных частей, чтобы затруднить нам проведение боевых операций.

    В одном месте сухой материк острым клином вда­вался далеко в болото в районе наших владений. Поч­ти на самом конце этого клина было когда-то про­мышленное местечко. Винокуренный завод и паровую мельницу оккупанты не смогли использовать для нужд армии, эти предприятия давно были выведены из строя советскими патриотами. Большая часть людей, работавших на них, ушла в партизаны.

    Долгое время это местечко являлось фактически партизанским форпостом за пределами болотистых просторов. В марте гитлеровцы заняли территорию бывшего завода и разместили здесь карательный ба­тальон войск СС, который и стал как бы контрольной заставой оккупантов, стремившихся не выпустить нас из болот. На открытой площадке они собрали не­сколько стандартных бараков для солдат и штаба ба­тальона.

    Телегин не раз пытался подобраться к баракам ночью и поджечь их, но это оказалось невозможным. Кроме постов и секретов, охрану несли здесь еще и специально обученные собаки. Однако Валентин не от­казывался от мысли преподнести какой-нибудь сюр­приз эсэсовцам, разместившимся по соседству с на­шей базой, и однажды вечером ко мне явилось шесть человек: Телегин, Саша Шлыков, Нина Осокина, Але­ксандр Мирсков, Милетин и Сотников. Слово было предоставлено инициатору.



    • Мы пришли к вам, товарищ командир, с боль­шой просьбой,— начал Телегин, переминаясь с ноги на ногу, и замолчал. Видно было, что он затруднялся изложить сущность вопроса.

    • Ну, чего же остановился? — сказал я одобряю­ще. — Раз притащил с собой целую делегацию, значит задумал серьезное дело?

    Делегаты тоже бросили на Телегина ободряющие взгляды, и он продолжал:

    • Разрешите нам, товарищ командир, вашу матку серую взять для нашего дела.

    • А почему не какую-нибудь другую?

    • Видите ли, нам и самим жалко, а без этого ничего придумать не можем... Для отправки подарка эсэсовцам нам нужна хорошая лошадь, и мало того— такая, которая хорошо знает дорогу. Вот мы и решили попросить у вас ту матку, что у немецкого лейтенанта захвачена Она им у одного крестьянина в Мотыле была реквизирована. Хозяин, видимо, у нее хороший был. Ваш коновод, Леша Тугов, рассказывал, что она, как сорвется, то все норовит удрать к хозяину, а эсэсовцы прямо на этой дороге расположены. Так что, если ее выпустить по дороге из леса, она сама придет к ним в руки,— закончил Телегин и облегченно вздохнул.

    Я примерно представлял план задуманной операции. Кобылицу отдавать было жалко — хорошо под седлом ходила, но и замысел ребят мне расстраивать не хотелось.

    • Ладно,—немного поколебавшись, согласился я,— возьмите, если ничего другого придумать не можете.

    Хлопцы повеселели.

    • Вот спасибо, товарищ командир, а в остальном не сомневайтесь... Остальное пойдет как по маслу... Сами увидите.

    Делегаты, оживленно переговариваясь, вышли за дверь.

    • Ну, видите?! Я говорил, что получим! — донес­ся из-за двери голос Телегина.

    Сущность плана мне доложили на следующий день Шлыков и Телегин. Я его одобрил и дал на подготов­ку операции несколько дней.
    * * *
    Из болота в сухой лес была переправлена отдель­ными частями и собрана на месте большая крестьян­ская телега. На разостланном брезенте, покрытом па­рашютным шелком, в телеге были расставлены дока­зательства неожиданно прерванной выпивки: на две трети «недопитая» бутылка спирта, одна банка распе­чатанных московских консервов и жареная курица. Три вилки и небрежно брошенная женская перчатка указывали на состав персон, принимавших участие в пиршестве.

    День был по-весеннему теплый. Ранняя зелень, покрывшая поле, точно магнитом влекла к себе бес­численных жаворонков, порхавших в высоте и напол­нявших весенний благоухающий воздух серебряными трелями. И если бы не прерывистый гул орудийной ка­нонады, доносившийся с фронта, и не вон те голово­резы, что высыпали толпой из бараков и, очевидно, занялись какими-то спортивными упражнениями, то, на­верное, хлопцы и девушки, уцепившись за руки, броси­лись бы во всю прыть вдоль этих зеленых сухих полей, заглушая своими голосами песни бесчисленных птиц.

    — Пора! — сказал Телегин и дернул за проволоку.

    С опушки выскочила нахлестанная Милетиным ло­шадь и помчалась галопом по дороге, проходившей в непосредственной близости от барака эсэсовцев.

    Ровная песчаная дорога немного поднималась в гору. Лошадь, узнав знакомую местность и дорогу до­мой, перешла на крупную рысь. Вот она на рыси при­близилась к баракам. Где-то прозвучал выстрел, но это не по лошади. Выстрел, очевидно, произвел часо­вой на посту, предупреждая эсэсовцев о приближении от леса подозрительной подводы.

    Гитлеровцы на секунду приостановили свои упраж­нения, а затем бросились наперерез бегущей лошади. Стрелять такую красавицу было жалко, им хотелось ее поймать. Окруженная со всех сторон, кобылица бы­ла схвачена каким-то гитлеровцем под уздцы и оста­новлена. К подводе подбежали другие и остановились в недоумении.

    Что это? На парашютном шелке — недопитая бу­тылка спирта, жареная курица с одной выломанной ножкой, обглоданная косточка валялась тут же, вил­ки, женская перчатка, записная книжка с какими-то записями вроде стихов, и, как бы для полноты карти­ны, в задке телеги мужской плащ, а рядом с ним ре­вольвер в кожаной кобуре.

    Эсэсовцы плотным кольцом окружили телегу. Ло­шадь, успокоившись, стояла, прядая ушами. Все это было так интересно и весело, что к подводе подбега­ли все новые и новые группы солдат.

    Кто-то, повидимому, распорядился послать подраз­деление на поиски сбежавших партизанских «кутил». У бараков выстроился полувзвод эсэсовцев в полном вооружении, с собакой-ищейкой.

    Кто-то, вероятно, сделал какое-то предостере­гающее замечание. Было видно, как некоторая часть эсэсовцев несколько подалась от повозки в сторону.

    Но в телеге и под телегой ничего не было подозри­тельного,— все было на виду. Единственно, что вызы­вало подозрение, это то, что лежало под плащом, вы­деляясь небольшим бугорком. Один из гитлеровцев протянул руку, взял что-то и передал другому, стоявшему неподалеку. Второй взял бутылку со спиртом и, наверное, подмигнув соседу, сунул ее себе в карман. Несколько рук, как по команде, сдер­нули с повозки съестное, пистолет, женский платок и все другое.

    Когда же один из смельчаков осторожно дотронул­ся до плаща, все быстро отбежали в сторону. Но лю­бопытный осторожно переворачивал плащ и, когда убедился, что он никак и ни с чем не связан, взмах­нул им в воздухе и набросил его себе на плечи. Гит­леровцы снова бросились к повозке. И что это? Перед ними стоял раскрытый патефон с наложенной на диск пластинкой. На мгновенье они словно застыли в изум­лении, а затем подняли такой хохот, что гул их голо­сов донесся до наблюдательного пункта.

    Телегин уже начал сомневаться в успехе, ему ка­залось, что прошло очень много времени с того мо­мента, как эсэсовцы окружили подводу.


    • Неужели механизм не сработал? — проговорил он не то сам себе, не то находившимся рядом товари­щам, выпускавшим лошадь с повозкой.

    • Вы там ничего не трогали? — спросил Валентин у Милетина и Сотникова.

    • Да, что же нам жизнь, что ли, надоела? Чай, сами закладывали, знаем,— отозвался Сотников.

    • Что-то очень долго взрыва нет,— высказал Ва­лентин вслух свои мысли,

    • Подождем еще маленько,— сказал Милетин,— они, видишь, все еще около подводы крутятся.

    • Мне очень жалко было лошадь на смерть по­ссылать, а теперь чувствую, что в тысячу раз будет до­саднее, если она живая останется,— тихонько, как бы про себя, проговорила Нина.

    Гитлеровцы, досыта нагоготавшись, глядели на па­тефон, но когда солдат в трофейном плаще протянул руку к патефону, они снова бросились в разные сторо­ны. Однако осмелевший любитель музыки не побежал, он продолжал возиться у патефона и, не найдя ничего подозрительного, завел пружину до отказа, опустил рычажок и поставил иголку на пластинку.

    И как бы гармонируя с весенним утром, донесся бархатный баритон первоклассного советского арти­ста: «Широка страна моя родная...» Эсэсовцы с еще большим любопытством бросились к подводе, сгруди­лись вокруг нее почти целым батальоном. «Музы­кант», наверное, был в восторге: вот, мол, какой я смелый! Он, конечно, и не подозревал, что дело им уже сделано.

    Страшный взрыв через минуту потряс воздух, мощ­ным эхом прокатился гул по лесу и перелескам. Подрывникам показалось, что высокая вековая ель, с которой они наблюдали, откинулась назад и закачалась от взрывной волны, но все это толь­ко показалось. Ничего этого не могли сделать взо­рвавшиеся пятнадцать килограммов тола, уложенного в двойное дно телеги. До большой ели достиг только грохот взрыва.

    А там, где стояла подвода с патефоном? Там исчезли и телега, и красавица-лошадь, и толпа эсэсовцев, ее обступивших, раскиданных страшным взрывом.

    Число убитых и раненых при взрыве точно устано­вить не удалось. Немцы свои потери считают военным секретом. Но это и не было столь существенным. Опе­рация с «подарком» эсэсовцам была выполнена бле­стяще, а количество необходимых гробов, размер мо­гил и похороны — так это уже было дело самих гит­леровцев.

    Много различных подарков, поражавших своей за­тейливой изобретательностью, остроумием и эффектив­ностью получали фашистские захватчики от комсо­мольца-изобретателя Телегина. Все, за что принимал­ся Валентин, доводилось им до конца. Только одна задача оказалась Телегину непосильной. Он так и не научился правильно ориентироваться в лесу. Не по­могло ему и тринадцатидневное блуждание по Булеву болоту, И когда ему приходилось по необходимости посетить ту или иную вспомогательную точку одному, он шел к Алексею Тугову и просил у него старого коня Волка, прозванного так за свою масть, выносливость и уменье ходить по лесу, Тугов беспрекословно осед­лывал коня.

    Валентин доверял этому коню больше, чем само­му себе. С базы он давал ему нужное направление, а уж дальше Волк сам безошибочно доставлял седока по назначению.
    * * *
    Выполняя задания верховного командования в ты­лу фашистских захватчиков, мы многое делали и по заданию ЦК КП(б) Белоруссии.

    По указанию тов. Пономаренко мы систематически информировали его о тех партизанских отрядах, кото­рые не имели регулярной связи с центром, мы ин­формировали ЦК КП (б) Белоруссии и о своей работе.

    Иногда мы принимали на своем «аэродроме» пара­шютистов, выбрасываемых штабом партизанского дви­жения, и помогали им выполнять те или иные за­дачи.

    Однажды к нам сбросили на парашютах со ско­ростных бомбардировщиков двух пинских коммуни­стов-подпольщиков и радистку-москвичку с рацией. В момент приземления рация была повреждена. Пока ее чинили, радистка работала на нашей запасной рации.

    Ответственное поручение было выполнено своевре­менно.

    ЦК КП(б) Белоруссии и штаб партизанского движения, зная, что мы имеем уже опыт встречи само­летов, нередко выбрасывали к нам грузы для пере­дачи их партизанским отрядам и подпольщикам. Ра­бота эта оказывалась часто очень сложной: адресаты обычно находились под боком фашистских гарнизо­нов и тщательно были законспирированы, И все же мы их отыскивали. Одного из руководителей барановического подполья мы нашли после десятиднев­ных розысков и передали ему присланную рацию и другие средства борьбы с оккупантами.

    Был еще один вид нашей связи с партизанами других белорусских отрядов. По приказу центра мы поддерживали контакт со штабами армий на фронте. Нам часто приходилось посылать людей через линию фронта, И хотя такие мероприятия не подлежали огласке, наши соседи каким-то образом о них узна­вали, и к моменту выхода мешки наших посыльных сильно разбухали от партизанских писем, адресаты которых находились по ту сторону фронта. А в оче­редной приемке грузов нам сбрасывали с самолетов много писем для белорусских партизан. Писем этих было так много, что наши хлопцы на время превра­щались в почтальонов.

    Московские коммунисты действовали во многих местах оккупированной территории. Их можно было встретить в пойме реки Березины, в Витебской обла­сти, в просторах Пинских болот, от Гомеля до Бело­вежской Пущи и от Ленинграда до Ровно. В сорок втором году одни только подвижные отряды и группы нашего авиадесантного соединения действовали на ог­ромном расстоянии — от Полоцка до Ровно и от Го­меля до Бреста.

    В сорок третьем году из двух наших соединений выросло четыре, и действовали они не только в лесах Белоруссии, но и распространялись на территорию Украины и Польши, Три командира этих соединений получили звание Героя Советского Союза, четвер­тый — Кеймах, погибший на боевом посту, был на­гражден тремя орденами. Несколько тысяч бойцов и командиров имели правительственные награды.

    Московские коммунисты были не только в наших соединениях. Сотни десантных групп, сформированных из москвичей, действовали в других местах: в Бело­руссии и на Украине, в Ленинградской и Калинин­ской областях. В тылу врага московские коммунисты зачастую руководили отрядами и соединениями, орга­низованными из местного населения.

    Заслонов, Андреев, Якушев, Воронов, Черкасов, Черный, Кеймах, Дубов, Герасимов, Цветков, Алек­сейчик, Топкин, Савельев и многие другие партизан­ские командиры были коренными москвичами или работали, учились в Москве.

    Москвичи за фронтом, наряду с местными работ­никами, играли крупную роль в развертывании пар­тизанского движения. Десантники-москвичи пользова­лись большим авторитетом. Им доверяли подпольные парторганизации, за ними шли граждане, желающие вести активную борьбу с оккупантами, и они с честью оправдывали высокое доверие народа.

    Местное население видело в москвичах представи­телей великого русского народа, представителей на­шей славной столицы, которая близка и дорога всем народам СССР.

    Под руководством москвича отважная белорусская женщина привела в исполнение приговор советского народа над фашистским палачом Кубе. Под руковод­ством москвичей был осуществлен взрыв в минском театре, переполненном фашистским активом. С моск­вичами встречались на оккупированной земле поляки, чехи, венгры и румыны. Их восхищала организован­ность, моральная сила и героизм советских людей, ор­ганизовавших вооруженную борьбу в тылу у фашист­ских оккупантов.

    Однажды нам сообщили, что в партизанской брига­де Брестского соединения задержана «шпионка» неиз­вестной национальности, не знающая русского языка. Она прибыла в расположение партизанских отрядов и при задержании категорически отказалась сообщить, к кому и зачем она идет.

    Ее долго допрашивали, и когда она убедилась, что действительно попала к партизанам, сказала, что ей нужно видеть полковника Льдова.

    Наткнувшись на партизанский патруль, одетый в немецкое трофейное обмундирование, она решила, что попала к немцам или бендеровцам, и, не зная русско­го языка, не сразу разобралась, с кем имеет дело.

    Ее доставили к нам в штаб. Это была польская коммунистка из Кракова. Измученная, голодная, де­вятнадцатилетняя девушка готова была умереть, не проронив слова, которое могло принести нам вред.

    Она передала нам ценные документы для командования Красной Армии. Они были запрятаны у нее так, что их не могли обнаружить гитлеровцы, которые ее дважды обыскивали в пути следования.

    Комфортабельная землянка, освещенная электри­чеством, автомашины, обслуживающие центральную базу, наличие хороших продуктов — все это изуми­ло юную польскую патриотку. Видно, она не без страха шла в леса к пресловутым русским партиза­нам, которые по описанию гестапо представлялись чем-то средним между русским мужиком с зарубеж­ной карикатуры и русским медведем из детской сказки,

    Мы сидели в штабной землянке. Шестивольтная электрическая лампочка, питаемая от бензинового движка нашей радиостанции, освещала лицо девушки: умные серые глаза ее, строгие очертания рта выража­ли волю, решительность, сосредоточенность. Она рас сказывала о том, как они работают в глубоком под­полье, как ведут себя андерсовцы, пилсудчики, на ко­го опираются в своей работе польские коммунисты. Мы смотрели на эту девушку и чувствовали в ней что-то очень знакомое и близкое нам.

    Пока мы запрашивали у Москвы некоторые дан­ные, девушка отсыпалась, а потом бродила по лагерю, знакомилась с людьми и удивлялась все больше и больше. Через несколько дней, когда дольше оставать­ся в нашем, день ото дня уменьшавшемся партизан­ском районе стало ей незачем, да и небезопасно, мы проводили гостью в обратный путь. Очень не хотелось девушке уходить, и я от души пожалел ее, когда она покидала теплую землянку и жизнь среди друзей по оружию, для того, чтобы сквозь стужу и темень итти навстречу смертельной опасности. Но девушка была бойцом и шла, не щадя жизни, к победе. Хотелось ве­рить, что она доживет до радостного дня освобожде­ния своей родины.

    На связь к нам приходил член подпольной вар­шавской тройки, ответственные товарищи из Познани и других городов. Все они приносили важные сведе­ния о противнике: карты, схемы обороны городов, аэродромов, коммуникаций.

    С Москвой были связаны все чаяния и надежды не только польского народа, продолжавшего тяжелую борьбу с оккупантами, но и всех прогрессивных людей мира.

    Москва, в которой работает Центральный Коми­тет коммунистической партии, Москва, из которой руко­водил победным шествием советских армий великий Сталин, Москва была гарантией грядущей победу для всех свободолюбивых народов, символом освобожде­ния от страшного фашистского варварства.
    18. К линии фронта
    После того как провалились попытки гитлеровцев обезглавить наше соединение, следовало ждать серьез­ных карательных мероприятий, а я, как на грех, слег с острым приступом аппендицита. Я было пытался ослушаться доктора и встать, но он пригрозил мне опе­рацией «на горячем столе», то есть при высокой тем­пературе. Это и при нормальных клинических усло­виях очень часто кончается большими неприятностями, а здесь вывело бы меня из строя минимум на месяц. Я предпочел подчиниться врачу и полежать. Москву известили по радио о необходимости вывезти меня на операцию, и я лежал, но заботы, бессонница раздра­жали и не давали мне поправиться. Моя болезнь усугублялась печальной вестью. Мне передали о тя­желом заболевании Павла Дубова. У него будто бы нашли отравление какими-то продуктами, и его срочно увезли в больницу. А в это время гитлеровцы уже посте­пенно эвакуировали Брест, и Дубова вывезли дальше в западном направлении, и что с ним стало, я тогда не мог установить. Лишь несколько месяцев спустя мне передали, что он где-то умер. Мы предприняли меры к замене Дубова Рыжиком, но прежде надо бы­ло выяснить досконально причину заболевания Павла, чтобы не поставить под удар Ивана. Я крепко загру­стил.

    Ребята старались развлечь меня, чем умели, и до­были томик Мопассана. Я перечитал «Иветту», и чем- то бесконечно далеким и странным показались мне страдания и страсти мопассановских героев, хотя мастерское повествование захватывало. Ну, какой уж тут Мопассан с проблемой (для любящих!) жениться или не жениться, когда получаешь, лежа в постели, такое, например, сообщение, какое я получил 29 янва­ря от командира одной из наших периферийных точек: «На нашу базу наступает до двух батальонов власов­цев, батальон мадьяр и сто двадцать гитлеровцев. На вооружении у них четыре пушки и двадцать станко­вых пулеметов. Несу потери...»

    Началось! Надо было встать и организовывать оборону, а на случай необходимости — и пути отхода в глубь болот на другие базы.

    Красная Армия продвигалась вперед, и в наш рай­он прибывали все новые и новые части гитлеровцев. Это сковывало наши действия. И для того, чтобы со­действовать успешному развертыванию стратегическо­го наступления Красной Армии, надо было отходить не на восток, а на запад. Такое же указание имелось и в директивах центра.

    Через «языков», которых мы регулярно брали и допрашивали, мы узнали, что фашистское командова­ние предполагало организовать оборонительный ру­беж на линии сухого вала, пересекающего Пинские болота с севера на юг, от Барановичей до Лунинца. В этом случае нам необходимо было отвести штаб и все свои подразделения на западную сторону железнодо­рожной линии Брест — Барановичи, иначе мы, чего доброго, вместо того, чтобы громить фашистские ты­лы, могли оказаться «в плену» у Красной Армии. Од­нако уходить на запад, не дождавшись обещанного груза с самолетов, было нельзя, и мы выслали минеров, чтобы восстановить минные поля вокруг деревень Власовцы и Ходаки, где находились наши передовые посты.

    После «урегулирования» наших отношений с вен­герской дивизией в ноябре гестапо выпустило на сце­ну Фойерберга. Убедившись в том, что этот матерый провокатор также сломал себе шею или, во всяком случае, не выполнил поставленных перед ним задач, гитлеровцы в конце марта 1944 года организовали против партизанских отрядов, сосредоточенных в тре­угольнике Барановичи — Лунинец — Кобрин, крупную карательную экспедицию.

    Две дивизии — одна мадьярская и одна немецкая, поддержанные авиацией и танками, начали наступле­ние на партизанскую зону с трех сторон. В каратель­ной экспедиции приняли активное участие власовцы, расположенные в Телехановском районе Пинской обла­сти. Связные от местных партизанских отрядов со всех сторон приносили вести о том, что каратели с пушка­ми и танкетками вступают в наш район.

    В партизанскую зону одна за другой прибывали разведгруппы Красной Армии. А в районе западнее Сарны партизаны в это время уже соединялись с Красной Армией и начали получать от нее боепри­пасы.

    Гитлеровцы понимали, какую огромную опасность для них таили действия партизанских отрядов в непо­средственном контакте с наступающими частями Красной Армии, и потому торопились мощным комби­нированным ударом разгромить партизанские соеди­нения, оказавшиеся теперь в непосредственной близо­сти от линии фронта.

    Москва радировала о подготовке к высылке само­лета с грузом и командиром, который должен был за­менить меня на время болезни. Мне приказано было готовиться к переходу линии фронта. Мы жгли поса­дочные сигналы, самолета не было, а каратели тесни­ли нас все настойчивее. Наконец самолет прибыл 1 апреля, люди и груз были собраны, но мне было не до передачи дел — надо было укреплять оборону. Фашисты теснили наши подразделения. Мы рвали их на минных полях, наши петеэрщики подбивали фа­шистские танкетки, но силы и техника карателей на­столько превосходили наши, что мы вынуждены были пядь за пядью отходить в глубину болот. Однако бое­вая работа наших групп не прекращалась. Наоборот, наши люди все глубже и смелее проникали во все по­ры разваливавшегося под ударами Красной Армии гитлеровского «нового порядка», Наши радисты, проч­но обосновавшись в Бресте, связались там с некой Клюевой, работавшей у гитлеровцев на брестском почтамте, и другими товарищами — теперь оттуда шли нам радиограммы о лихорадочной подброске гит­леровцами подкреплений к линии фронта и о беско­нечных вереницах поездов с битыми фашистами, иду­щих с фронта,

    Спеша разделаться с нами, каратели вплотную по­дошли к центральному отряду Сикорского, и он со своим штабом вынужден был отойти в район наших вспомогательных точек. Михаил Тарасович Данилкович, занимавший одну из наших вспомогательных баз со своей семьей, доложил мне, что Сергей Иванович прибыл к нему вместе со своим штабом ночью, в са­мую апрельскую распутицу. Надо было разместить людей, кормить, дать им возможность обсушиться и отдохнуть, а затем отбивать карателей, которые уже осадили наш пост номер один.

    Я отдал приказ стянуть в болото ближайшие бое­вые группы.

    Гитлеровцы на этот раз вели себя необычно. Они шли цепью прямо в лес, а потому наши минные поля, заложенные на дорогах, не могли дать должного эф­фекта. Но взрыв мин под ногами даже отдельных сол­дат охлаждал пыл фашистских карателей. Трое суток части противника продвигались к на­шим передовым пунктам, расположенным на краю бо­лота. 5 апреля им удалось занять пост номер один. До центральной базы оставалось три с половиной ки­лометра Дальше можно было следовать к нам по кладкам или по канаве на лодках. Сунувшись на кладки, каратели подорвались на минах. Такая же участь постигла и тех, которые вышли на тропу к ка­наве.

    Каратели обосновались на посту номер первый. Наше положение становилось серьезным.

    К вечеру 6 апреля к нам из глубины болот подо­шли две свежие боевые группы. Получив подкрепле­ние в восемьдесят пять отборных бойцов, мы восста­новили положение и вновь заняли пост номер один.

    Я продолжал командовать обороной, присланный мне заместитель чувствовал себя не у дел. А мой ап­пендицит время от времени покалывал, напоминая о себе. Опасаясь новых осложнений болезни, я отдал приказ о передаче командования заместителю и 8 апре­ля, в сопровождении двенадцати автоматчиков, тро­нулся к линии фронта.

    Весна бурлила потоками ручьев. Наша заполненная до краев канава представляла теперь прекрасный вод­ный канал. Мы погрузились на две лодки-плоскодонки и тронулись на восток. Хотя все это и делалось мной во исполнение приказа центра, но я все же чувство­вал себя очень неловко и расставался с друзьями и соратниками с болью в сердце. За все двадцать во­семь месяцев моей борьбы в тылу врага еще не было случая, чтобы я покидал своих бойцов в сложной бое­вой обстановке. Успокаивало, что гитлеровцы все же бессильны в наших болотистых просторах, а продукта­ми питания на время блокады товарищи были обес­печены.

    Я успокаивал себя и тем, что в тылу фашистских оккупантов, как и на фронте, все наши люди были вдохновлены несокрушимым движением Красной Ар­мии вперед, чувством скорой победы над фашизмом.

    В первых числах апреля, через восточную часть нашего района из-за Варшавы двигался со своим сое­динением Петр Петрович Вершигора У него было много раненых, и он следовал в район Хворостова, где в распоряжении соединения Комарова имелась поса­дочная площадка для самолетов. Узнав от моих бойцов о том, что полковник Льдов — это Батя из-под озера Червонное, Петр Петрович написал мне пригла­шение. Но до Хворостова было почти такое же рас­стояние, как до линии фронта, и я решил итти на­встречу Красной Армии.

    На вторую ночь перед рассветом мы пересекли шоссейную дорогу Пинск — Телеханы и, углубившись километра на два в лес, остановились передохнуть в небольшой деревне.

    Ранним утром меня разбудил часовой. Я вышел на улицу. С шоссе доносилось тарахтенье моторов и стук колесного транспорта, а в воздухе был слышен гул многих десятков самолетов, в районе Спорова ухали частые взрывы авиабомб. Можно было предпо­ложить, что началось отступление гитлеровцев из Пинска. Линия фронта в это время проходила кило­метров двадцать — тридцать восточнее этого города.

    Дальнейшему продвижению Красной Армии пре­градила путь разлившаяся на десятки километров ре­ка Припять, поэтому пинскому гарнизону пока непо­средственной угрозы не было. Оторвавшись от радио­связи с Москвой, я предположил, что Красная Армия прорвала фронт в направлении на Кобрин и Брест во фланг и движется в тыл пинскому гарнизону. В этом случае лучше было переждать несколько дней, пока фронт перейдет через нас, чем нам переходить линию фронта, И в то же время меня разбирало сомнение: а если это не так? Если это не отступление, а какое-то частичное передвижение войск?.. Однако в том и дру­гом случае солдаты противника могли заглянуть в де­ревню, и оставаться в ней было опасно.

    Между тем в воздухе продолжали летать в боль­шом количестве самолеты, которые бомбили рай­оны, расположенные севернее и северо-западнее Ива­нова.

    Вернувшиеся с шоссе разведчики доложили, что по шоссе из Пинска на Телеханы движутся танки и кавалерия. Я решил итти дальше по намеченному маршруту. Только значительно позже я узнал, что пинский гар­низон выступал тогда на поддержку массированного наступления, начатого против партизанской зоны, из которой я только что вышел со своими автоматчика­ми. Узнал я и о том, что это наступление карателей, как и все предыдущие, не дало гитлеровцам никаких результатов. В нашем подразделении остались такие бесстрашные командиры—специалисты подрывного де­ла, как Василий Афанасьевич Цветков, которые пре­градили путь гитлеровцам минными полями. Фаши­сты, потеряв много людей и техники, отступили, а вскоре были отозваны на фронт для прикрытия од­ного из многочисленных прорывов, которые в это вре­мя устраивала им наступающая Красная Армия.

    Нам предстояло перейти железную дорогу Пинск— Калинковичи, находившуюся под сильной охраной. И хотя это было нашим хлопцам не впервые, но какое- то чувство опасения за них и за себя щемило сердце. Переход дороги был намечен на участке между Лунинцем и Пинском.

    Дни 13 и 14 апреля мы провели на одной из на­ших точек. Здесь поблизости, в лесу и в деревнях, базировались партизаны того самого соединения, ко­торым я руководил до вылета в Москву с Князь-озера. Все они называли себя «батинцами». Для перехода че­рез линию железной дороги, кроме моих автоматчи­ков, меня взялась сопровождать группа батинцев в пятнадцать человек, вооруженных двумя ручными пу­леметами и несколькими автоматами. Партизаны нередко заводили разговор о Бате, не стесняясь при­сутствием полковника Льдова.

    В задачу группы батинцев входило довести нас до железной дороги, занять оборону и в случае нападе­ния охраны в момент перехода полотна прикрыть нас своим огнем.

    Мы подошли к полотну железной дороги в девятом часу вечера. В стороне на линии раздалось несколько винтовочных выстрелов. С небольшими интервалами выстрелы стали повторяться, перемещаясь в нашу сторону. Стрелял, очевидно, патруль из фашистской железнодорожной охраны. По словам сопровождав­ших нас партизан, охрану железной дороги здесь у оккупантов несли власовцы и бендеровцы, вооружен­ные только винтовками,— автоматы и пулеметы хозяе­ва им не доверяли. Но в дзотах сидели гитлеровцы, по национальности — немцы.

    Когда мы приблизились метров на сто пятьдесят к железнодорожной насыпи, со стороны Лунинца по­казался товарный поезд. Мне ста по ясно, что патруль, как и было заведено у оккупантов, проходил вдоль полотна за несколько минут до появления воинского эшелона.

    Мы решили несколько подождать, чтобы перейти линию под грохот поезда. Выждав момент, я быстро повел людей к полотну. Товарный поезд, преградив­ший нам путь, шел на небольшой скорости. Было еще светло. С площадок товарных вагонов и с платформ на нас смотрели солдаты, сопровождавшие эшелон. Они не знали, кто мы, и не стреляли.

    Когда с нами поровнялся последний вагон поезда, я подал команду, и мы, цепью перебежав полотно, ока­зались в мелком кустарнике, сплошь залитом весенней водой. Не успели мы отойти пятнадцати — двадцати метров от насыпи, как позади раздался выстрел, а в воздухе, прямо над нами, вспыхнула осветительная ракета. В ту же секунду с расстояния пятнадцати — двадцати метров по нас открыли огонь из винтовок. Оказалось, что мы перешли полотно дороги в десяти метрах от патруля. Увидев нас, власовцы сначала рас­терялись и залегли, а когда мы, уходя от линии, по­пали в болото, то один из них начал пускать ракеты, а остальные открыли огонь, целясь нам в спины.

    Воды в кустарнике было выше колен. Кочкастая почва и лозняк не давали возможности бежать быст­ро. Мои бойцы рассыпались по лозняку и начали уходить каждый по своему усмотрению. Рядом со мной остались только четыре человека.

    Укрепленный дзот противника находился в двух­стах метрах от нас. Ввязываться в перестрелку нам было невыгодно, тем более, что с секунды на секунду должна была открыть огонь по патрулю сопровождав­шая нас группа, оставшаяся за полотном. Но прохо­дили секунды и минуты, а из-за полотна не раздава­лось ни одного выстрела, и гитлеровцы продолжали осыпать нас пулями. Рядом со мной повалился тяже­ло раненный автоматчик Мазур. Двое других стали помогать ему уходить дальше. Но тут же один из них вскрикнул,— его тоже царапнуло пулей. Я запутался в корнях лозняка и остался позади других. Власовцы перенесли огонь на меня. Пули свистели кругом, но ни одна из них меня не задела.

    Выбравшись на небольшое сухое поле, мы остано­вились. Ракеты все еще одна за другой повисали в воздухе, патруль продолжал вести обстрел. Мазуру пуля попала в правую лопатку и пробила легкое. Пришлось взять его на носилки, устроенные из плащ- палатки.

    Мы отделались очень легко. Трудно себе предста­вить. как можно было не попасть в фигуру человека из винтовки с расстояния двадцати — тридцати мет­ров при ярком освещении. Так могли стрелять только подлые трусы, предатели своего народа.

    Около двух часов еще пробирались мы по зали­тым водой кустарникам, отыскивая какой-нибудь путь к одной из намеченных нами деревень, где должны были быть связные местных партизанских отрядов. Наконец мы выбрались из зарослей молодняка, вы­шли на дорогу и скоро попали в небольшой наполови­ну сожженный населенный пункт. Здесь нам удалось отыскать связного, который проводил нас в лагерь, расположенный на одном из островов, у самого раз­лива реки Припяти.

    Мне сообщили, что поблизости, на грудках, изоли­рованных водой, в большом семейном партизанском лагере имеются санчасть и медработник. В отряде бы­ли также лодки и перевозчики. Нужно было устроить тяжело раненного автоматчика и договориться о пере­праве через Припять.

    Несколько часов спустя ко мне явились два парти­зана. Оба они были пьяны.

    До фронта оставалось тридцать пять — сорок ки­лометров. Оттуда доносилась артиллерийская канона­да. Тяжело раненный фашистский зверь, отползая, огрызался, сжигая на своем пути села и расстреливая мирное население... И в такое время пить и бездей­ствовать?! Я готов был жестоко наказать этих людей, но вряд ли это могло способствовать нашему перехо­ду и благоприятствовать уходу за раненым.

    - Кто вы такие? — резко спросил я.



    • Мы-ы?.. Мы... бат-тин-цы.

    • Вы пьяницы! Как вам не стыдно называть себя батинцами?.. Я полковник Льдов, старый знакомый Бати... Да если бы он увидел вас такими сейчас, он бы не одну березовую палку поломал о ваши шеи.

    • Да-а, мы слышали, что он был крутого нрава. Да ведь к нему в таком виде мы не посмели бы явиться,— заявил один из прибывших, стараясь овла­деть собой.

    • В ближайшее время я могу увидеться в Москве с вашим Батей и рассказать ему, чем вы здесь зани­маетесь.

    Эти слова подействовали на партизан отрезвляю­ще. Я предложил Михаилу Горячеву записать их фа­милии. Партизаны начали одергивать телогрейки, при­нимая положение «смирно».

    • Ну так вот что, — снова обратился я к батинцам, — сейчас вы возьмете у меня раненого и обеспе­чите ему медицинскую помощь, а потом доставите сю­да лодки для переправы моих бойцов через Припять. В зависимости от выполнения этих поручений и ваше­го дальнейшего поведения Батя будет принимать ре­шение о том, как с вами поступить.

    Партизаны направились выполнять приказание.

    Это были командир и старшина семейного ла­геря.

    Через два часа невдалеке от нас в канаве уже стояло шесть лодок. На одной из них были закрепле­ны носилки, с теплым одеялом и подушкой для ране­ного. Командир и старшина, протрезвившись оконча­тельно, четко распоряжались. Вскоре прибыл и фельд­шер для сопровождения раненого в санчасть ба­тинцев.

    К оставшимся пяти лодкам старшина приставил пять перевозчиков. Было видно, что это были опыт­ные лодочники. Они ловко управляли своими суде­нышками с помощью длинных хорошо отделанных шестов.

    Перевозчикам командир лагеря отдал приказание: доставить нас до сухого берега и возвратиться только после того, как они получат от меня справку, что за­дание ими выполнено и что они больше не нужны.

    Я поблагодарил командира и старшину за четкое и своевременное выполнение моего приказания и по­обещал доложить об этом Бате.

    Мы распрощались. Лодки легко заскользили по канаве к реке Припяти. Через час канава слилась с мощной в своем весеннем половодье рекой. Перед на­ми открылось огромное водное пространство.
    19. Через фронт в Москву
    15 апреля был теплый солнечный день. Мы плыли по Припяти. Вокруг нас простиралась необозримая водная гладь с большим количеством вкрапленных в нее мелких лесистых островков.

    Здесь было совершенно безопасно от наземного противника. Но надо было тщательно следить за воз­духом и при появлении самолетов прибиваться к бли­жайшему островку и маскироваться в кустарнике.

    Но самолетов не было слышно. Над водной по­верхностью стоял лишь непрерывный шум от бесчис­ленных стай перелетных птиц. Я бывал на реках в Якутии, на Ладожском озере и в Финском заливе, но такого обилия и разнообразия перелетных птиц ви­деть не приходилось.

    Напоминая клубки белой всклокоченной пены, в разных местах небольшими стаями плавали лебеди. На покрытых тонким слоем воды островках ходили цапли и аисты. Тут и там, напоминая выцветшие от времени старые зонты, парами и небольшими кучка­ми стояли журавли. Но больше всего здесь было уток. Утки на целые километры покрывали водную поверх­ность сплошным узловатым разноцветным ковром. Большую часть этих сотен тысяч водоплавающих со­ставляли кряквы и шилохвостые.

    Не только огромные стаи утиных не обращали на нас никакого внимания, но даже журавли и лебеди, скосив на нас свои красивые головы, продолжали оставаться на своих местах или лениво отплывали и уходили в сторону от движущейся мимо них лодочной флотилии. Но утки не сидели спокойно. Они суетились, хлопали крыльями и дрались, очищая водную поверх­ность от какого-то грязного наноса.

    Проплывая мимо огромной утиной стаи, я заметил, что вода во многих местах была покрыта грязной клочковатой пеной.



    • Что это такое? — спросил я у нашего лодоч­ника.

    • А это комар,— объяснил лодочник,— Он на бо­лоте выводится, а тут, гляди, всплыл на поверхность.

    Я не поверил и, перегнувшись за борт лодки, за­черпнул немного серо-грязноватой пены. Лодочник го­ворил правду — это были комары. Среди массы бес­крылых были уже и такие, которые почти ничем не отличались от обыкновенного вполне оформившегося комара. Утки, как видно, тем и занимались, что унич­тожали это бесчисленное множество насекомых, пред­ставлявших обильный и, вероятно, питательный корм. Теперь только я заметил, что там, где копошились утиные стаи, в воздухе крутились целые облака кома­ров. Лодочник пояснил, что комар, поднявшийся в воздух, в течение двух недель является совершенно безвредным и только позднее, когда у него отрастает длинный хобот кровососа, он начинает нападать на человека и на животных.

    На гладкой поверхности воды, не занятой птицами, непрерывными всплесками металась рыба. Мы плыл» теперь по залитому водой травянистому лугу. Солнце хорошо просвечивало полуметровый слой воды, и, присмотревшись ко дну, можно было заметить, как вздрагивает отава на залитых водою лугах. Видно было, как в разных местах выскакивали из травы дре­мавшие на солнце плотвицы, лини и окуни. В одиноч­ку и косяками мелькали из-под лодок стайки краси­вых быстрых язей. А в некоторых местах рыбья ме­лочь копошилась в траве и под ней всплывали массы вылупившихся из яичек насекомых. Рыбешки под водой, видимо, занимались тем же, чем водоплавающие пернатые промышляли на поверхности воды. Сектор наблюдения дна, однако, ограничивался лишь пятном в несколько квадратных метров. Что происходило дальше — трудно было рассмотреть. Но в отдельных местах вода вокруг лодок точно вскипала брызгами и красивыми винтообразными кольцами. А еще дальше из воды торчали хвосты и гребни лениво круживших­ся косяков нерестующих рыб.

    Я так увлекся этими подводными и надводными мирами, что забыл на некоторое время о том, где я нахожусь. Мне страшно захотелось продлить это удо­вольствие.

    Как-то внезапно донесся до слуха рокот мотора и напомнил совсем не мирную обстановку. Я вскинул вверх голову, но самолета в воздухе не было, да и до­носившийся звук мотора не был похож на само­летный.



    • Что это? — спросил я у лодочника.

    • Это немецкий катер. Здесь вот за этими куста­ми проходит самый фарватер реки.

    Нечего сказать, приятное соседство! Оказалось, что немецкие катера, вооруженные двумя-тремя пулемета­ми, ходили тут совсем рядом, за полоской кустарника, отделявшего нас от главного русла реки.

    Недалеко за кустами мелькнули контуры несколь­ких деревенских изб.



    • Это остатки большого села Берестянки, сож­женного гитлеровцами,— пояснил лодочник.

    • За что же сожгли оккупанты село?

    • Да вот в прошлом году осенью рядом с этим селом батинцы разбили катер... с гитлеровцами...

    • Где же теперь живут уцелевшие люди?

    • А вот тут и живут по грудкам. Порыли себе землянки, да в них и живут.

    • Но батинцы это, кажется, партизаны, а при чем же здесь мирные? — спросил лодочника Миша Горячев.

    • Какое там мирные, и сами не поймем, куда их причислить...

    И лодочник нам просто и весьма убедительно до­казал, что тяжелее всех было тому, кто искал тихой жизни, пытался отсидеться у жены за юбкой. Далее лодочник рассказал нам. что двое из пятерых сопровождавших нас крестьян первое время служили в по­лицейских.

    • Так они не подведут в случае чего? — осведо­мился Шлыков.

    • Эге! Да вони теперь готовы нас у меху 4 на загребке перетянуть за самый фронт, лишь бы забылось то им, шо було.

    Я был удивлен, рассматривая залитые водой мно­гочисленные небольшие островки, на которых маячили людские фигурки, а кое-где вился дымок.

    • Какие тут землянки, когда все грудки залиты водой?

    • Есть и не залитые,— ответил лодочник,— а там, где заливает, люди наверх в шалаши перебираются. Ежели уж очень большая вода бывает, то переправ­ляют все свое имущество и сами переселяются на более высокие места в лес, и живут там, пока вода не спадет.

    Мы остановились километрах в двух от Берестянки, у грудка, на котором стояло три рубленых, не за­литых водой деревянных домика, два амбара и са­рай. Здесь мы переночевали и провели весь следующий день. Кругом было множество подобных островков, заставленных убогими деревенскими избушками, зем­лянками и шалашами. Это было большое селение, разбросанное по грудкам, У каждого дома стояли лодки. На лодках люди ездили мыться в баню и в другие места общего пользования.

    Дальше можно было двигаться только ночью.

    До южного сухого берега оставалось не более де­сяти — пятнадцати километров. Подавляющее боль­шинство расположенных по противоположному бере­гу населенных- пунктов были заняты вторым эшело­ном и ближайшими тылами гитлеровских войск. Вече­ром по сплошному ряду ракетных вспышек можно было определить полосу и направление передовой ли­нии фронта.

    Я не представлял себе, как эта полоса насыщена войсками, и по мере приближения к переднему краю обороны противника меня иногда охватывало чувство опасения за успех перехода. Но я старался успокаи­вать себя мыслью: «Проходят же туда и обратно лю­ди! Почему же я не пройду?» Мне казалось, что в крайнем случае можно было использовать разлив ре­ки Стыри и других правых притоков Припяти, кото­рые в истоках давно уже были заняты Красной Ар­мией.

    Я наметил выйти на соединение с Красной Армией в Ласицке, расположенном на берегу реки Стыри,— о нем неделю назад сообщали, что он взят Красной Армией.

    На одном из соседних грудков стояли партизаны из соединения секретаря обкома Федорова. Они дей­ствовали по соседству с отрядом Антона Петровича Брынского, от его людей они слышали кое-что о Ба­те, больше того — им было известно, что полковник Льдов и есть бывший Батя. Узнав от наших лодочни­ков, с которыми они были давно знакомы, что к ли­нии фронта следует полковник Льдов, федоровцы ре­шили со мной встретиться. Встреча состоялась 16 апреля и оказалась очень полезной. Федоровцы угостили нас вкусной ухой и подробно обрисовали мне обстановку на передовой, рассказали, через какие пункты проходит в этих местах линия фронта и где наиболее удобно ее переходить,

    В темноте ночи мы поднялись на лодках по одно­му из правых рукавов реки Стыри, высадились на грязный заболоченный берег и отпустили лодочни­ков. Дальше плыть было опасно. За километр впе­реди темнели постройки какого-то населенного пункта. Там, наверное, были гитлеровцы — немцы или вла­совцы.

    Вместе с лодочником я вернул в лагерь батинцев одного из своих автоматчиков, растершего себе но­гу,— он мог задержать нас при переходе линии фрон­та. Прощаясь с бойцом, я сказал ему:

    — Если от нас трое суток не будет известий, мо­жете считать, что мы перешли фронт благополучно. Тогда ты сможешь сообщить командиру семейного ла­геря и старшине, что это сам Батя разговаривал с ними, когда они в пьяном виде явились по вызову полковника Льдова.

    Боец засмеялся, заранее предчувствуя веселые ми­нуты, которые он доставит партизанам в лагере.

    С остальными автоматчиками я направился даль­ше. Шли всю ночь лесом и в лесу же расположились еще на одну дневку в непосредственной близости от передовых позиций противника. Здесь по звуку ору­дийных выстрелов и разрывов снарядов можно было определять, откуда и куда вела огонь наша артилле­рия и откуда стреляли немцы.

    Из леса мы наблюдали, как в прилегающую к ле­су деревеньку заезжало около десятка верховых. В деревне они взяли подводы и заставили крестьян погрузить на лугу стог сена. Воза с сеном они погна­ли к фронту. Мы видели, как кавалеристы огибали лес, в котором мы дневали, как они озирались по сторонам.

    Вечером мы уточнили у крестьян, что гитлеровцы здесь, вблизи от фронта, ни за что не остаются ноче­вать в деревне небольшими группами.

    Ночью мы двинулись на пересечение линии фрон­та. Она здесь проходила километрах в трех северо- восточнее селения Ласицк.

    Нам оставалось пройти не более пяти километ­ров, когда мы увидели большую группу людей, дви­гавшихся в том же направлении. Это были партиза­ны, с которыми мы встречались в Берестянке. В последнем населенном пункте им повезло. Они встрети­лись с тремя красноармейцами, прибывшими из-за линии фронта и возвращавшимися назад в свою часть.

    Я поговорил с красноармейцами. Они оказались разведчиками как раз из части, стоявшей в Ласицке. У них был пароль для прохождения через линию фронта. Это было очень ценно, и я решил дальше следовать с ними. Скоро, однако, я увидел, что мо­лодые разведчики не знают направления и сами без­заботно шагают за двумя гражданскими проводни­ками, даже не контролируя их по карте и компасу. Пришлось взять это дело на себя.

    Мы шли вязким болотом вдоль течения реки Стыри, которое, по моим предположениям, должно было разрывать линию фронта. Этим болотом можно было выйти прямо к Ласицку, минуя окопы, если не бояться сильно вымокнуть, а воды кругом было очень много. Но проводники повели нас в обход заболо­ченного места. Огибая его слева, мы все больше приближались к вражеской линии обороны.

    Небо заволокло густыми облаками, и наступила черная непроглядная темнота. В таком мраке нетруд­но было подойти вплотную к позициям противника. Еще легче было напороться на разведчиков, враже­ских или своих, обычно бродивших ночью в межпо­зиционном пространстве в поисках «добычи». А про­водники продолжали загибать все дальше и даль­ше влево, углубляясь между двух линий окопов. Мне показалось это подозрительным. Я остановил провод­ников за стогом сена и попросил их показать мне на­правление на Ласицк. Проводники явно смутились. Мне было неясно — заблудились они сами или наме­рены были совершить предательство. Но дальше до­веряться им было нельзя. Я взял в руки компас и повел за собой людей, свернув круто вправо, взяв курс строго на запад. Рядом со мной пошли красно­армейцы из Ласицка.

    Мы прошли не более трехсот метров, когда крас­ноармейцы заявили, что эта местность им знакома и что здесь неподалеку находятся их окопы. Бойцы на­правились вперед разведать. Я с остальными людьми остался на месте. Минуты через две впереди затре­щало сразу с полдюжины пулеметов. Промокшие до пояса мои автоматчики и партизаны повалились на мягкую низменную почву, из которой выступала во­да. Немцы открыли ответный огонь. Но поток пуль проходил высоко над нами, так как мы лежали в низменности, а передовые позиции обеих сторон, от­стоящих друг от друга примерно на километр, про­ходили по возвышенностям. Была, однако, большая опасность обстрела нас с той и другой стороны из минометов. Но огонь с нашей стороны вдруг начал затихать, Скоро вернулся один из красноармейцев и передал, что нам дано пятнадцать минут срока па выход за нашу линию окопов. Приказано было при­нять еще несколько правее.

    Через десять минут линия окопов осталась поза­ди. Впереди был Ласицк — освобожденная советская земля. Глубокое волнение охватило нас в эти счаст­ливые минуты, и тут же как-то сразу почувствова­лась страшная усталость. Ноги отказывались итти, страшно хотелось спать...

    Какие преграды нужно еще перейти, чтобы в жиз­ненном пути уж больше никогда не встретить линии вражеских окопов?!

    Последнюю неделю я очень часто беспокоился за благополучный переход фронта, теперь и он остался позади ненужным эпизодом.

    Манящим, воодушевляющим рубежом казалось окончание войны и достижение победы. Сколько еще дней и часов надо до них итти военным шагом?

    Линию фронта мы перешли на участке полка, ко­торым командовал полковник Илларион Васильевич Новицкий. Наша встреча произошла в день пасхи. Новицкий рассказал мне, что местный священник просил принять для раненых бойцов куличи и яички, собранные среди верующих. Полковник спрашивал у меня совета, как поступить. Я посоветовал Илларио­ну Васильевичу не отказываться от добра и не оскорблять патриотических чувств служителя церкви.

    По приказанию командира полка нам отвели квартиру и протопили баню, чтобы помыться после тяжелой'дороги. Мы вымылись, но отдыхать нам не пришлось. Помощник командира полка по разведке, в порядке предосторожности, решил нас обезоружить. Было предложено моим автоматчикам сдать оружие до выяснения о нас вопроса в разведотделе дивизии. Мои автоматчики было насторожились, попытались занять оборону в отведенной нам хате. Но у меня не было сомнения в том, что мы находимся среди сво­их. Я предложил своим бойцам подчиниться, но при одном условии, что мне предварительно будет предо­ставлено право переговорить по телефону со штабом дивизии.

    Мне это организовали, и люди передали автома­ты, а через полчаса из штаба дивизии приказали вернуть нам все оружие и сопроводить в штаб ди­визии.

    Штаб армии стоял в местечке Домбровицы.

    До штаба мы добрались на третий день. Нам от­вели хорошую отдельную квартиру и предложили де­нек-другой передохнуть. Но Домбровицы каждую ночь подвергались бомбежке с немецких самолетов, и у ребят не было большого желания отдыхать здесь. На квартире меня навестил командующий шестьдесят четвертой армией тов. Белов в сопровождении члена военного совета Дубровского и начальника разведки Кононенко.

    Около трех часов командующий расспрашивал ме­ня о положении в тылу врага. Наша беседа прошла тепло и дружески. Прощаясь, генерал попросил меня сделать небольшой доклад работникам политотдела армии, а для дальнейшего пути предложил воспользо­ваться одним из самолетов, имевшихся при штабе ар­мии. Мне жалко было расставаться со своими авто­матчиками, но и не хотелось обидеть отказом коман­дарма, и я согласился.

    Распрощавшись с хлопцами, я уселся на «У-2». Полетели, но, к моему удовольствию, погода быстро испортилась, и пилот вернулся на свой при­фронтовой аэродром. Мы снова приземлились в Домбровицах. Я попросил у Кононенко трехтонку, и мы двинулись все вместе. Прифронтовая изрытая тран­шеями земля. По сторонам дороги тут и там воронки от авиабомб и снарядов, полуразрушенные и полупу­стые деревни. Но уцелевшие мирные граждане при­ступили к мирному труду, и по тому, как они работа­ли, можно было заключить, что противник сюда уже больше не вернется,

    Мы подъехали к городу Сарны, здесь, в несколь­ких десятках километров от передовой, бесперебойно действовал железнодорожный узел. Фашистские бом­бовозы каждую ночь сбрасывали здесь сотни тяжелых бомб, но поезда двигались непрерывно.

    Люди в форме железнодорожников появлялись точно из-под земли и приводили в движение много­численные составы прифронтовых вагонов и плат­форм. Стены вагонов были испещрены пулями и осколками снарядов. Многие вагоны опалены огнем рядом бушевавших пожарищ. В большом четырех­осном пульмане, в котором разместились мы, отпустив автомашину, в двух углах зияли прожженные отвер­стия. Но самый вагон был еще крепок и устойчив. Он выпущен во время войны. И, может быть, его гасили тогда, когда он доверху был загружен снарядами. Но его спасли, он требовал только незначительного ре­монта, спасли и то, без чего не мог жить фронт.

    Вот они, неутомимые и бесстрашные кочегары куз­ницы войны, — это они водят составы, груженные взрывчаткой, под бомбами вражеских летчиков. Но герои-машинисты спасают свой состав, маневрируя на перегоне, как капитан спасает свой корабль от штор­ма в открытом море, И маневрируют с умом.

    Тщательно наблюдая за вражеским самолетом, ма­шинист точно определяет момент сбрасывания бомб и в зависимости от этого ускоряет или замедляет ход, тормозит и дает задний, или стоит на месте непо­движно,

    И я невольно проникался громадным уважением к.этим героическим товарищам.

    Сарны остались позади нас на десяток километров, и это было весьма кстати, Солнце уже спряталось за горизонтом, и красная полоска зари гасла. Не дальше чем через час, в Сарнах начнут рваться очередные порции вражеских фугасок.

    Мы снова пересели на автотранспорт.

    В весенний ясный день мы проезжали разрушен­ные города-герои, точнее — остовы городских зданий Коростеня, Житомира и других. Здесь все свидетель­ствовало о недавних битвах: разрушенные мосты и опаленные деревья украинских садов, бесчисленные остовы подбитых и обгоревших «тигров», «фердинандов», в предсмертных позах застывшие стволы танко­вых орудий. Но вокруг уже блестела, возвышаясь над землей, изумрудная зелень, цвели бесчисленные тюльпаны -на своих мохнатых стебельках, первые колхозные трак­торы бороздили возвращенные из плена хлебородные равнины. Фашистские убийцы здесь получили причи­тавшуюся им мзду. Наславу поработала, как видно, сталинская артиллерия.

    В который это раз наши просторы покрываются бесчисленными трупами врагов? Орды Мамая полегли на поле Куликовом, войска Наполеона на Березине, Смоленщине... В гражданскую войну были разбиты японские, английские и американские интервенты. И эти вот «тигроводы» от Белого моря до Черного раз­брасывают свои тела вместе с остовами «фердинандов» и «пантер», обломками гусеничных бронетранс­портеров и шестиствольных минометов.

    Кажется, трудно себе вообразить, что после таких побоищ еще найдутся охотники совершать военные походы на наши русские просторы.

    Но таков уж волчий закон капитализма и такова политика правящих империалистических кругов.

    17 апреля мы перешли линию фронта, а 22-го я уже летел в самолете из Киева в Москву.

    То, что я увидел во время пятидневного путеше­ствия до Киева по прифронтовым дорогам, среди необозримых кладбищ фашистской военной техники, с неопровержимой ясностью говорило о том, что парти­занская эпопея близится к концу. И еще в самолете подумал: не разлюбил ли я мирный творческий труд, не разучился ли созидать?

    И мною овладело нетерпение скорее увидеть, по­нять, раскрыть то новое, что стремительно неслось мне навстречу.

    1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Приток партизан в наши отряды значительно усилилсяГ. Линьков война в тылу врага