• 5. По лесам и болотам
  • 6. Настороженные люди
  • 7. Следы товарищей



  • страница2/20
    Дата14.01.2018
    Размер7.73 Mb.

    Приток партизан в наши отряды значительно усилилсяГ. Линьков война в тылу врага


    1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

    4. Непокоренные
    Я шел один, небритый и, наверно, страшный, шел как во сне, заплетающимися ногами. Моя хорьковая тужурка, невиданная в этих местах, указывала на то, что я издалека, а плащ-палатка выдавала мою при­надлежность к Красной Армии. При виде меня взрос­лые бросали работу, а дети — игру и шли за мной в отдалении. Я остановился, спросил еще раз, нет ли поблизости немцев или полиции, и несколько голосов наперебой ответили мне, что немцев ближе чем за шесть километров нет. Тогда я попросил вызвать председателя колхоза. Меня позвали в хату, усадили за стол. Принесли горячие щи, молоко. Народ тол­пился у двери, молча рассматривая меня. Все было, как в тумане. Я ел охотно, но вкуса пищи не ощу­щал. Потом, когда любопытные оставили меня в по­кое, я стал переобуваться. Видел — ноги потерты до пузырей, а боли не чувствовал.

    Вошел председатель колхоза, мужчина лет сорока пяти, гладкий, с аккуратно подстриженной бородкой. Из-за его спины выступил высокий и стройный чело­век лет тридцати восьми, с красивым, чисто выбри­тым лицом и, прежде чем я начал разговор, сделал мне предостерегающий знак. Я понял и заговорил о вещах незначительных. Вскоре председатель вышел, и мы остались в хате вдвоем с высоким мужчиной. Он назвался Соломоновым и спросил: «А вы не из тех ли парашютистов, что своего командира ищут?» Об­манывать не было смысла, — гестаповцы все равно узнали бы, что кто-то из десантников побывал в этой деревне. И я подтвердил предположение Соломонова, в котором почувствовал своего человека, а он, рас­спросив меня подробно, сообщил мне, что оставлен белорусским ЦК партии в этом районе на подполь­ную работу.

    Это был политически подготовленный товарищ, но у него пока не хватало опыта, а может быть, и реши­тельности. Мне бросилось в глаза различие и сходство между Соломоновым и лесником. Им обоим был ну­жен практический успех, который бы окрылил их.

    Теперь я был не один и мог рассчитывать на по­мощь. В утомленном мозгу настойчиво билась мысль: «Десантники где-то ждут моей помощи», Мне хоте­лось поскорее добраться до места сбора на озере Домжарицкое, Соломонов предложил мне связаться с депутатом Верховного Совета БССР товарищем Поп­ковым, дал его адрес. Но деревня, в которой жил Поп­ков, по рассказам Соломонова, была та самая, в ко­торую от меня ускакал незнакомый человек на хоро­шей лошади. Возвращаться туда нужны физические силы и отдохнувший мозг, а впереди крупный насе­ленный пункт — местечко Лукомль. В этот день из него выехали немцы. Обычно же в Лукомле мост че­рез реку Лукомку охраняется, объехать его негде. Поэтому я, не теряя времени, решил пробираться к озеру.

    Выехать удалось только часов в одиннадцать вече­ра. Лошадью правил молодой белорус. Тряска теле­ги укачивала меня, и я всю дорогу с трудом преодоле­вал дремоту. До лукомльекого моста я еще кое-как держался, а когда проехали его, то сразу, сидя, по­грузился в сон. Внезапно из темноты возникли сараи, и телега затарахтела вдоль спящей улицы. Казалось мне, по характеру тишины можно определить, есть ли а деревне оккупанты. При гитлеровцах люди не могли спать спокойно, и тишина в этом случае должна быть лишь искусственной, Здесь же была тишина настоя­щая, и я успокоился,

    Какой-то человек вынырнул из темноты, возчик о чем-то тихо его спросил. Человек указал рукой в сто­рону, а сам прошел близко около телеги, вглядываясь в меня. Но по каким-то неуловимым признакам мне было понятно, что на этот раз меня осматривает наш, советский человек, От этих мыслей становилось легче на душе и теплее. Телега остановилась, и возчик по­стучал кнутовищем в окно хаты. На крыльце появи­лась высокая фигура хозяина.

    — Заходите.

    Мы вошли в чистую горницу. Хозяин, мужчина лет сорока, с энергичным сухим лицом и открытым взгля­дом сразу мне понравился.



    • Вы кто же будете? — спросил я.

    • Председатель колхоза. Зайцев моя фамилия.

    • Что же, гитлеровцы вас не отстранили, выхо­дит — доверяют вам?

    Зайцев пожал плечами.

    • На оккупантов работаете?

    • Выходит, что так,— он покосился на мой маузер и, вздохнув, замолчал.

    • И совесть позволяет?

    • Совесть? На это я вам вот что скажу. — Зайцев повернулся ко мне и заговорил, все больше оживля­ясь: — Вот вы приходите и меня спрашиваете, как да что. А ведь я не знаю, кто вы, свой или чужой? И хо­рошо еще — усовестить стараетесь. А другой, очень просто, и пристрелить может как предателя. Не обид­но за дело погибнуть, а за напрасно смерть принимать неохота Так вот перед каждым вооруженным челове­ком и объясняешься. И рад бы помочь своим людям, да как? Вот в чем вопрос. — Он еще раз пристально посмотрел мне в лицо и, помолчав, продолжал:—Ме­ня уже и в гестапо таскали. Донес тут один прохвост. В прошлом я его под суд сдавал за расхищение кол­хозного добра.

    • Ну и как?

    • А известно как — расстрелять хотели, плетей всыпали: ты, мол, большевик.

    • Обошлось, значит?

    • Обошлось, да не очень. Подписку пришлось дать.

    • А как же дальше намерены поступать?

    • А так же, как и раньше. Вот вам помогать на­до? Надо. Вы куда, в Ляховичи? Нельзя вам туда — в Ляховичах гитлеровцы вчера расположились.

    И он коротко рассказал мне о положении в райо­не. Я открыл карту и, пока Зайцев будил жену и та готовила ужин, наметил новый маршрут на Домжа­рицкое, с учетом полученных сведений. За ужином хо­зяин рассказал о сыне-ремесленнике в Ленинграде, о своем колхозе, и в том, как он говорил, чувствовался хороший советский человек, преданный и честный. Он нравился мне все больше.

    Поблагодарив хозяина за гостеприимство, я спро­сил, не может ли он дать мне лошадь. Зайцев посмот­рел на меня с удивлением: видно было, что он отвык от того, чтобы вооруженный человек просил, да еще вежливо.

    В два часа ночи подъехала подвода. Я снова оку­нулся во мглу, и снова тарахтела телега, и я ехал под добродушную брань деда, журившего лошадь за то, что, дожив до этаких годов, она все еще толком не знает дороги.

    И, точно боясь обидеть старого гнедка, дед начи­нал журить себя за то, что он тоже не определит «шляха» дальше, чем за десять километров от своего села, хоть и прожил на свете на сорок лет больше этого мерина.

    — Вот разве ж в город Лепель днем бы, пожалуй, не заблудился. А только ехать-то туда опасно... Ге­стапо может задержать и посчитать за партизана.— Старик, насторожившись, помолчал, Затем он снова заговорил с конем, как с человеком. Вся эта болтовня велась затем, чтобы пока не разговаривать со мной, а только потихонечку прощупывать незнакомца. Но, утомленный до предела, я этих «тонкостей» сразу не понял.

    Возчиком Зайцев назначил того самого человека, который так внимательно осматривал меня, когда мы подъезжали к председателю колхоза из деревни Ротно. Это был крепкий старик лет под шестьдесят, быв­ший колхозный сторож, он и теперь был правой рукой предколхоза. И Зайцев его посылал в такие ответ­ственные поездки неспроста.

    Если я парашютист, то до гестапо не должно дой­ти, что он давал мне «допомогу». В противном случае ему петля. А если я агент гестапо, а выдаю себя за советского командира, то треба убедиться и... принять меры.

    И дед Кондрат был хорош для того и другого.

    Он не впервые отвозил гестаповцев и красных командиров и Зайцева не подводил ни с теми, ни с другими.

    Зайцев мне и доверял и сомневался. В такое время всякое ожидать возможно. А дед Кондрат был чело­век надежный, не подведет.

    Зайцев прекрасно понимал, что я ему так же не мог довериться вполне с одного разговора. В задачу возчика входило уточнить, кто я, и, в зависимости от этого, выполнять свою роль.

    Старый колхозный сторож делал это просто и на­дежно. Первые километры он на мои вопросы больше отвечал односложно: «Не ведаю». А когда мы стали, подъезжать к селу Заборье, то он осторожно, с расстановочной, заявил:



    • Не ведаю, як дальше: ехать али ж не ехать?

    • То есть как не ехать? — осведомился я с трево­гой в голосе.

    • У Заборьи основались нимци...

    Сообщил это старик как-то торжественно, не торо­пясь, предварительно повернувшись ко мне лицом.

    Все это восстановилось в моем сознании позже. Тогда же я подскочил как ужаленный и, инстинктив­но схватившись за маузер, вскрикнул:



    • Так куда же ты меня тащишь, старый черт, если в селе оккупанты? И почему ваш Зайцев не ска­зал мне ничего об этом? Может, их в Ляховичах нет и повезли меня туда, где можно передать в гестапо,— высказал я прямо свои предположения вслух.

    Старик, остановив коня, спокойно меня слушал.

    • Нет, что про Ляховичи сказал предколхоза, то верно. В Ляховичах гестаповцы стоят, туда не можно. А здесь только десять словаков. Да ночью они почи­ют и постов не выставляют. А вы ж не бойтесь, коли наш. Я тут вас по задворкам провезу, пусть их хоть сотня будет.

    • Смотри, старый, а то от моей пули не уйдешь.

    • Дак как же мне уйти тут? А только вас не под­веду я, легче мне сгинуть от чужих, чем от своего,— отвечал старик, немного струхнув, но удовлетворен­ный тем, что выяснил, с кем имеет дело.

    Лошадь шла по малоезженной дороге, идущей к правому концу села. Старик насторожился, точно за­мер. Он слушал и смотрел, не произнося ни звука, еле заметно шевеля вожжами.

    Телегой подтолкнуло послушного меринка, и он, не удержав напора, затрусил под крутую горку, под конскими копытами захлюпала вода. А через несколь­ко секунд крайние хаты остались слева позади и ло­шадь стала подниматься в гору.

    Мой дед еще помолчал минуты три-четыре, всмат­риваясь в силуэты изб Заборья, потом снял шапку и набожно перекрестился. Я понял, что старик и сам боялся не меньше, чем я.


    • Что же ты, дед, перепугался? А говорил: «по­чиют, службу не несут».

    • Да я не нимцев перепугался, а вас,— начал по­яснять дед.— Тые словаки на том концу поразместились, напротив предколхоза, и сюды они ночью не пой­дут. Боялся, кабы кто из мужиков не вышел — до­смотреть, кого везу я. А ты же кого никого в по­темках мог принять за нимца, да и пальнуть мне в спину.

    Старик был прав. Такие вещи в панике бывают. Мы оба помолчали несколько минут. Селение позади нас растворилось в темноте, Мой возчик потихоньку оживлялся. Теперь он говорил не с лошадью, а со мной.

    • Ты что же будешь из самой Москвы аль при­езжий?

    Я ответил старику, что жил и работал последние годы в Москве.

    • По улицам и площадям на праздниках со зна­менами ходил?

    • Ходил, как все.

    • Там, говорят, на праздниках правительство выходит на народ смотреть?

    • Да. Правительство выходит посмотреть на мо­сквичей, а москвичи — на Сталина и его сорат­ников,

    • И он находится вместе со всеми?

    Мне был понятен этот разговор. Именно на него тогда были надежды у всех советских граждан и мысль о нем вселяла всем уверенность в победу, По­следующий наш разговор переключился на обстанов­ку вражеского тыла. Мой возчик оказался очень осведоломленным человеком. От него я узнал, почему мне не было сказано о словаках в Заборье, и я убедился, что Зайцев неподкупный человек, что в окружающих лесах и населенных пунктах еще немало кроется окруженцев, которые, по мнению деда, дезертиры, и их надо заставить воевать.

    А как ведут себя оккупанты? Как гитлеровцы от­носятся к колхозам, почему они председателей таких, как Зайцев, оставляют на своих местах? И мой деду­ся говорил и говорил, нескладно и отрывочно, но убе­дительно и понятно.



    • Нимцы-то, они што? Чужие — это раз, и язык их нам не понятный. Второе — они грабители, фаши­сты эти самые. Хороших с ними — раз-два и обчелся, а остальные звери, А мужикам обещают свободу, мануфактуру, хлеб и землю.

    • Что же землю-то они обещают из Германии, что ли, привезти? — спросил я деда.

    • Як ты говоришь? — переспросил меня старик, но, видимо поняв мое замечание, добавил:— Вот у нас тоже мужики говорят, насчет машин там али чего, не знаем, а о свободе и земле обман явный.

    • Так, говорите, встречаются между ними и хоро­шие?—не унимался я с вопросами,

    • Да был намедни такой случай. Облаву тут устроили они на окруженцев. Оцепили деревню, постреляли по садам и огородам, а затем начали собирать всех, кто затулился. Я стоял у скотника, подошел один ко мне, вроде закуривать. Оглянулся и говорит: «Надо через фронт ступайт... Партизан помогайт. Деревня живи никс гут!» Я говорю: «Не по­нимаю, пан Никс!» А сам ему в глаза смотрю — не шутит, грустный такой. Я ему бумагу сую и махру сыплю, а он и скрутить-то не может... Зажег ему го­товую, свою отдал, он затянулся и пошел, закашлял­ся от самосада.

    Шли уже третьи сутки, как я не спал, и спать мне теперь уже не хотелось, только вялость и апатия все больше овладевали мной, и мысль работала неповорот­ливо и нечетко.

    По дороге, в деревне Липки, я познакомился с председателем колхоза Попковым— крепким, корена­стым, еще не старым мужчиной.

    Мой возница ехал к нему, как домой. Теперь он знал, кого везет, и, несмотря на мою ругань и угрозы около Заборья, старик, видимо, остался мной доволен. Мы искренне в эту ночь подружились с дедом. Впоследствии он был нам очень полезен.

    Деревня Липки растянулась на километр по чисто­му безлесному бугру, только к юго-восточному концу деревни подступал мокрый лес.

    Кондрат меня завез в деревню от леса. Он, види­мо, знал, где живет предколхсза, и подъехал к его двору с задов. Мы вошли в хату. Хозяин немного рас­терялся.

    Я стал просить коня. Попков заговорил, что в его колхозе осталось всего-навсего три непригодных к ра­боте лошади, да и те будто бы находились на выгоне в поле, остальных забрали на войну. Мне казалось, что он говорит неправду, желая избавиться от незва­ного гостя. Но когда мой дед заявил, что раз уж на то пошло, дело не в лошади, а в том, кто повезет до деревни Ковалевичи, хозяин сразу повеселел.

    — Ну, это другое дело, — с облегчением сказал председатель колхоза. — Ты тогда, отец, побудь здесь у меня, а я сам отвезу товарища на твоем коне. — И начал собираться.

    Жена Попкова молча собрала на стол и предло­жила нам с дедом подкрепиться салом с ржаным хлебом, выпить по стакану свежего молока. Но я еще не чувствовал голода и от угощения отказался.

    До намеченного в Москве пункта приземления мо­его отряда оставалось около сорока километров. Ночь была на исходе, на день я должен был уйти в лес. Я стремился во что бы то ни стало добрать­ся к озеру, забывая об опасности. Мы попроща­лись с дедушкой Кондратом, условившись о дальней­ших встречах. В моем активе появился еще один чело­век — патриот родины, непартийный коммунист, под­польщик.

    Мы выехали. В пути Попков, то и дело понукая старую лошадь, сначала выспрашивал у меня: что да как? А затем, как-то сразу убедившись, кто я, или просто пошел на риск, начал мне рассказывать, где находятся гитлеровцы и как они себя ведут.



    • Вот в соседнем селе, Таронковичах, — там те­перь оккупанты волость устроили, бургомистром на­значили Василенко. Не пойму я, что он за человек? Четыре брага у него в Красной Армии служат, и сам он средний командир запаса. А вот поди ж ты... Со­гласился в бургомистры. Да и человек-то вроде тол­ковый, Правда, выпивает иногда много, и тогда ему лес ниже озими, а трезвый — парень хоть куда. — Так повествовал разговорившийся председатель кол­хоза, и мне стало казаться, что Попков, как и Зай­цев, — честный советский человек, неспособный ни при каких обстоятельствах изменить своей родине.

    На мой вопрос о председателе колхоза в дерев­не Ковалевичи, к которому мы ехали, Попков от­ветил:

    • Свой парень, надежный, только очень осторо­жен — не то, что я. У него уж лишнего слова не вы­тянешь, нет. А так — ничего мужик, не подведет.

    Председатель в Ковалевичах, со странной фами­лией Муха, принял нас хорошо и быстро распорядил­ся о назначении подводы, В разговоре он больше слушал, изредка бросал короткие фразы и почти не задавал вопросов. По отдельным замечаниям, умным и дельным, но весьма осторожным, я заключил, что Попков охарактеризовал своего коллегу верно.

    Разговаривая с председателем и чувствуя в своих собеседниках прекрасные качества советских людей, я думал: «Вот они, руководители колхозной жизни, надежная опора партии на селе». На них смело мож­но было опереться в развертывании партизанских действий. Гитлеровцы, стремясь воспользоваться бо­гатыми колхозными урожаями, видели в этих скром­ных людях незаменимых руководителей, способных обеспечить им продовольственные поставки, а иногда даже оставляли их на своих постах. Гестапо прини­мало все меры к тому, чтобы сделать из них послуш­ных исполнителей воли гитлеровского командования, Но из этого ничего не выходило. Ни подписки — обя­зательства работать на немцев, ни запугивания и приманки врага не могли изменить этих людей. Но мне прежде всего нужно было собрать боевое ядро своих десантников.

    Время было подходящее. Гитлеровцы только еще создавали на местах свой аппарат управления, вер­буя к себе на службу уголовников и разный сброд. Все это надо было разрушить.

    Сжатые на полях хлеба кое-где лежали в копнах и снопах, но во многих колхозах перевезены на тока. Однако под тем или иным предлогом обмолот затя­гивался повсюду. Бургомистры из крупных городов давали директивы: обмолотить урожай зерновых и вывезти на ссыпные пункты к станциям железных дорог. Но на местах не было окрепшей власти, спо­собной проследить, заставить выполнить приказ. На полях зеленел неубранный картофель и капуста. Пе­редовые армии врага продвинулись к востоку, по де­ревням изредка разъезжали интенданты и заготови­тели. В лесу еще совсем тепло, уютно.

    Как многое надо сделать, как дорог каждый день! А я все еще был занят поисками своих людей, и это поглощало всю мою энергию и волю. Иногда как-то мимолетно возникала мысль о семье. Но за­бота о главном снова овладевала всеми думами. Родина заслоняла все.

    5. По лесам и болотам

    Въезжая рано утром в деревню Волотовка, я был уже совершенно спокоен и не хотел думать о, том, что на каждом шагу меня подстерегает смертельная опасность.

    Решил зайти в крайнюю хату. Назвав себя поли­цейским, спросил, есть ли в деревне немцы и где жи­вет председатель колхоза, две миловидные девушки ответили мне, что это и есть дом председателя и что сам он ушел с немцами на село собирать яйца. Роль полицейского осталась недоигранной. Через. минуту, нахлестывая лошадь, мы неслись прочь от деревни.

    Около густых зарослей ивняка я соскочил с теле­ги. До озера оставалось километров тридцать по пря­мой. Подгоняемый тревогой за своих людей, я решил пробираться туда пешком.

    К полудню глухими тропами и болотами, по пояс мокрый, я вышел к реке Эссе. Теперь нужно было перейти через мост. В двух километрах за мостом про­ходило шоссе Лепель — Борисов. Было слышно, как по шоссе двигались фашистские машины. Подход к мосту оказался метров на сто открытым, да по ту сторону надо было итти до леса едва ли не столько же полем. В раздумье присел на опушке. Солнце при­гревало, потянуло ко сну, но спать было нельзя. Я встряхнулся, приготовил маузер, гранаты и ровным, быстрым шагом вышел на дорогу.

    Под ногами виднелись совсем свежие, четкие сле­ды, отштампованные покрышками фашистских само­ходов. Я вошел на мост, Вокруг—никого, но стук каблуков о доски настила звучал предательски громко.

    Мост, открытое поле остались позади, я снова очутился в лесу. Километр-другой шел по мокрому бору, наконец выбрался на сухую, малоезженую лес­ную дорогу. Она вела в нужном мне направлении. Пошел по ней, сверяя свое местонахождение по кар­те. Дорога вела к деревне Аношки, вокруг нее рас­стилались поля, В деревне могли оказаться оккупан­ты, и обходить ее днем по открытой местности — зна­чило рисковать жизнью.

    Впереди на опушке мелькнула какая-то фигура. Я спрятался за дерево Хорошо одетый человек шел мимо меня, дымя папиросой, которую он держал, не вынимая, в зубах. Мне страшно захотелось курить.

    Подпустив его на пять-семь метров, я окликнул из-за куста:


    • Гражданин! — Человек вздрогнул от неожи­данности и обернулся. Я спросил: — Скажите, что это за деревня, из которой вы идете, и есть ли там немцы?

    • Впереди деревня Аношки, — ответил мне гра­жданин, но виду похожий на учителя, кооператора или счетовода колхоза. — Сейчас там остановилась кавалерийская часть из Лепеля, следует на Борисов.

    • Откуда вам об этом известно?

    Человек внимательно посмотрел на меня.

    • Я только что заходил к бургомистру Горбаче­ву. У него был немецкий каптенармус, требовал овса для коней. Он и сказал.

    • А кем же вы работаете у гитлеровцев?

    • Я?.. — гражданин замялся, подыскивая слова для ответа.

    Мне не требовалось подробных сведений о против­нике, да и чего стоили бы ответы этого неизвестного?

    • У вас есть папиросы, — прервал я его размыш­ления. — Зажгите одну, положите на пень и идите своей дорогой. Только забудьте, что вы здесь встре­чались с каким-то вооруженным человеком, иначе вам не придется больше присутствовать при отпуске овса оккупантам.

    Гражданин вынул портсигар и, выполнив мое при­казание, быстро, не оглядываясь, ушел. Я взял дымя­щуюся папиросу. Это была вонючая немецкая сига­ретка. Но и она показалась мне приятной. Жадно глотая табачный дым, я свернул в глубь леса.

    Лес был дремучий, болотистый. Несколько часов я брел по колена в воде. День угасал, в лесу начало быстро темнеть, а болоту не было и конца. Вокруг ме­ня зажглось множество светлячков. Они светились мягким зеленоватым светом, подобно отражению звезд в темной воде тенистого пруда. Эти волшебные огонь­ки заставили меня невольно содрогнуться при мысли о непроходимых, засасывающих трясинах. Попади я в такую трясину, выбраться из нее у меня нехватило бы сил... Я шел часа четыре в темноте по компасу, болоту не было конца. Наконец я перешел шоссей­ную дорогу, километра два прошел по опушке и в темноте ступил на полупрогнивший деревянный на­стил, петляя ногами, словно пьяный, добрел до де­ревни Стайск. Это было предпоследнее селение перед озером Домжарицкое. Здесь уже было почти безопас­но. «Гитлеровцы вряд ли забрались в такие трущо­бы», — думал я.



    Вся деревня тонула во мраке, только в окне од­ной из крайних изб играли красноватые отблески пламени, — должно быть, хозяйка топила печь. Я по­дошел к окну и постучал. Вышла пожилая женщина.

    • Немцы в деревне есть? — обратился я к ней с обычным в те дни для меня вопросом.

    • Нету, милый, нет, — ответила хозяйка, вгляды­ваясь в. меня.

    Ухватившись рукой за плетень, я почти висел на нем, — ноги подламывались от усталости.

    • Да ты заходи, заходи в хату-то, — проговорила женщина. Взяв меня под руку, она помогла мне под­няться на крыльцо и распахнула дверь в хату. — Ишь притомился-то как! Ну, проходи вот сюда, са­дись-ка!

    Я шагнул через порог, ноги мои подкосились, и я тяжело грохнулся на подставленную хозяйкой ска­мейку. В сумраке хаты я рассмотрел двух молодых женщин, девочку-подростка и мальчика лет четырех. Старик-хозяин сидел на лавке,

    • А ну-ка, отец, зажги лампу, — попросил я.

    Мне нужно было взглянуть на карту.

    • Нельзя, товарищ дорогой, — сердито ответил дед, — власти не дозволяют.

    • Ты что же, гитлеровским властям подчиняешь­ся? — крикнул я, все еще сидя у порога.

    Старик, что-то бормоча, зашаркал спичкой о ко­робок.

    • Немедленно запряги лошадь, повезешь меня на хутор Красная Лука, — решительно сказал я.

    • Что ты, товарищ, эдакую даль разве можно в ночь тащиться!

    • Да какая ж тут даль? — вступилась старуха.— До Красной Луки рукой подать,

    Не доверяя никому, я подошел к лампе и, вычис­лив по карте расстояние с точностью до ста метров, заявил хозяину, что он меня обманывает.

    • Обманывает, милый, обманывает, лентяй ста­рый, — подтвердила старуха.

    • Десять минут сроку — и чтоб подвода была го­това! — приказал я.

    Старик бросился во двор, старуха — к печке: Не прошло и пяти минут, как я сидел за столом, окру­женный наперебой угощавшими меня женщинами'. Горячая картошка приятно обжигала рот. Молоко было свежим и сладким. Старик гремел во дворе телегой.

    • Н-но, балуй!— ворчал он на лошадь.— Невоен­ная, приказу не понимаешь, дура!

    Молодые женщины были услужливы, но молча­ливы. Старуха же говорила безумолку и с первых же слов не преминула сообщить, что фамилия им Жерносеки, что две молодки — ее снохи, мальчик — внучек, а девочка — последышек.

    • Ты, милый, не сумлевайся,— говорила она лас­ково, — у нас с тобой худа не приключится: когда надо, то и приходи, поаккуратнее только, чтобы народ не видел. А то ведь всякие люди бывают. — Она рас­сказала, что старший сын ее до немцев был председа­телем колхоза в деревне Рудня, а теперь в Стайске бригадиром. — В Рудню фашисты чуть не каждый день наезжают и полиция тоже. И к нам иногда за­глядывают, однако ночевать тут опасаются. На Крас­ной Луке всего два семейства живет, народ хороший!

    Старик вернулся весь в поту от непривычной спешки. Я пошарил в карманах, достал каким-то чу­дом уцелевшие два куска сахару и отдал их детям. Хозяйка помогла мне доплестись до подводы. Побла­годарив ее коснеющим языком, я пластом свалился в телегу.

    Пока телега подпрыгивала на бревенчатых клад­ках вблизи деревни, я бодрствовал, но как только мы въехали в дремучий лес, все сместилось в моем созна­нии. Я бредил с открытыми глазами. Лес казался мне населенным партизанами. Ночные крики птиц я при­нимал за сигналы и пытался отвечать на них свистом. Старик опасливо поворачивался ко мне, заводил раз­говор, стараясь вернуть меня к действительности. Внезапно лошадь стала.



    • Приехали.

    Я недоверчиво оглянулся. Посреди полянки выси­лась большая изба, в ней светился огонек. Старик вызвал из хаты молодого мужчину, и вдвоем они взя­ли меня под руки, ввели в хату и усадили на лавку. Прямо передо мной выступала из темноты большая беленая печь, дальше все тонуло во мраке. Какие-то мужчины и женщины появлялись из этого мрака, разглядывали меня и снова исчезали. Мне чудилось, что все они партизаны, и я спросил: нет ли кого у них из людей, подобных мне Люди молча и, как я по­нял, значительно переглянулись. Я попросил помочь мне взобраться на печку; чьи-то ловкие руки быстро постлали постель, кто-то подсадил меня. Последнее, что мелькнуло в сознании, — сунуть маузер под по­душку.

    Когда я проснулся, было уже почти совсем светло. Голова была ясная, тело легкое. Вся сложность моего положения возникла передо мной совершенно отчет­ливо. Мне стало очевидно, что мои люди еще не мог­ли прибыть сюда, но надежда встретить их никогда еще не была так сильна, как в это утро.

    Здоровый и бодрый, я легко спрыгнул с печки и попросил умыться Человек пять окружило меня да вдвое больше высыпало из другой половины хаты. Мужчин среди них было только двое, остальные — женщины, подростки, дети мал мала меньше. Мне на­перебой бросились подавать воду, накрыли стол, при­тащили кипящий самовар. Я вспомнил, что у меня осталось полплитки шоколаду, нашел его и разделил детям. Ребятишки облепили меня со всех сторон. Впервые со времени приземления я позавтракал честь - честью, спокойно, за столом. Горячая картошка и све­жий ржаной хлеб показались мне необычайно вкус­ными. После завтрака все, семьей, весело провожали меня в дорогу, совали мне в рюкзак хлеб и картошку, желали доброго пути. Я их благодарил за проявлен­ные ко мне заботу и содействие. Они были рады слу­чаю встретиться с человеком из Москвы, гордились тем доверием, которое я им оказал.

    Один из двух мужчин-хозяев, Андрей Кулундук, взялся проводить меня. Мне понравились его откры­тое лицо и внимательный взгляд. Мы с ним пошли потихоньку лесом, минут через двадцать я предложил ему присесть покурить. Опустившись на корточки и истово раскуривая цыгарку, он мне рассказал о Березинском охотничьем заповеднике, в котором мы нахо­дились, о самом себе и своем товарище — сторожах заповедника. Сообщил, что гитлеровцы уже два раза вызывали его в волость — выспрашивали о парти­занах.

    — Вы не опасайтесь, я вас не подведу, — сказал при этом Андрей, посмотрев мне прямо в глаза, и я подумал: «Наш человек».— А вот в разговоре вам надо бы и поосторожнее быть,— сказал он тихо, слов­но стесняясь делать мне такое замечание.

    Я и сам чувствовал себя неловко за вчерашнее свое состояние, но объяснять причины не хотел, а ска­зал только, что это был случай исключительный и больше он не повторится.



    • Мне уж теперь и самому ясно. Вижу, что вы за человек,— признался Андрей и совсем смутился.— Мы ведь сразу-то не сообразили, а потом все поняли.

    Жизнь научила меня ценить людей не по внешно­сти и не по положению, а по искренности и прямоте. Я смело спросил Андрея, не видал ли он в этих ме­стах людей вроде меня.

    • Нет,— ответил он.— А коли появятся — меня не минуют.

    Только потом я убедился, что в том лесу по утрам слышен человеческий голос на километры. Звук топо­ра, дым костра, даже запах нельзя было укрыть от лесников. Мы распрощались, и я направился к услов­ленным пунктам сбора. Теперь мне было ясно, что мои люди раньше меня не могли сюда попасть пото­му, что остальные машины летели позади флагман­ского самолета. А когда началась выброска, то на обратный путь оставалось темного времени всего лишь два часа.
    * * *

    Я шел лесом.

    Места кругом были поистине прекрасные. Высокие, не в обхват сосны уходили верхушками в бездонное небо. Под ними стелились мягкие мхи. Как любил я прежде бродить среди дикой природы! Теперь одино­чество давило меня многопудовым грузом, День вы­дался солнечный и на редкость тихий. На песчаных тропах отчетливо виднелись отпечатки лап лесных птиц и зверей. И ни малейших признаков человека! Все же я вынул манок и дал условленный сигнал, но только шорох крыльев встревоженных птиц да эхо были мне безрадостным ответом.

    Вышел на заброшенный хутор. Постройки зияли пустыми проемами окон. Здесь можно было устроить зимовку для отряда, но я отогнал эти праздные мыс­ли: ведь людей со мною не было, и найду ли я их? — об этом можно было только гадать. Подал сигнал свистком рябчика Мне ответили из кустарника двумя свистками, Измученный бесплодными поисками, я не поверил себе. Подумал, что это обман слуха. Дал еще свисток, мне ответили три, Сомнений больше не было: здесь мои люди! Не задумываясь, я бросился в ку­старник, Там не оказалось никого. Я повторил сигнал. Позади меня раздались два свистка. Бросился назад, но и там никого не было Теряя голову, свистнул еще и услышал в ответ три свистка с соседнего дере­ва. Поднял глаза: на суку сидела маленькая серая птичка величиной с воробья и, скосив голову, как бы прислушиваясь, смотрела на меня черными бусинками глаз. От горечи обиды у меня захолодело сердце. Я зашел в густой ельничек и прилег. Хотелось пораз­мыслить, что делать дальше. «Может быть, мне ос­таться здссь и ждать? По ночам разводить костры — давать сигналы нашим самолетам. В Москве ведь знают эту точку сбора. Может быть, прилетят... А если нет? И буду здесь сидеть один в бездействии…»— пронеслось у меня в голове. Я поднялся и зашагал на восток лесом, поближе к местам выброски...

    Так я бродил по лесам и болотам — обросший, грязный, мокрый и голодный, И который уж день — счет потерял.. Спал в стогах, зарывшись в сено, или, вспугнув зайца, устраивался на его лежке, зная из практики, что заяц выбирает себе место там, где че­ловек бывает очень редко. Далеко обходил деревни, занятые гитлеровцами. Но однажды не было сил кру­жить, и я прошел при свете первых лучей солнца деревенской улицей. Со стен и заборов, с каждого фашистского плаката на меня глядели отвратительные рожи гитлеровцев, Я шел и думал: не окликнул бы кто, не остановили бы!

    Хотелось взглянуть на людей, подавленных наше­ствием врага, с ними мне предстояло работать, Но улица в этот час была пустынной. Как я узнал потом, это была деревня Рудия, в которой гитлеровцы бы­вали каждый день.

    Сколько раз в эти дни я возвращался к одной и той же тревожной думе: найду ли своих людей до на­ступления зимы? И надолго ли хватит моих сил и нервов на эти ночные блуждания и одиночество? Я вспомнил, как добивался отправки меня в тыл врага. О своем плане добиваться вылета за линию фронта я ни с кем в институте не разговаривал, чтобы не выслушивать возражений против окончательно при­нятого мной решения, Обычно мне не легко отказать­ся от того, что я задумал и решил, даже в том случае, когда пересмотреть решение было бы целесообразно. А когда сделаешь что-нибудь, то видишь — сделать можно было лучше и быстрей.

    А нервы были напряжены до предела. В какую-то ночь своих скитаний, перед рассветом, я выбрался из одной деревни, так и не решившись постучать в ка­кую-нибудь хату и попросить пищи. Подойдя к опуш­ке леса, я услышал за собой равномерный топот ло­шадей, Так ходят иноходцы под опытными всадника­ми. «Кавалеристы!» — было первой мыслью Но откуда они могли взяться в такой глуши в такую пору? Я отошел в сторонку от дороги и залег в лож­бинке. В нескольких метрах от меня проплыли две тени. Это была пара лосей. Я тихонько шикнул. Жи­вотные ринулись в чащу и исчезли.

    Светало, А я не знал, где нахожусь. Решив не до­водить себя до изнурения, я уже начал было присмат­ривать местечко, где можно было бы часок-другой отдохнуть, когда со стороны Лепеля до меня донесся грохот взрыва, от которого дрогнула почва, За ним последовали более слабые взрывы, в одиночку и нестройными очередями, наподобие боевой стрельбы зенитных орудий. Что могли означать эти взрывы здесь, в глухом тылу? По-видимому, горел артилле­рийский склад. Может быть, он подожжен советским человеком? От этой догадки стало легче на душе. Я выбрал место, в котором в куче лежало несколько сваленных буреломом елей, и, укрывшись под их вет­вистыми вершинами, уснул.

    Проснулся часа через три,— взрывы, хотя и более редкие, еще продолжались Думая о своих людях, — ведь склад могли подорвать и они,— пошел дальше. День был пасмурный, дул сильный ветер. Я шел ред­ким кустарником, погруженный в свои мысли, почти не глядя вперед. Внезапно, словно кто-то толкнул меня в грудь, остановился. Впереди, сквозь кусты, на дороге виднелось какое-то колесо. Это могла быть разбитая машина, которых там много стояло по обо­чинам дорог. Я присел и стал рассматривать машину сквозь ветви куста. Передо мной стоял немецкий воен­ный мотоцикл с прицепом. На нем был пулемет. Один солдат возился, отвинчивая баллон, другой стоял у сосны рядом с мотоциклом. Все вскипело во мне: впервые я увидел врага так близко, в каких-нибудь двух десятках шагов от себя. Я вынул маузер и взял на мушку стоявшего у сосны. Стрелять или воздер­жаться? Минута колебания — и я опустил оружие: партия послала меня не для таких пустяков. Я дол­жен найти своих людей и повести их на большие дела.

    Прямо за дорогой начинался густой лес. Я поднял­ся, взял несколько вправо, стремительно перебежал дорогу и углубился в чащу леса.

    6. Настороженные люди

    Не найдя парашютистов своего отряда в районе Домжарицкого озера, я возвращался в места своих первых скитаний.

    Стемнело, когда я пришел в Кажары и постучался к Зайцеву. Он встретил меня как старого знакомого, усадил за стол, жене сказал, чтобы поторопилась с самоваром и ужином. Сразу же, как только я спросил, что нового, предупредил: в Лукомле обосновались ка­ратели. Я попросил его отправить меня к Соломонову, чтобы еще раз проверить район своего приземления. Если моих людей нет на озере, то, следовательно, они остались где-нибудь в лесу, около Корниловки.

    Когда я высказал такое предположение, Зайцев помолчал, а потом заговорил, глядя мимо меня, как бы в раздумье:


    • Положим, я вас повезу в Корниловку, только ведь в Лукомле теперь мост охраняется и объехать его негде. Опасно для вас будет, очень рискованно... Ну, глядите сами, вам виднее. Будете настаивать — я повезу, конечно.

    Он внезапно глянул мне в самые глаза, и я понял, что у него на мгновение явилось сомнение по отноше­нию ко мне и он напряженно думал, стараясь прове­рить меня по моему поведению. Как командир пара­шютного отряда я не мог пренебрегать опасностью. Мне следовало отказаться от ненужного риска, и я отказался. За ужином Зайцев рассказывал об извест­ных ему людях, которые могли помочь мне в поисках людей моего отряда.

    Из всех названных Зайцевым лиц я выбрал Фи­липпа Садовского, члена партии, бывшего председате­ля Сорочинского сельсовета. К нему я и решил ехать немедленно.

    Был тихий, теплый, пасмурный вечер, когда мы вы­шли из дома. Подвода угадывалась в темноте лишь по скрипу колес и беспокойному пофыркиванию лошади.


    • Ты поезжай вперед,— тихо сказал Зайцев Кон­драту Алексеичу,— а мы следом за тобой — немного пройдемся.

    Зайцеву явно не хотелось расставаться со мной, не высказавши всего, что лежало у него на душе Может быть, он стыдился своих подозрений и боялся, что обидел меня, а может быть, хотел сообщить еще что- нибудь нужное, но не решался сразу сказать.

    • Что ж, пойдем, — охотно согласился я, и мы пошли через высохшее болото, глухим, заросшим тра­вой проселком, следом за тарахтевшей телегой.

    • Вот, товарищ дорогой,— взволнованно начал Зайцев, и я услышал, как он вздохнул в темноте, — идем мы по нашей земле, а гитлеровцы считают, что теперь это их земля. Эту тропку дед мой протаптывал, и отец по ней ходил. А вон те две березки, — он указал на высокие тонкие стволы, белевшие в темно­те,— на моих глазах выросли. Лет десять назад они ниже моего роста были, я тут еще веники ломал. А теперь все наше объявлено вне закона. Ну и вот, что­бы я, русский советский человек, дал подписку рабо­тать на оккупантов? Да ведь это легче голову в бою сложить, чем жить по фашистскому закону. Собирай­те вы скорее ваш отряд, устраивайтесь в лесу, а мы вас в колхозе всем обеспечим. А в случае чего и сами к вам подадимся... У меня вот зерно лежит — сжечь хотел...

    • Жечь не нужно,— сказал я,— припрячьте, при­годится.

    • И то — спрячу. И скот найдется, все найдется, все будет, только начинайте, начинайте скорей. Душа не терпит!

    И из того, как Зайцев говорил со мной, я понял, что у него по отношению ко мне не осталось никаких сомнений, как не было их больше и у меня. Помог этому простой советский гражданин — дедушка Кон­драт, теперь наш общий друг, а при необходимости верный соратник.

    Он взял мою руку: «Буду ждать вас, прощайте!», крепко пожал ее и скрылся в темноте, прежде чем я успел что-либо ответить на его горячие, взволнован­ные слова.

    У меня стало тепло на душе. Я бегом догнал под­воду, вспрыгнул в телегу, нащупал руку дедушки Кондрата и крепко пожал ее.


    • Как, Алексеевич, о моих здесь ничего не слы­хали?

    • В гестапо тут всех полициантов созывали и там болтали, что парашютистов ваших переловили вместе с вами и отправили в какой-то лагерь. Но только кто же им поверит, если всем известно, что вы пока живы и здоровы.

    • Откуда же в гестапо знают обо мне?

    • Знают, дружок, да еще как знают. Поймали, говорят, вместе с ихним носатым, лысым стариком — командиром, который тут ходил по деревням, разыски­вал своих парашютистов. Один гестаповец даже по­казывал такой, как ваш, ящик, в котором носите вы свой револьвер.

    • Вот мерзавцы! — произнес я невольно.

    • Знамо мерзавцы, а то кто же. Они по деревням разослали вроде каких-то нищих или отпущенных аре­стантов, и задание им одно — отыскивать парашюти­стов и в первую голову вас. Так что вы будьте осто­рожны.

    Мы ехали больше часа, а дед мой говорил и гово­рил, посвящая меня во все подробности тактики ок­купантов.

    • Алексеевич, скоро рассвет, надо поторопиться,— сказал я, посмотрев на часы. Мой спутник хлестнул лошадь, и мы покатили по мягкой дороге, слегка под­прыгивая на кочках.

    К рассвету мы добрались до Сорочина. Было еще темно, когда подвода остановилась у дома Садовско­го. Окна были занавешены, в доме горел свет, но мне долго не отпирали дверь. Когда я вошел, за столом, в красном углу, сидела миловидная женщина лет тридцати, руки праздно лежали перед ней на скатер­ти, и у нее был такой вид, словно она в этот ранний предрассветный час пришла в гости.

    • Здравствуйте! — сказал я.

    • Здравствуйте,— ответила женщина и не шелох­нулась.

    • Хозяин где?

    • А вы кто такой будете? — внезапно раздался голос позади меня.

    Я оглянулся. Голос исходил с печи, но там было темно, и разглядеть говорившего было трудно.

    • А кто вы будете? — спросил я в свою очередь.

    • Да так, житель здешний, Купцов.

    От Зайцева я слышал, что у Садовского скрывался политрук-окруженец Купцов. В это время скрипнула дверь и на пороге из горницы показался сухой беле­сый человек среднего роста. Его бледное, болезненное лицо было встревожено, руки бегали у пояса, словно не находя себе места.

    • Вам чего, чего нужно-то? — нервно заговорил он.— Вы от кого, кто вас прислал сюда, откуда вы про меня знаете?

    Купцов слез с печи и медленно, словно нехотя, по­шел в комнату, из которой вышел Садовский,

    Я отвечал спокойно и по порядку, отвечал правду. Мне нечего было больше делать, правда была самым убедительным доводом в мою пользу.

    Начался форменный допрос. Меня спрашивали и Садовский и жена Садовского. Их интересовало: и где сейчас Красная Армия, и как выглядит Красная площадь и какие главные улицы в Москве, и когда я вы­ехал оттуда, и что такое комсомол, и какие планы у германского командования, и сколько детей у Гитлера.

    Если бы мне было что скрывать, я бы, наверное, запутался. Было ясно: меня принимали за гитлеров­ского шпиона. Внезапно Садовский попросил у меня разрешения зайти к соседям.



    • Пожалуйста, — сказал я, недоуменно пожав плечами, — только при чем тут мое разрешение?

    Садовский вышел, следом за ним поднялась и вы­шла его жена, а за ней в сени мимо меня прошел и Купцов. Я остался один в комнате, готовый ко всяким неожиданностям. Чувство предосторожности застави­ло меня отодвинуться от окна и сесть за простенок, чтобы не подстрелили в окно. Через некоторое время все трое, один за другим, вернулись и снова заняли свои места. Позже я узнал, что Садовский, приняв меня за агента гестапо, пришедшего его арестовать, был уверен, что я не разрешу ему выйти, Тогда жена Садовского должна была распахнуть дверь в сосед­нюю комнату, а Купцов — выстрелить в меня оттуда из дробовика.

    За окнами посветлело. Я попросил Садовского дать мне какую-нибудь одежду местного покроя и устроить меня где-нибудь отдохнуть.



    • Хорошо,— помолчав, не сразу ответил Садов­ский, продолжая с недоверием всматриваться в меня,— только оружие вам придется отдать мне. Мы его тут припрячем, а то неудобно, знаете ли, если вас заметят с таким пистолетом.

    Я молча подал ему маузер, свою куртку и плащ- палатку, браунинг остался у меня в кармане брюк. Это было новое испытание, и я на него пошел. Жена Садовского принесла мне старый пиджак мужа, и Купцов провел меня на сеновал. Я зарылся в сено и скоро заснул, но спать мне долго не пришлось. Часа через два на сеновал поднялся Купцов и разбудил меня. Над крышами урчали моторы фашистских само­летов.

    — Я пришел еще побеседовать с вами,— сказал Купцов,— а то нам многое не ясно из того, что вы говорили.,. Вы упрекали меня давеча в том, что мы дома сидим, не воюем. А вот слышите?.. Гитлеровцы над головой летают, А наши-то где?

    Все это страшно меня обозлило. Правая рука, за­сунутая в карман брюк, сжала рукоятку браунинга.


    • Вот что я вам скажу, политрук Купцов,— стро­го заговорил я,— Вы что же, думаете приспособлять­ся к оккупантам? Может быть, в полицию поступать собираетесь?.. А ведь, наверное, когда-нибудь в мир­ной обстановке, проводя политзанятия с бойцами, го­ворили словами Долорес Ибаррури: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!» А теперь что же, своя шкура всего дороже?

    Разгорячась, я бросал в лицо Купцову все новые и новые упреки, а он понуро стоял передо мной, растерянный и пристыженный. Через минуту, не вы­держав, он со слезами на глазах выскочил с сеновала.

    Перед закатом солнца меня позвали в дом, и там, за ужином, я убедился, что все, что мне удалось сде­лать,— это убедить Садовского в том, что я не шпион. Испуганный и подавленный, он, как мне казалось, за­ботился лишь об одном: как бы сплавить меня из до­му, и тем самым снять с себя ответственность за мою жизнь, а может быть, и за то, что он со мною об­щался.



    • Я — что? — уклончиво говорил Садовский. — Я и людей не знаю, и власти у меня нет, чтобы по­мощь вам предоставить. Вам самое лучшее к Куле­шову ехать, в Кушиеревку. Первое — он человек обо­ротистый, ловкий. Он и немца вокруг пальца обведет. Второе — он бургомистр, власть значит, и у немцев на особом счету, Ему все доступно. Его уговорить су­меете — он вам поможет, а больше., я считаю, никто.

    Такая характеристика Кулешова мне совсем не по­нравилась. Я чувствовал, что ехать к нему опасно, но у меня не было другого выхода, как сделать веселое лицо и поблагодарить хозяев за содействие.

    Купцов быстро собрался, отвез меня в Кушнеревку и буквально с рук на руки сдал Кулешову. Все было сделано чисто: если я шпион, это сразу обнаружилось бы при моей встрече с Кулешовым и хозяева мои остались бы в стороне — они представили подозри­тельного человека по начальству Если я советский парашютист, большой беды для них гоже не было. Кулешов не решился бы меня убрать, так как я при­был от Садовского, к Садовскому — от Зайцева, а там бог весть еще от кого. Слишком много людей знало о моем существовании. Да и сам Кулешов в тот период еще окончательно не перешел к оккупан­там. Он допускал, что может победить фашистская Германия, и поэтому колебался. Работая бургоми­стром, он всячески угождал фашистскому коменданту района, выслуживался перед ним, делал подарки мас­лом, медом, а когда этого было мало — нажимал на хлебопоставки. Зарабатывал премии от фашистов. Но одновременно скрывал у себя окруженцев и помогал бойцам; Красной Армии, следовавшим за линию фрон­та. У него ^ранилось много орденов советских коман­диров, потерявших голову и спасавших свою шкуру. Он собирал записочки и справки от командиров и бойцов, когда оказывал им содействие.

    7. Следы товарищей

    Самый обиход жизни Кулешова, прочный и домо­витый, показывал лицо хозяина В это страшное время здесь жили как ни в чем не бывало: и окна ак­куратно зашторены, и в комнатах образцовый поря­док, чистота, и сытая скотина стоит во дворе, и отказу нет ни в чем, все припасено, все есть. Встретил меня Кулешов суетливо, даже сердечно, не знал, куда по­садить, чем угостить. Купцова он быстро выпроводил. Ладная фигура хозяина так и мелькала передо мной, благообразное молодое лицо словно источало угодли­вость — в душу лез человек.

    Накрепко заперев дверь и отослав жену в горницу, он подсел ко мне и заговорил ласково, время от вре­мени притрагиваясь к моему колену:


    • Вы со мной, гражданин, не стесняйтесь. Будем откровенны! Кто вы есть на самом деле такой?

    • Да я и не стесняюсь, — отвечал я спокойно.— Гражданин Купцов вам все объяснил. Я действитель­но командир партизанского отряда, разыскиваю здесь своих людей.

    • Ах, да, да, конечно. Я вам верю, с первого сло­ва верю. А то ведь, знаете, всякие обстоятельства бы­вают. Тут у нас, видите ли, как бы вам это объяснить получше...

    Я молчал выжидая.

    • Наше положение тоже нелегкое. Ведь вот Крас­ная Армия ушла, отступила. Так я говорю? И вернет­ся ли она — неизвестно.

    • Вернется, — твердо сказал я, — можете не со­мневаться.

    • Ну, мы с вами этого покамест не знаем. Так вот — видите, какое создалось положение: армия уш­ла, а мы здесь остались. И нам как-то жить и при немцах нужно. Так я говорю?.. А это — нелегкое дело. Вот и живем... глядя по обстоятельствам. Ссориться- то ни с кем не расчет. А хорошему человеку, кто бы он ни был, почему бы и не помочь? Я вам сегодня помогу, а завтра вы мне. Или, скажем, дадите мне расписку, что, мол, вот такой-то оказал мне содей­ствие при исполнении возложенных на меня спецзада­ний. Дадите?

    • Там видно будет, какое еще содействие окаже­те, — сказал я уклончиво.

    • Вы не смотрите, что я по положению человек небольшой,— продолжал Кулешов, и глаза его сверк­нули, и словно выше он стал, распрямился,— Я и пе­ред большим делом не остановлюсь, был бы только расчет рисковать. Так вот и договоримся. На меня вы вполне можете положиться. Скажите мне, кто вы та­кой, начистоту, и мы с вами, исходя из этого, и ре­шим совместно, что нам предпринять.

    • Я вам уже все сказал, и от вас мне нужно только одно: помогите мне найти моих людей — ответил я.

    • Ну, что ж, можно и это. Вы как, здесь перено­чуете или завтра ко мне зайдете? А то скоро светать будет, — заметил Кулешов.

    Неустойчивость Кулешова и его двойственность мне сразу бросились в глаза. Я сделал надлежащий вывод и свои встречи с бургомистром стал проводить с мак­симальной осторожностью.

    На день я предпочел уйти в лес, а с наступлением темноты вернулся к Кулешову. Он встретил меня с веселым лицом, словно подарок приготовил, и ожив­ленно заговорил:



    • А я вам о людях ваших могу сообщить. Но, предупреждаю, печальные у меня сведения, очень пе­чальные,— лицо его мгновенно изменилось, словно одно снял, другое надел, и стало грустным и немного торжественным,— Попались ваши двое, попались, да. В чашниковскую полицию их привели. Одна-то — женщина, и что с ней сталось, пока неизвестно, а мужчину расстреляли уже, да, расстреляли, — ничего не поделаешь. Да еще арестовали одного мужика из Корниловки — Соломонова, — может быть, знали?

    Кулешов испытующе посмотрел мне в глаза. Я мол­чал. Сердце у меня болезненно сжалось. Это были первые жертвы среди моих людей, о которых я узнал, и глубокое горе охватило меня. Но я старался не по­дать виду, какое впечатление произвело на меня со­общение Кулешова, а стал спокойно расспрашивать о приметах людей, о том, где и как их поймали. И мне стало ясно, что женщина была радистка Быкова, а кто был мужчина, я так и не смог определить.

    Обещанием узнать больше Кулешов продержал меня под Кушнеревкой еще два дня. Я понял, что толку от него не добьюсь, и решил снова отправить­ся к озеру Домжарицкое.

    Узнав о моем намерении, Кулешов всполошился. Он исполнился необычайной заботы о моем здоровье и удобствах. Как я пойду один? Как это грустно и да­же рискованно — одному бродить по лесам и болотам! Нет, в качестве проводника нужен хороший товарищ, надежный человек. И бургомистр Кулешов предложил мне взять с собой кого-либо из окруженцев, скрывав­шихся у него на селе. Я уже успел повидаться с не­которыми из них во время моего сидения у Кушнеревки, и ни один из них не произвел на меня впечатления достаточно надежного человека, да я и понимал, ко­нечно, что Кулешов может послать со мной согляда­тая. Поэтому я выбрал парня попроще, туповатого и трусоватого бойца Ваську. Этого, как мне казалось, Кулешов не мог выбрать для своих целей.

    29 сентября мы с Васькой поймали в поле двух расседланных коней, оставленных гитлеровцами, и двинулись в путь.

    Рано утром, приближаясь к деревне Волотовка, мы ехали неподалеку от того места, где я в первые дни своих скитаний переходил мост через Эссу. Ло­шади оказались ленивыми, и мы плелись шажком. Внезапно зашелестели кусты, из чаши выскочили два парня. Один высокий, сильного телосложения, в добе­ла выцветшей грязной пилотке, красноармейском ват­нике и широких немецких сапогах, другой помельче и тоже разномастно одетый.


    • Стой! Кто такие? — окликнул я их.

    Оба нехотя остановились.

    • Здешние мы,— угрюмо ответил тот, что повыше ростом.

    • А все же?

    • Так, жители... Говорю — здешние.

    • Партизаны, что ли?

    • Да какое там партизаны, — жители из деревни.

    • Окруженцы?

    • Ну да, окруженцы.

    • А говоришь, здешние. Что же вы в лес не идете? Ребята молодые, здоровые.

    • А мы и так в лесу.

    • Ну, вот что, — решительно сказал я, — доволь­но дурака валять! Говорите правду, кто вы такие и куда путь держите?

    Парень немного подобрался и рассказал, что они— бойцы Красной Армии, попали в окружение, всего их двадцать шесть человек, командиром у них старший лейтенант орденоносец Басманов, живут в лесу в районе хутора Нешково, а идут сейчас к Чашникам — добывать спрятанное оружие.

    • Никого в такой одежде, как на мне, не встреча­ли тут? — спросил я, не рассчитывая узнать что-либо о своих людях, и совсем неожиданно получил ответ, заставивший сердце забиться от радости.

    • Встречали, —ответил боец. — На днях пристал к нам какой-то человек, говорит, парашютист, своего командира ищет, Ходит теперь с нами, А перед тем встретили в лесу человек шесть — одеты чудно, тоже называют себя парашютистами и кого-то ищут. По­шли на Стайск.

    Распрощавшись с бойцами, мы погнали лошадей в Стайск.

    К деревне подъехали часа в два ночи. Ваську с лошадьми я оставил за околицей, а сам подошел к крайней хате. Постучался — никто не отозвался. По­стучал еще — никого. Тогда я тихонько перебрался на другой порядок улицы к избе Жерносека. Там тоже никого. Прислушался. С середины поселка донесся гул многих голосов. «Сходка! Кто же в деревне устраива­ет сходку в два часа ночи? Значит, это гитлеровцы собрали народ и нам надо немедленно уходить», — решил я.

    С середины деревни снова донеслись голоса. Люди шли в мою сторону, я подождал еще с минуту. Ночь была темная, но по донесшимся голосам я узнал Жер­носека и его жену, которые были от меня за полсотню метров. У меня в сознании мелькнуло: «Подождать еще одну минуту и уточнить, в чем дело». Хотя у ме­ня не было сомнения в том, что около Жерносеков посторонних нет, но, по каким-то смутным соображе­ниям, исходящим из глубины сознания, этого делать я не стал и потихоньку направился к Ваське.

    Когда я заявил, что мы должны ехать дальше, Васька захныкал, стал жаловаться, что он умирает с голоду и силушки никакой у него больше нету. Я при­крикнул на него и, пообещав, что скоро будем в Крас­ной Луке и наедимся за. все время сразу, сел на ло­шадь. Решил объезжать Стайск справа. У Васьки своего оружия не было. Предвидя возможность встре­чи с гитлеровским постом, я отдал своему спутнику браунинг и одну гранату.

    Чтобы проехать к Красной Луке лесом, в объезд, надо было провести лошадей через небольшую топкую речушку. Моя лошадь переправилась через нее дваж­ды, Васькина же упиралась, и ничем нельзя было за­ставить ее сдвинуться с места. Мы пробились с ней до рассвета. Пришлось снова искать объезда. Взошло солнце, а мы, измученные и голодные, все еще плута­ли в лесу.


    • А говорили, что скоро будем в Красной Луке!— попрекал меня Васька, усугубляя мое и без того по­давленное настроение.

    Я снова оставил. Ваську с конями и побрел искать сухого пути. Выйдя на опушку леса, я услышал голо­са и, осторожно раздвинув кусты, увидел картофель­ное поле, на котором несколько человек рыли картошку. Тут же, у телег, стояли распряженные кони. Подо­зрительного ничего не замечалось. Я вернулся к Вась­ке, мы сели на лошадей и подъехали к людям. На по­ле работали две пожилые женщины, девушка лет во­семнадцати и трое мужиков, среди которых я сразу узнал старика Жерносека. Он тоже меня узнал. Одна­ко мы с ним и виду не подали, что знакомы.

    • Не найдется ли хлеба да табачку закурить? — попросил я.

    Люди молчали.

    • Нету, милый, хлеба с собой, — сказала пожи­лая женщина и отвернулась.

    Старик Жерносек полез в карман и, достав кисет и клочок газеты, дал нам завернуть. Мы жадно кури­ли, стараясь унять голод. Девушка смотрела на нас не отрываясь, потом глянула по очереди на своих од­носельчан и вдруг, решительно махнув рукой, подо­шла к телеге и вытащила из сумки с килограмм чер­ствого хлеба. Мы уничтожили этот хлеб в одну мину­ту. Потом я спросил, уехали ли немцы из Стайска.

    • А у нас их уже с неделю как не бывало,— от­ветила девушка, — они в Островах стоят.

    • Как не бывало? — удивился я. — А кто же се­годня ночью у вас проводил собрание?

    • Так то не собрание, — нехотя промолвил Жерносек, — то мы к покойнику собирались.

    • К покойнику? У вас кто-нибудь умер?

    • Да умереть никто не умер, а покойник тут, вишь, оказался. — Старик замялся и умолк.

    • Как это: не умер никто, а покойник оказался?

    Даже круглая, побледневшая от голода Васькина

    физиономия выражала крайнюю степень любопытства.



    • У нас тут человека одного убили. Вот и полу­чился покойник, — объяснил пожилой мужик. — Хоро­ший был человек, ничего, а вот, поди ж ты, убили.

    • Да уж, гляди, не больно хороший, — вмешалась пожилая женщина, — коли в Острова ходил, так...

    • А ты видела? — оборвал ее Жерносек.

    • Да люди говорят.

    • Лю-уди! Люди тебе и не то еще скажут, слу­шай больше!

    • Кто убил-то? — поддержал я угасающий раз­говор,

    • Да кто ж его знает? Партизаны или кто.

    • Овечек они у него, сказывают, сменяли.

    • Ну?

    • Ну, он немцам на них и доказал.

    • Сам менял и сам доказал? Вы что-то не дого­вариваете.

    • А овечек-то они, говорят, на шелк выменяли, красивый такой, иа-ра-шютный, — с расстановкой выговорила девушка. — Вот он про это и доказал, значит.

    • Парашютный!.. — воскликнул я. — А где же они теперь?

    • На Красную Луку, сказывают, подались...

    Девушка ещё что-то говорила, но я уже не слу­шал ее.

    Погоняя лошадей, мы проехали среди белого дня прямо через Стайск по мосту, дорогой на хутор Крас­ная Лука. Гитлеровцы в Островах, за два километра от Стайска. Они днем могут неожиданно нагрянуть и в эту деревню. Опасность была очень большая, но еще больше была злость на себя за то, почему я ночью не задержался на минуту и не выяснил, в чем дело. «Ведь шутка ли потерять полсуток дорогого времени без всяких уважительных причин», — думал я.

    Мы проехали около трех километров, Лошадь моя попрежнему плелась медленным, размеренным шагом. Я обломал на ее боках не одну палку, но бежать рысью она не думала.

    Лес кончился. Открылась большая поляна, через которую шла дорога с Красной Луки на Острова. Здесь грунт дороги был песчаный, и я увидел на нем отпечатки немецких сапог, Свежие следы тянулись в сторону Островов. Большинство моих людей были обуты в немецкие сапоги, и я мысленно начал бра­нить себя за то, что запоздал: ясно, что мои люди были на Красной Луке, а теперь уже ушли оттуда успо­каивая себя, однако, тем, что, может быть, ушли не все, а кто-нибудь остался у Кулундуков, я нещадно нахле­стывал лошадь. И наконец-то мой конь расшевелился.

    В Красную Луку мы въехали рысью. У ограды, весь бледный, стоял Андрей и смотрел куда-то мимо нас. Я поздоровался с ним, а он, не отвечая на при­ветствие и не поворачивая головы, продолжал смот­реть на что-то нам неведомое позади нас. Потом он медленно стал пятиться к дому.


    • Что случилось? — спросил я и, нагнувшись с лошади, тронул его за плечо.

    • Каратели, — сказал Кулундук, трудно ворочая языком, — часу нет как ушли.

    Мне стало холодно от мысли, что если бы мы подъехали к раздорожью минут на двадцать раньше, или ночью приехали на этот хутор, нам бы не мино­вать рук карателей. А ночью стоило мне дождаться Жерносека и вы­яснить, что в деревне нет оккупантов, не задумываясь, мы поехали бы прямо на хутор к Кулундуку. Ошибка, за которую я себя ругал, фактически спасла нам жизнь.

    • А моих людей тут не было? — спросил я, ста­раясь говорить спокойно.

    • Были и ваши, — ответил Андрей и продол­жал: — Начальник штаба ваш собрал после призем­ления еще пять человек молодых ребят и привел их сюда вас искать. Я им сказал, что вы у меня побыва­ли. Они было стали вас дожидать, Вечером как-то сменяли они в Стайске у мужика кусок парашюта на две овечки. А тот заметил, что они на Крас­ную Луку их погнали, пошел, сукин сын, к немцам в Острова и донес. Ваши-то овечек зарезали, шкуры мне оставили, да и подались на хутор Ольховый. Только ваши со двора, а фашисты во двор. А у меня и шкуры овечьи, еще сырые, в погребице висят. Вот набрался я страху. Ну, как думаю, увидят их геста­повцы! Только все обошлось благополучно. Я ваших-то через мальчонку упредить сумел. Они в Стайск сей­час же вернулись, и там, говорят, с предателем раз­делались. А каратели у меня три дня жили и вот только перед вами ушли. Как только вы с ними не встретились, не знаю!

    • А мои-то люди где? — с нетерпением спросил я

    • Ушли куда-то, а куда, мне не объяснили. Вас, видно, пошли искать. Знаете, время какое: свои-то свои, а тоже довериться полностью мне не решились.

    …У Кулундуков нас сытно покормили. Мы тихо побрели по лесной тропинке. Случай, избавивший нас от страшной опасности, не радовал меня. Главная за­дача осталась не решенной и на этот раз, «Шесть че­ловек во главе с начальником штаба, какое было бы счастье встретиться с ними!» — думал я. С такими орлами мне представлялись неограниченные возможности, и вот они ушли, а увижу ли я их когда- нибудь?

    Я, конечно, не знал, что именно в этот день, а мо­жет даже и в этот час, пять человек из них полегли в деревне Амосовка, выведенные предателем на под­готовленную для них засаду.

    1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Приток партизан в наши отряды значительно усилилсяГ. Линьков война в тылу врага