• 9. Под дулом пистолета
  • 10. Хорошая школа
  • 11. Последние поиски



  • страница3/20
    Дата14.01.2018
    Размер7.73 Mb.

    Приток партизан в наши отряды значительно усилилсяГ. Линьков война в тылу врага


    1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

    8. В двух шагах от карателей

    Только рукоятку от финского ножа с меткой одного нашего парашютиста нашли мы с Васькой на хуторе Ольховый. Люди мои ушли в неизвестном направле­нии. Вполне понятно, что они не могли сообщить Андрею, куда идут, даже если бы и доверяли ему: они, вероятно, и сами точно не знали, где им придет­ся обосноваться на временное житье.

    Мы переночевали на Ольховом, оставили там ло­шадей и пешком отправились искать партизан Бас­манова. Мои люди могли встретиться с ним в лесу я присоединиться к ею отряду. Решив идти к хутору Нешково напрямую через болото, я взял в руку ком­пас, и мы двинулись в путь. Спустя какой-нибудь час вошли в неоглядное море торфяных болот. Болота эти тянулись на сотни километров вдоль Березины, места­ми достигая ширины восьми—двенадцати километров. Моховые кочки, выступавшие из воды, краснели от клюквы. Ягоды, тронутые первыми заморозками, были мягкие и сладкие, а величиной были с крупную виш­ню. Болото жило своей жизнью Дикие кабаны, лоси и козы с треском удирали от нас по кустам, оставляя затекающие водой следы. Глухари и тетерева с шу­мом вырывались из ям из-под самых наших ног.

    Уже несколько часов мы шли по воде, а противо­положный берег словно отодвигался от нас. Но ют мы увидели полосу сухой земли, клином входившую в болото. Часа через два мы достигли ее, но это ока­зался не берег, — остров, заросший густым хвойным лесом. Никаких следов человека не было на нем, и мы пустились дальше, утомленные, голодные, с оско­миной от клюквы во рту. С трудом прыгая с кочки на кочку, мы то и дело срывались в воду. Васька уже и жаловаться перестал, а только громко шмыгал носом да охал, когда оступался.

    День клонился к вечеру. Выбравшись на сухое, мы не могли определить, где находимся. Было ясно одно, что хутор Нешково мы прошли, и он остался у нас где-то левее. А как далеко мы отклонились вправо и где вышли на сухой берег, я не знал. По­близости не было никаких ориентиров, и определить наше местонахождение по карте было не по чему.

    Сухой лес с твердой почвой под ногами после бо­лота казался асфальтом. Но в сапогах хлюпала вода, и ноги ныли от усталости.

    Просматривая местность, мы осторожно двигались. Скоро впереди показался просвет. Густой и высокий лес круто обрывался, и за ним виднелась какая-то по­ляна или просека.

    Подошли к просеке. Перед нами оказалась до­рога.

    Хорошо наезженный проселок был густо испещрен рисунками покрышек автомашин, мотоциклов и вело­сипедов. Они говорили о большом движении по доро­ге. Но в обе стороны она уходила вдаль прямая, как струна, и на ней никого не было видно.

    Солнце опускалось за вершины высоких деревьев. Уходить с дороги нам не хотелось. Гитлеровцы в это время, готовясь к ужину, обычно приступали к ловле кур по деревням. Мы свернули и пошли дорогой. Ваське я поручил наблюдение сзади, сам не спускал глаз с дороги перед собой. Прошли около километра, остановились в нерешительности: впереди дорога кру­то поворачивала влево. Осторожно подошли к пово­роту. И перед нами открылась небольшая чистая по­лянка. Дорога проходила по ее середине. Справа мет­ров за тридцать начинался сухой березовый кустар­ник, слева на таком же расстоянии шла стена густо­го леса. Лозняк и орешник свидетельствовали о сы­рой, низменной почве.

    Мой взгляд упал на куст можжевельника на краю опушки — в нем темнел какой-то предмет, похожий на фигуру скорчившегося человека. Только острое зре­ние бывалого охотника позволило мне по еле замет­ной складке отставшей коры точно определить: это был пень.

    Тронулись дальше по дороге. Метров за семьдесят, где кончалась поляна и начинался густой кустарник, дорога снова поворачивала за кусты влево. Едва успе­ли мы перейти половину поляны, как навстречу нам, из-за кустов, вывернулись два гитлеровца с автома­тами на плечах.

    Каратели на мгновение застыли на месте от неожи­данности, а я... Мне в сердце кольнуло чем-то острым в голове мелькнуло: «Все!., Кончено!.. Выхода ника­кого… Из-за пояса на животе у меня высовывалась поржавевшая рукоятка маузера. Из левого кармана распахнутой тужурки торчали ручки гранат «РГД», на дне правого лежали две гранаты «Ф-1». Един­ственным спасением казалось — швырнуть гранату и попробовать бежать под прикрытием ее осколков. Но гитлеровцы, не спуская с меня глаз, уже снимали ав­томаты. И теперь до напряженного слуха дошло та­рахтенье подвод, двигавшихся к поляне по кустар­нику. Малейшего движения руки было достаточно, чтобы автоматные очереди пронзили пулями тело... Что делать?.. Хотя бы секунду на принятие решения! Но ее не было.

    Мне кажется, в такие моменты организм управляется силою нервов, потому что, несмотря на огром­ное внутреннее потрясение, внешне я не дрогнул. Во всяком случае я не сделал никакого движения, кото­рое заметили бы гитлеровцы, смотревшие на меня, не мигая, глазами охотников, неожиданно встретивших редкую добычу. Я автоматически сделал шаг навстре­чу смерти и поднял ногу, чтоб сделать второй, не ме­няя направления.

    — Нем-ц-ы-ы... — прохрипел сзади меня Васька.

    Но... что это?

    Два автоматчика, как скошенные, упали за куст орешника!

    Васька, как козел, прыгнул с дороги влево, за­гибая полукольцом назад, намереваясь выскочить на дорогу, по которой мы только что шли. Я бросился к опушке, стараясь добежать до нее кратчайшим пу­тем, в нескольких метрах левее куста можже­вельника.

    — За мной! — крикнул я во все горло обезумев­шему от страха бойцу.

    Гитлеровцы тоже что-то крикнули и, выскочив из - за куста с автоматами наперевес, бросились ко мне, стараясь схватить меня у края опушки.

    Силы были неравные. Фашисты бежали легкими большими прыжками. Я видел впереди точку встречи. Наши пути должны были пересечься метрах в семи от края опушки, за кустом можжевельника. Чувствуя на своей стороне превосходство, каратели не стреляли, стараясь схватить нас живыми. И хотя у меня в пра­вой руке теперь был маузер, а левая на ходу высво­бождала запутавшуюся в кармане гранату, шансов на спасение почти не было.

    Подбежав к опушке, я успел заметить, как на по­ляну вынеслись подеоды с гитлеровцами. Два авто­матчика были от меня шагах в десяти. Но они с раз­бегу остановились, направив автоматы в куст можже­вельника, в котором темнел почерневший пень, а я круто завернул вправо по краю опушки. Опамятовав­шийся боец пыхтел у меня под боком слева. Пилотки карателей мелькнули в кустах, в том самом месте, где мы были две секунды назад. Они бежали по тому направлению, которого придерживался я, когда вбе­гал в кустарник. Соскакивающие с подвод гитлеровцы нас не видели и бежали вслед за двумя первыми авто­матчиками. Мы же, повернув назад, находились у них за правым плечом, убегая в противоположном на­правлении. Мы огибали злосчастную полянку, через кусты виднелись дуги повозок и головы нескольких гитлеровцев, оставшихся для охраны подвод, но все они смотрели в том направлении, в котором убежали в лес партизаны и каратели, а гвалт и треск, изда­вавшийся сотнями ног и десятками глоток,, одурачен­ных преследователей, заглушали тот шорох, который создавали мы, убегая, как казалось, от неминуемой смерти.

    Мы слышали по голосам, как гитлеровцы столпи­лись на одном месте, изумленные, видимо, нашим ис­чезновением.

    Минуту спустя раздалась позади нас команда:

    — Форвертс! — и десятки ног снова зашлепали в том же направлении, расходясь вправо и влево. Им и в голову не пришло, что мы уже по другую сторону поляны. У нас под ногами теперь была сухая травяни­стая почва, вокруг — редкий березовый кустарник.

    Переводя дыхание, мы перескочили дорогу левее поляны и, отбежав метров семьдесят, пошли поти­хоньку в глубь леса параллельно дороге, по которой только что ехали эсэсовские головорезы.

    — Форвертс! — прозвучала команда вторично где- то в ста метрах сзади, и мы, невольно собравшись с силами, побежали.

    Ноги заплетались и подламывались. Тело ныло от пережитого напряжения. Но воля требовала движения вперед. Гитлеровцы могли обнаружить наши следы, оставленные на пыльной дороге, и возобновить пресле­дование...

    Через час мы вышли из леса на луга и сели, пере­дохнуть у стога сена. Васька страшно кашлял. Я по­мог ему вырыть отверстие в стогу и приказал за­браться внутрь стога головой, чтобы не было далеко слышно, как он кашляет. Сам же я, наоборот, вырыв рядом отверстие, забрался внутрь стога ногами, что­бы можно было наблюдать и слушать. Несколько по­зади и слева раздались пулеметные очереди. Васька закатился от кашля, но из стога сена его было почти не слышно. Через минуту каратели повторили стрель­бу по лесу. Они находились от нас примерно за кило­метр. По количеству приведенного в действие оружия можно было определить, что их было около сотни. Отдельные пули, взвизгивая, пролетали поблизости. Но все это теперь не имело никакого значения. Выко­пав в стогу более глубокое отверстие, я забрался в него почти с головой. Так мне еще можно было слу­шать и наблюдать, не обнаруживая себя. С наступ­лением темноты я заснул.

    Вспоминая эту встречу с карателями, я даже те­перь ощущаю на спине холодок... Что, собственно, произошло? Фашистские автоматчики безусловно по­считали тогда, что мы их не видим. В этом случае их попытка спрятаться за куст, подпустить нас к себе и схватить за шиворот была разумной. Так мог посту­пить и я, будучи на их месте. Иначе они не могли объяснить наше поведение.

    Разве можно представить себе человека, идущего спокойно на верную погибель? Это спокойствие было только внешним, но оно позволило мне выйти живым из безвыходного положения. Их бросок на землю дал нам возможность бежать. Задержка у куста можже­вельника позволила нам выиграть несколько секунд времени, а главное — они, рассматривая этот куст, потеряли нас из виду.

    Впоследствии мне стало известно, чем был вызван этот рейд карателей: под Лепелем был подорван склад авиабомб. Диверсию провела десантная груп­па, выброшенная около хутора Нешково. Гитлеров­цы наводнили окрестности хутора карателями. Но в то время я об этом ничего не знал и сам шел к ним в руки.

    Переночевав в стогу, мы пошли дальше к хутору напрямую лесом. Мелколесье, по которому мы шли к хутору Нешково, и редкие полянки были сплошь изры­ты дикими свиньями. Сколько же их водится в этих просторах? В нескольких сотнях метров от хутора встречалось много лосиных следов, часто взлетали те­терева, а кое-где с шумом, тяжелым взлетом подни­мались молодые глухари. Часам к восьми вышли на картофельное поле. В двухстах метрах виднелись по­стройки хутора, оттуда доносились голоса.

    Надо было бы зайти на хутор обогреться и посу­шиться, но там могли оказаться каратели, разыски­вающие нас всюду. Я послал Ваську в разведку, на­значив ему встречу в кустах у дороги, а сам решил засесть у мостика, перекинутого через болотистый ру­чей, чтобы подкараулить кого-нибудь из деревенских: они могли рассказать мне о гитлеровцах, могли знать и о местопребывании партизан. Подобравшись побли­же к мосту, я залег в небольшой лощинке и, прикрыв­шись уже почти обнаженными ветками лозы, стал на­блюдать за дорогой. Вскоре с хутора выехали три подводы. На передней сидел сухощавый крестьянин лет под сорок, на задних двух — молодые ребята. Когда передняя подвода поровнялась со мной, я уви­дел, что повод от дуги отвязался и волочился под но­гами у лошади.



    • Эй, дядя, повод-то подвяжи! — крикнул я, под­нимаясь и выходя из-за куста.

    Крестьянин вздрогнул, хотел было хлестнуть по лошади, но, глянув ей под ноги, увидел волочившийся по земле повод, слез с телеги и стал подвязывать его дрожащими руками. Я решительно подошел к телеге и сел на нее. Хозяин покосился на меня испуганно и недружелюбно, но из-за пояса у меня торчал маузер, и возражать мне он не решился.

    Я стал спрашивать его, что привозил в Нешково,— крестьянин молчал и только боязливо косился на мой маузер. Потом все-таки сказал, что привозил нем­цев из Великой Реки. В это время из леса к мосту вышел какой-то парень с недоуздком в руках,— вид­но, отводил в лес лошадь. Я спрыгнул с телеги и, до­гнав парня, спросил его, не видал ли он в лесу парти­зан. Парень помялся и ответил угрюмо и уклончиво, что, мол, кто вас теперь разберет: то ли вы немцы, то ли партизаны. Я ему ответил, что немцы в форме, а он посмотрел на меня внимательно и проговорил многозначительно:



    • Ну, это как сказать, всяко бывает. — И пошел своей дорогой.

    Я понял, что парень хотел предостеречь меня, дать мне понять, что каратели могут быть переоде­тыми. «Значит, свой», — решил я и крикнул ему вдогонку:

    • Когда с хутора уйдут гитлеровцы и ты встре­тишь партизан, скажи им: командир, товарищ Б., ра­зыскивает своих десантников!

    Парень, не оборачиваясь, еле заметно кивнул го­ловой.

    Тем временем два молодых хлопца, ехавшие на задних подводах, свернув с дороги, остановили коней и стали трясти из карманов табак на закрутку. Перед­ний поехал дальше. Я подошел,— натрясли и мне. За­курив, они сели на телеги и тронулись дальше. Я вско­чил на среднюю телегу и, оглянувшись вокруг, поду­мал, что очень неприятно было "бы встретиться здесь с гитлеровцами: кругом открытое болото, бежать было бы некуда. Правда, я был одет в деревенский пиджак Садовского, небритое, утомленное лицо придавало мне старческий вид, и вряд ли кто-нибудь мог принять ме­ня за командира парашютистов. Но грязное лицо и руки могли выдать меня как человека, блуждающего по лесу.

    Дорога пошла кустарниками, и тут из-за поворота внезапно показались три парные подводы, битком на­битые карателями. Я быстро закинул ноги в телегу, запахнул полы пиджака, чтобы прикрыть маузер, а локтем заслонил ручки гранат, торчавшие из кармана.

    «Неужели конец?» — подумал я, плотно усажи­ваясь рядом с парнем. Досадно было погибать зря, без единого выстрела. Гитлеровцы приближались. Принимая беззаботный вид, я громко заговорил с воз­чиком, называя его первым попавшимся именем. Па­рень ехал теперь по краю озими, чтобы дать дорогу «панам», и все же передняя подвода карателей про­ехала почти вплотную с нашей. Молодой финн, сидев­ший, свесив ноги на мою сторону, смерил меня свире­пым взглядом и сказал что-то своим не по-русски и не по-немецки. Сердце у меня дрогнуло, но подвода проехала, и я вздохнул с облегчением.

    На второй подводе сидело несколько человек, оде­тых в гражданские пиджаки и полушубки. Если бы я встретил их в лесу, я принял бы их за партизан и спо­койно подошел бы к ним. Эти не обратили на меня никакого внимания, винтовки и автоматы лежали у них в телеге.

    Медленно приближалась последняя подвода. Она двигалась метров на тридцать позади второй. В теле­ге полулежал гитлеровский офицер. Я видел его чисто выбритую щеку и холеный рыжий ус. Он был в фор­менном френче. Мой возчик окликнул парня, ехавшего с карателями на средней подводе.

    — Заходи, Василий, до нас, когда обратно поедешь!

    Офицер быстро привстал и, указывая на меня ру­кой, поднял своего соседа, вероятно переводчика. Они оба смотрели на меня, переговариваясь по-немецки, а я не обращая на них внимания, продолжал говорить что-то своему подводчику. Офицер и переводчик про­ехали в двух шагах от нас. Они могли бы достать ме­ня рукой. Я почувствовал колючий взгляд фашиста на своей щеке, потом на затылке. Моя правая рука уже крепко сжала рукоятку маузера, а большой палец от­вел предохранитель и взвел курок... Тихо сказал под­водчику:



    • Если будут допрашивать, откуда я взялся, гово­ри, как было.

    Дорога искривилась, наша телега повернула за небольшие кустики. Я напряженно слушал, как удаля­ются подводы карателей. Мой возчик молчал. Подво­ды с гитлеровцами скрылись за поворотом. Со слова­ми «спасибо, до свидания» я спрыгнул с телеги и бы­стро пошел кустарником в глубь леса.

    Только теперь я почувствовал, как велика была только что миновавшая опасность. Все тело ныло от страшной усталости, с трудом передвигались ноги. Я минут двадцать отдыхал, привалившись к стволу дерева. Затем пошел искать бойца.

    На месте, которое я назначил для встречи, Васьки не оказалось. Решив, что он при виде подвод с гитле­ровцами убежал в глубь леса, двинулся было на по­иски, как внезапный окрик: «Стой! Стрелять буду!»— приковал меня к месту.

    Из-за оголенных прутьев куста выглядывала блед­ная Васькина физиономия. В руках его прыгал брау­нинг, он пытался взять меня на мушку.



    • Ты что, сдурел? — строго сказал я. Мне было не до шуток.

    • Не подходи, убью! — кричал Васька, зажму­рившись от страха и бессмысленно тыча револьвером перед собой.

    Ударом кулака я выбил у него браунинг, и пере­пуганный насмерть парень поднял трясущиеся руки вверх.

    • Да опусти ты руки, дурак! — крикнул я вне се­бя от злости.

    • А я думал... вас немцы... там на дороге...— про­лепетал Васька, едва разжимая бледные губы.— Я ви­дел, вы... прямо навстречу им ехали.

    Я махнул рукой и в изнеможении опустился на пень. Мною овладели вялость и безразличие ко всему, даже к самой смерти. В то же время я понимал, что такое состояние было результатом нервного перена­пряжения в течение последних суток. Но тут пришли на помощь сознание долга и то, что называют силой воли и что у советских людей вырастало в несокру­шимое стремление к победе над ненавистным врагом. Я справился со слабостью, сказав себе: умереть ни­когда не поздно: главное — выполнить свой партий­ный долг перед народом.

    9. Под дулом пистолета

    Следующий день застал нас с Васькой в пути. Район Нешкова прочесывали каратели, теперь это бы­ло для нас ясно. Надо было убираться из этого райо­на подобру-поздорову, и я, к великой радости Васьки, решил отправиться обратно в Кушнаревку.

    В сумерки мы подошли к спуску в овражек у де­ревни Краснолучка. Внезапно позади нас раздались выстрелы из нагана и послышался крик: «Стой, ребя­та!» Я оглянулся. За нами бежало пять человек. Пе­редний держал в вытянутой руке наган и палил из не­го вверх через наши головы. Васька с быстротой вспугнутого зайца помчался через пашню к лесу и ис­чез в нем. Я скатился в овражек и прилег за кустом. Можно было бросить в моих преследователей гранаты и скрыться, но я сдержался. То, что они стреляли вверх, а не в нас, и кричали «ребята» могло означать, что это не гитлеровцы и не полицейские, а партизаны. «Что же ты, восемнадцать дней ищешь партизан, а теперь будешь с ними биться?» — мысленно упрекнул я себя. Преследователи остановились на краю оврага. На светлом фоне неба чернели их силуэты. Один был с автоматом. Кто-то сказал нерешительно:



    • Он, наверное, здесь.

    Я поднялся и крикнул:

    — Да, я здесь, идите сюда!

    Пять человек, как по команде, уставили на меня оружие.


    • Руки вверх!

    Руки плохо подчинялись мне. Правая рука неволь­но тянулась к маузеру. Ко мне подбежали, и я почув­ствовал холод стали, прижатой к моему виску. В мгно­вение ока с меня были сняты компас и часы, выхвачен маузер из-за пояса, опустошены карманы. Тот, что держал над моим ухом пистолет, внезапно разразился самой похабной бранью по моему адресу. Я спросил:

    • Кто у вас командир и почему вы так обращае­тесь с неизвестным вам, да к тому же еще и обезору­женным человеком?

    • Все мы командиры,—ответил боец.

    • Кто вы такой? — наконец обратился ко мне вы­сокий парень в армейской фуражке.

    Я назвал себя.

    • Слышал про такого,— оказал высокий; окру­жавшие называли его Пашкой и, видимо, подчиня­лись ему.

    • Э, да что тут слушать? — загорячился малень­кий парень с пистолетом.— Известное дело, фашист­ский шпион. Разменять его, да и все тут!

    Его поддержали еще двое. Отборная брань снова повисла в воздухе. Я понял: секунда—и загремят вы­стрелы. И я, опустив руки, обрушил на парней поток такой неистовой ругани, что они притихли. Тогда я спокойно и твердо сказал:

    • Будь я даже фашистский шпион, и в этом слу­чае вы обязаны сначала допросить меня, а уж потом расстреливать.

    • Обождите горячиться,— сказал Пашка и, отозвав двоих ребят в сторону, начал с ними совещаться.

    Я предложил оставшимся увести меня к себе в лагерь.

    • Мы всякую сволочь к себе не водим,— заявил мне боец с пистолетом.

    Во мне все опять закипело.

    • Сам ты сволочь, если собираешься застрелить командира Красной Армии! — сказал я и отвернулся.

    Боец смутился и отошел к совещавшимся. Вскоре все подошли ко мне, и Пашка предложил мне раз­деться и показать нательную рубашку. Хотя нелегко было разобраться из-за грязи, но все же определили, что белье у меня советское. Пиджак Садовского тот­час же надел на себя маленький боец с пистолетом Начали спрашивать меня, кого я знаю из руководите­лей Красной Армии. Ответил. Где родился Сталин. Ответил. Но тут маленький боец вступил со мной в спор, утверждая, что Сталин родился не в Гори, а в Горках, под Москвой. Я начал стыдить его за незна­ние таких вещей, которые известны любому школь­нику.

    Это решило мою участь. Меня отвели в Кажары и отпустили под поручительство Зайцева. Парни скры­лись. Зайцев сказал мне, что это были люди из пар­тизанского отряда Щербины. Из его слов выходило, что Щербина — командир храбрый, но молодой, «а люди у него со всячинкой».

    Несмотря на усталость, я немедленно пошел в лес искать Ваську, у которого осталось последнее мое ору­жие — браунинг. Но, сколько я ни бродил и ни кри­чал, Васьки и след простыл. К вечеру я вернулся к Зайцеву. Хозяйка собрала мне поужинать, но я чувствовал себя настолько усталым, что мне было не до еды. Тотчас же ушел в сарай, забрался в сено и дол­го не мог заснуть. Неудачи преследовали меня одна за другой, и тревожные думы не давали покоя. За­былся лишь на рассвете, да и то ненадолго. Рано ут­ром меня разбудил Зайцев. Он принес мне ватную те­логрейку и сказал, что надо торопиться в Кушнеревку.


    • Был у меня только что человек один от Куле­шова, вас ищет,— заговорил он, присаживаясь возле меня.— Я ему не сказал, конечно, что вы у меня. Го­ворил посыльный, будто Кулешов с разрешения нем­цев ездил на побывку к своей матери в соседний рай­он и привез какие-то важные для вас новости. Но вы будьте осторожны. Кулешов что-то замышляет, — предупредил Зайцев.

    Выходить из селения было уже поздно. Наступил день — пасмурный и теплый. Оставаться у Зайцева тоже было опасно, и я решил дождаться вечера в ольшанике у деревни.

    Моросил мелкий дождь. Определять время без часов было трудно, и оно тянулось бесконечно мед­ленно. Моя одежда промокла, но под ней было че­ловеческое тело, давно привыкшее к холоду и сырости. 6 наступлением темноты я пробрался в Кушнеревку, зашел в сарай, где спрятал колодку от маузера, по­весил ее под телогрейку таким образом, чтобы из-под полы виднелся конец кобуры. Явиться к Кулешову безоружным было рискованно.

    Кулешов встретил меня деланой улыбкой и, по­колебавшись немного, сказал нерешительно, что нашел моих людей. Я сдержал волнение и рассыпался в по­хвалах по его адресу. Кулешов заметно повеселел и стал рассказывать, как он ехал из района, как встре­тился в лесу с двумя бойцами моего отряда.

    — Один был в такой же шапке, как у вас,— про­должал он свой рассказ и все чему-то ухмылялся. — Я спрашиваю его: «Москвич?» Он глянул на меня и го­ворит: «Проваливай!» Тогда я ему: «А товарища Б. знаешь?» У парня чуть автомат не выпал из рук. Он бросился ко мне и стал расспрашивать, что я знаю о Б. Я ему обещал показать вас живым и здоровым. Ну, расстались, можно сказать, друзьями. Только вот де­ло-то какое: вчера ваш комиссар был у меня с не­сколькими бойцами, а вас-то не было, и сдается, за­подозрили они меня в нехорошем. Послезавтра обе­щали опять явиться. Уж вы, пожалуйста, их дожди­тесь. А не придут — значит к тому месту пошли, где у вас встреча была назначена.

    Подробности, которые сообщил мне бургомистр, убеждали меня, что он на этот раз говорит правду. А радость была так велика, что еле сдерживал внешнее спокойствие. В памяти всплыл весь облик друга-ко­миссара. Мне даже показалось, что я знаю, кто из моих десантников разговаривал с Кулешовым. «Неуже­ли кончились мои одиночные блуждания?»возник­ло у меня в мыслях.

    Счастье было так велико, что оно казалось чудом.

    — А Васька разве не с вами? — прервал мои раз­мышления Кулешов и как бы вскользь заметил,-— Тут товарищ его, интендант, о нем беспокоится.

    Я удивился: куда же мог деваться Васька, кроме как вернуться в Кушнеревку?

    10. Хорошая школа

    Двадцать девять дней одиноких блужданий в по­исках моих десантников оказались для меня хорошей школой. Я наладил прочные связи с населением, вы­явил наиболее стойких и решительных людей, изучил не только леса, в которых впоследствии пришлось ба­зироваться и действовать, но познакомился также с бытом и нравами белорусской деревни.

    О белорусском народе прекрасно сказал товарищ Ворошилов, выступая в Минске перед избирателями:

    «Белорусский народ представляет собой такой на­род ленинско-сталинской эпохи, который ни при ка­ких обстоятельствах, даже если бы они были в 10 раз более трудными, чем те, которые мы пережили, не пойдет в услужение к врагу, не склонит своей гордой головы перед врагом и будет с ним биться до послед­ней капли крови. Это ценит Советский Союз, это це­нит наша партия, это ценит великий Сталин.

    Товарищ Сталин неоднократно говорил о заслугах белорусского народа. Товарищ Сталин отмечал доб­лестное поведение партизан Белоруссии и их заслуги перед Родиной».

    Фашистские оккупанты очень скоро почувствовали на себе силу белорусских людей и повели с населени­ем жестокую борьбу. Они запрещали людям передви­гаться из одной волости в другую без специальных пропусков. Это в какой-то степени разобщало и изоли­ровало одну деревню от другой и давало возможность гестапо и военным властям применять разнообразные Способы изъятия у населения скота и продовольствия.

    В различных районах немецкие фашисты по-разному обходились с местным населением.

    Так, в некоторых волостях за появление в деревне партизан несли ответственность старосты и бургоми­стры. В Свядецкой, например, волости, Лепельского района, гитлеровцы расстреляли волостного бурго­мистра и старшего полицейского за то, что в деревне ночью появились партизаны. А в Таронковической, Аношкинской и Волосовической волостях, где все время действовали партизанские группы, в немецкой комен­датуре принимали «заявы» и сбрасывали с населения ту часть поставок окота и хлеба, которая якобы захва­чена и вывезена в лес партизанами. Это обстоятель­ство широко использовали связанные с нами люди. С нашей помощью составлялись массовые «заявы» о «хозяйничании партизан» и вывозе ими продуктов даже в тех местах, где мы и не бывали. Такие под­дельные сообщения с жалобами и просьбами о вы­сылке солдат позволяли нам выявлять наличие у фа­шистского командования карательных отрядов, а ино­гда посылать их в ложном направлении.

    Фашисты проявляли неслыханную жестокость, про­водили массовое истребление жителей. Они рас­стреливали крестьян, выехавших без разрешения в лес за дровами или появившихся в поле, за околицей де­ревни, по первому доносу тайных полициантов. Доно­сы же на жителей деревни полицианты сочиняли по злобе или в корыстных целях.

    Деревни, села, местечки, где проводились кара­тельные «акции», изолировались, общение с ними строго запрещалось. Гитлеровцы в то же время дава­ли право свободно перемещаться жителям тех сел и местечек, в которых они умышленно не проводили на­силий. Этот метод гитлеровцы применяли и на Ук­раине.

    Особенно беспощадно фашисты истребляли еврей­ское население. Но делали они это не сразу, а по ча­стям, пытаясь попутно разжигать антисемитизм. Как правило, расстреливать евреев гитлеровцы заставляли полицейских. Сами же лишь показывали, как это нужно делать.

    Еще летом сорок первого года в городах, селах и местечках Витебской области гестапо приказало полиции готовить общие могилы для евреев (в зависимо­сти от количества еврейских жителей устанавливался и размер рвов с некоторым запасом, на всякий случай). Эти рвы-могилы выкапывались самим еврей­ским населением, работавшим под конвоем местной полиции и одного-двух гитлеровских надсмотрщиков. В Витебской области, в местечке Мстиж, фашисты расстреливали евреев в конце августа, в местечке Лукомль — в сентябре, в Чашниках и других пунктах — в феврале и в марте.

    Фашистские разбойники вообще не брезговали ни­чем. Они применяли все — от расстрела и побоев до шантажа и подкупа, лишь бы сбить с толку и исполь­зовать белорусский народ для своих целей.

    В Витебской области они на первых порах не рас­пускали колхозов, а заставляли население работать сообща до конца года. Кое-где они выдвинули лозунг: «Колхозы без Советов». Задача ясна: собрать колхоз­ный урожай, сорок первого года и сохранить колхоз­ный скот, где его не успели эвакуировать. Для этого они оставили на месте председателей колхозов, взяв у них подписку с обязательством работать на нужды немецкой армии.

    Появление москвичей-десантников в тылу врага в таком количестве было для них событием. Гитлеровцы уже имели дело с десантными группами, но группы эти, численно небольшие, скоро исчезали с горизонта, и оккупанты успокаивались.

    При выброске же нашего отряда особого назначе­ния фашисты встревожились Дело в том, что в геста­по попали грузовые мешки с упакованной мощной радиостанцией, запас боеприпасов, медикаментов и многое другое. Это давало представление о масштабе задач, поставленных перед нашим отрядом. Враг по­нял, что теперь ему придется иметь дело с действия­ми крупного десанта.

    Фашистские завоеватели вообразили, что все остав­шееся позади них является прочным тылом и они мо­гут располагаться здесь, как у себя дома. В первые дни они спокойно разъезжали по деревням в одиноч­ку и небольшими группами, останавливались где вздумается, ловили поросят и кур, собирали шпиг, масло, яйца и все это увозили в свои части,

    К курам и уткам у них было особое пристрастие. Проезжая через деревню, гитлеровская войсковая часть останавливалась и открывала огонь из винтовок и автоматов по уткам, курам или по убегавшему по­росенку. Некоторые же изобретательные грабители считали неприличным бить по домашней живности из боевого оружия, и они пользовались специально скон­струированными для этой цели пистолетами. При вы­стреле из такого пистолета дюралевый шарик, уби­вавший наповал самого матерого петуха или селезня, отскакивал обратно (он был на резинке) и мог приво­диться в действие повторно.

    Много раз я наблюдал «охотников» из прилегаю­щих кустарников. Какое требовалось усилие над со­бой, чтобы не начать охоту за «охотниками»! «Пти­целовов» подчас подстреливали снайперы из местного населения или чаще всего — бойцы, попавшие в окру­жение.

    В октябре, когда наш отряд был в сборе и начал действовать, гитлеровцы перестали разъезжать по де­ревням в одиночку.

    Улетали на юг последние стаи кряковых уток. Лес обнажился, кустарники просматривались насквозь, и оккупанты все более учащали свои ночные налеты на деревни, вылавливая окруженцев и подозрительных.

    Ночевать в такое время в деревне одному, даже у самых надежных людей, было опасно. Стог сена хотя и прятал человека, но уже не грел. Проводить же ночь у костра было рискованно: костер выдает чело­века противнику.

    При таких неблагоприятных обстоятельствах я продолжал искать отряд. Но отряда фактически не существовало. Он был до погрузки в самолеты, до под­нятия в воздух. В тылу врага были отдельные десант­ники, не объединенные в боевое подразделение, спаян­ное воинским уставом и единой волей командира.

    Люди, разбросанные по территории, занятой врагом, жили мыслью: найти друг друга, разыскать команди­ра и приступить к действиям.

    Но как это сделать? Гитлеровцы, узнав о десанте и о разыскивающих командира десантниках, наводни­ли район истребительными отрядами, организовали облавы и тайную агентуру. Значительная часть то­варищей погибла, оставшиеся в живых продолжали поиски. Это были все молодые люди, не имевшие большого жизненного опыта, не знавшие провока­ционных уловок врага. Опасности подстерегали их на каждом шагу. Трудное положение иногда им казалось безвыходным, а сложная обстановка невы­носимой.

    Они шли лесами и болотами, не рискуя заходить на хутора и в деревни. Их вело вперед только одно: надежда разыскать места выброски десанта и пункты сбора, намеченные в Москве. Озеро Домжарицкое, труднопроходимое березинское болото около него и старый, давно заброшенный хутор Ольховый, располо­женный в нескольких километрах севернее озера, приобрели какое-то магическое свойство притягивать разбросанных в нескольких районах парашютистов- десантников. И они шли к этим местам, уходили и снова возвращались, а я пока безуспешно старался настичь своих людей в том или ином пункте их крат­ковременного пребывания.

    * * *

    Темная ночь. Не только деревни, но и притихшие, местами неубранные поля, казалось, таили в себе смертельную опасность.



    Шестеро одинаково одетых людей шли на северо - запад глухими проселками, минуя хутора и деревни.

    Впереди шел человек лет тридцати, время от вре­мени сверяя по компасу карту и уточняя попадав­шиеся в пути населенные пункты. Это был капитан Архипов.

    Еще при распределении людей по машинам на при­фронтовом аэродроме он отобрал в свой самолет са­мых крепких и вынослиеых бойцов десантного отряда.

    С ним были такие молодцы, как Добрынин, Говор­ков, Федор Волков — настоящие русские богатыри. Эти люди могли бы многое сделать из того, что пору- далось отряду. Но Архипов был только начальником штаба. Сотни километров он прошел со своей пятер­кой от места выброски в районе Сенно до озера Дом­жарицкое. Нашел хутор Ольховый и решил ждать здесь командира и других десантников.

    Но прибывшие на Красную Луку каратели остано­вились у Кулундука Андрея на неопределенное вре­мя. И Архипов, опасаясь обнаружения группы, а глав­ное — раскрытия пункта сбора десантников, исчез оттуда за сутки до моего прихода.

    В Стайске он приказал расстрелять предателя и увел своих людей на время в Ковалевические леса.

    В деревнях, попадавшихся на пути следования капитана Архипова,— Волотовке, Ковалевичах, Лип­ках,— основная масса населения уже хорошо обо мне знала, но, имея при себе пятерку отличных бойцов, капитан старался меньше появляться в деревнях и не торопился завязывать связи с местным населением.

    Эта недооценка связей с народом и послужила причиной гибели отважной пятерки десантников, сле­довавших с капитаном.

    Во второй половине следующего дня — 1 октября 1941 года — стояла теплая, пасмурная погода. В бли­жайших деревнях заявляли, что гитлеровцев поблизо­сти нет. Архипов решил встретиться с некоторыми председателями колхозов и поспрашивать о «команди­ре десантного отряда, разыскивающем своих десант­ников». От ковалевического пастуха Архипов слышал, что этот командир несколько раз проходил через се­ло Заборье; капитан и пошел в это село со своей группой.

    Проходя мимо деревни Амосовка, расположенной в двух километрах от Заборья, десантники заметили, что в деревню на двух подводах въехало семь-восемь человек, одетых в гражданскую форму, сходную с формой десантников.

    Капитан остановил своих людей в кустарнике у дороги и стал наблюдать за деревней.

    Ничего подозрительного не замечалось. Из дерев­ни выехал человек на хорошей лошади, запряженной в повозку, и направился по дороге, у которой стояла группа Архипова.

    Человек ехал шагом и настороженно смотрел по сторонам. Капитан этого не заметил. Его внимание было ослаблено все возраставшим желанием встречи со своими людьми. Он окликнул поровнявшегося с ним человека. Неизвестный остановил лошадь.


    • Вы из Амосовки? — спросил Архипов, подходя к повозке.

    Человек молча кивнул головой.

    • Не знаете, что за люди заехали к вам в де­ревню?

    • А кто же их знает?! Такие же еот, как и вы...

    • И одежда на них такая же, как на мне? — спросил капитан, указывая на свою тужурку.

    • Да, такая же...

    • Смотрите, гражданин, не ошибитесь, а то голо­вой отвечать придется.

    • Если говорю, так значит отвечаю,— угрюмо буркнул человек, смотря на круп лошади, и еле за­метно шевельнул вожжой.— Идите спокойно... Они вас ждут... — добавил он, не поворачиваясь.

    В этих словах были фальшь и двусмысленность. Но никто из десантников, загоревшихся надеждой на близкую встречу со своими товарищами, этого не за­метил.

    Рассыпав цепочкой пятерку своих орлов, Архипов повел их к крайним хатам деревни. В это время неиз­вестные, одетые в гражданскую форму, залегли за фундаменты крайних изб с приготовленными автома­тами. Они подпустили к себе вплотную шестерку де­сантников и открыли по ним огонь из полдюжины ав­томатов... Только смертельно раненный Говорков ус­пел дать короткую очередь по высунувшимся из-за угла одной хаты двум фашистским карателям. Пули умирающего десантника тяжело ранили офицера и переводчика.

    Поднявшаяся среди гитлеровцев суматоха позво­лила раненному в ногу капитану скрыться в кустар­никах. Говорков и четыре других товарища остались на месте мертвыми.
    * * *
    Малонаезженная, густо поросшая травой дорога поднималась в гору. На траве не было видно ника­ких следов. Но в нескольких местах дорожный грунт был разворочен неровными бороздами, точно кто-то пытался его распахать сохой на горячей норовистой лошаденке. Это следы схватки волков с лосями. Не в силах одолеть могучих животных, волки вонзали когти в дорожный грунт и раздирали его.

    Легко было представить себе, что, кроме диких зверей, здесь давно никто не ходил и не ездил.

    Вершины огромных сосен и елей по обеим сторо­нам дороги стояли неподвижно в бледножелтоватых лучах осеннего солнца. Выпавший несколько дней на­зад снежок растаял, и мшистая почва обсохла.

    В лесу было тихо, тепло.

    Семь десантников с тремя автоматами и четырьмя винтовками шли молча по обочине дороги. Впереди шагал молодой высокий и широкоплечий парень. Го­лубоглазый блондин, с крупными чертами лица, с простым открытым взглядом и с медленной, развали­стой походкой, на досуге он выглядел, что называет­ся, рубахой-парнем.

    Это был Александр Шлыков. Он шел твердым и спокойным шагом. И его спокойствие и уверенность передавались шедшим за ним бойцам.

    Поднявшись в гору, Шлыков остановился и, на­гнувшись, начал что-то рассматривать. Его товарищи ускорили шаги.

    На мягком песчаном грунте четко выделялись от­печатки немецкой обуви с резиновой подошвой и бу­горками на ней. По следам можно было определить, что здесь прошло человек двадцать. Люди шли отту­да, куда следовали бойцы. Шлыков остановился, стал рассматривать.



    • Опоздали, товарищ командир? — осторожно спросил остановившийся рядом Яша Кулинич.

    • Возможно, и так, — нехотя ответил Шлыков.

    • А может быть, есть другая дорога и наши вернулись по ней? — нерешительно высказал свое пред­положение Кулинич. Ему так не хотелось терять надежду.

    • Дойдем — проверим, — сказал Шлыков, ста­раясь не показать охватившего его беспокойства. — Осталось не больше четырех километров, — добавил он после паузы.

    Поправив на плече автомат, он зашагал дальше. Бойцы молча последовали за ним. Уверенность в успехе дела оставила их у этого песчаного участка дороги.

    Впереди показались жилые постройки хутора Красная Лука, Где-то там, километра два за этим хутором, и был один из намеченных еще в Москве пунктов сбора парашютистов, к которому стремились путники.

    Шлыков остановил группу и послал двух человек на хутор в разведку.

    Бойцы скоро вернулись и привели с собой одного из жителей.

    Хуторянин спокойным взглядом окинул пришель­цев, стараясь определить, что это еще за люди появи­лись в его лесных кордонах.

    «Венгерка специального покроя, как и у тех, такие же шапки-ушанки. И по возрасту подходят... Свои», — подумал он. Но в голове мелькнуло сомнение: «А вдруг немцы сняли все это с убитых или взятых в плен?»



    • Вы житель этого хутора? — спросил Шлыков, указывая на видневшиеся постройки. — Как вас зовут-то?

    • Да, вот уже более десятка лет живу тут. Зовут Андреем, а по фамилии Кулундук, — охотно ответил пришедший.

    • Отойдемте-ка вот сюда, — предложил Шлыков, направляясь к молодой ветвистой ели.

    Когда оба уселись на пни, командир группы за­говорил, стараясь держаться как можно спокойнее:

    • Скажите, гражданин Кулундук, вам не встре­чались здесь люди вот в такой же одежде, какая на мне?

    Эти слова и выражение лица юного командира с улыбающимися глазами, резко ударявшего в раз­говоре на «о», убедили Кулундука в том, что перед ним один из десантников нашего отряда.

    • В такой одежде были и ушли, — сказал Андрей Кулундук и улыбнулся. — Вы что же собираетесь так недружно?

    Он еще раз пытливо взглянул в глаза молодому десантнику. У того радость сверкнула в глазах, но тут же он потупился и глухо переспросил:

    • Ушли?..

    Кулундук заговорил уже совершенно спокойно и уверенно:

    • Да, видать, не везет вам со встречей, товарищ. Ваш командир, товарищ Батя, два раза побывал у меня и никого здесь из ваших не встретил. Прихо­дил и начальник вашего штаба с пятью товарищами, но про них узнали немцы. Три дня стояли у меня потом каратели. Они ушли отсюда вот по этой же дороге. В тот же день ваш командир снова побывал у меня и тоже ушел.

    Шлыков слушал хуторянина и поражался его осве­домленности и откровенности в разговоре с незнако­мым человеком. Раздумчиво, словно ища ответа на свои мысли, он проговорил:

    • А может быть, все же... кто-нибудь здесь остался?

    • Нет, никого не оставили, — твердо сказал Ку­лундук и, помолчав немного, посоветовал: — А лучше всего проверьте сами. Ребята ведь только наведы­вались ко мне, а стояли они на хуторе Ольховый, за два километра отсюда. Вон за той сосной идет туда дорожка, — он указал на высокую сосну с ветвистой кроной.

    • Большое вам спасибо! — горячо поблагодарил Шлыков, вставая и пожимая руку Андрею Кулундуку. — Мы этот хутор сами найдем, а вы можете итти домой, — сказал Шлыков.

    • Подождите немного. Я пришлю вам чего-нибудь подкрепиться, — предложил Кулундук и зашагал к хутору.

    Шлыков молча кивнул ему головой и отвернулся.

    Он хотел еще раз поблагодарить Кулундука, но не мог произнести ни слова. Слезы внезапно выступили у него на глазах, и спазма сдавила горло.

    Молодой командир и сам не мог понять, что по­служило причиной этого неуместного и несвоевремен­ного душевного потрясения: то ли неудача встречи с командиром, на которую возлагалось столько на­дежд, то ли проявление искренней заботы человека о совершенно посторонних людях. Но ему не хотелось, чтобы его слабость видели подчиненные. С минуту он стоял, стараясь подавить волнение, и только вынул платок, чтобы утереть слезы, как почувствовал при­косновение чьей-то руки к своему плечу.

    Шлыков быстро обернулся. Перед ним стоял Яша Кулинич, вытирая мокрые от слез глаза грязным платком. Несколько секунд они стояли молча.



    • Пойдем, Саша, там этот человек с хутора обе­щал прислать поесть чего-нибудь, — сказал Кулинич и, взглянув в лицо товарища, добавил:—Да ты не расстраивайся. Раз наши были здесь, мы их найдем! Далеко уйти отсюда они не могли, следы-то на песке еще совсем свежие...

    Шлыков пристально посмотрел в лицо товарища, хотел поделиться полученными вестями, но вместо этого принял суровый вид и по-командирски сказал:

    • Ну, ну, может, не скоро найдем, а нюни распу­скать тоже нечего!

    Сынишка Андрея принес буханку хлеба, кувшин молока и кусок сала.

    Проголодавшиеся бойцы молча поели и, поблаго­дарив мальчика, направились на хутор Ольховый.

    Вокруг старых сараев заброшенного хутора они увидели остатки давно погашенных костров. Побли­зости валялись пустые консервные банки со знакомы­ми наклейками и обертки от галет. Сомнений не оста­валось: здесь были свои люди, но они ушли и никого не оставили.

    Посовещавшись, десантники решили обследовать окрестности. Они разделились на две группы и напра­вились в глубь леса давно заброшенными тропинками, расходившимися от хутора в разные стороны.

    Огромный смешанный лес местами перемежался ярко-зелеными полянками, на них частой россыпью краснела брусника. По обочинам тропинки, извивав­шейся между толстыми стволами деревьев и кустар­никами, попадалось много белых грибов. Следом за Шлыковым шли Яша Кулинич и Валентин Телегин. У всех нервы были напряжены до крайности. Каж­дый из них ожидал, что вот-вот за тем или иным по­воротом они увидят партизанскую землянку или встретят кого-либо из разыскиваемых товарищей. Но ландшафт не менялся, и нигде никаких признаков присутствия человека не замечалось. Они пробовали сигналить, по очереди и все разом дуя в свои манки. Но лес отвечал им только треском сухих сучьев под ногами разбегавшихся зверей да шумом в ветвях от вспугнутых птиц.

    Подошли к стволу огромного, сваленного бурело­мом дерева с высохшей, изъеденной насекомыми ко­рой. Дальше итти было некуда. Впереди, в просветах между деревьями, виднелись поблескивавшие зелено­ватой влагой топи, усеянные кочкарником и остров­ками, — там начинались труднопроходимые берзинские болота.



    • Давайте посидим здесь немного, — предложил Шлыков и, сев на ствол дерева, вытянул одну ногу. — Чортов сапог, — морщась, проговорил он, — столько километров исходил, а все жмет.

    • А ты сменился бы с Иваном Библовым, — посо­ветовал Телегин, присаживаясь рядом, — вы с ним, кажется, одного росту.

    • Примеряли, да у него ступня с таким лошадиным подъемом, что совсем в мой сапог не лезет. Нет уж, сам как-нибудь разношу.

    • Какие замечательные места, — мечтательно сказал Яша Кулинич. — Сколько ягод, грибов, а дичи, наверно, тут на болотах, — всем нашим отрядом не перестреляешь.

    • Да, места здесь хорошие, — задумчиво прого­ворил Шлыков и, вдруг оживившись, обратился к своим товарищам:—А что, если перебазировать сюда наш отряд? Как думаете, ребята? Будем пока зем­лянки строить, продукты заготовлять на зиму, а там, глядишь, и наши начнут сюда подтягиваться.

    • А если наши вообше сюда не придут? —спро­сил всегда пессимистически оценивавший обстановку в лесу Телегин.

    • Не придут? — повторил Шлыков и вздохнул. — Тогда... тогда будем действовать одни, самостоятель­но. В трех—четырех километрах отсюда проходит шоссе Лепель—Бегомль. На несколько вылазок у нас взрывчатки и боеприпасов хватит, а там...

    • А там у немцев добудем! — поддержал коман­дира легко увлекающийся Яша Кулинич.

    Но Шлыков замолчал и нахмурился. Он прекрасно понимал, что он сам и ядро его отряда, десантники, были слишком неопытны, чтобы обеспечить себя всем необходимым и наметить перспективы борьбы на бу­дущее.

    Возвращаясь с хутора, Шлыков всю дорогу мол­чал. Более тридцати дней бесплодных скитаний по лесам и болотам измотали нервы, но к цели не при­близили. За это время к семерке десантников присо­единилось до трех десятков окруженцев, и молодой их командир, до последнего дня не терявший надежды найти командира отряда, теперь уже и сам не знал, что делать дальше, куда вести своих людей, какие

    ставить в порядок дня задачи.

    * * *


    Я представлял, как тяжело было моим бойцам и командирам групп, по большей части комсомольцам, горевшим священной ненавистью к врагу, но не имев­шим необходимого опыта общения с людьми в той исключительно сложной обстановке.

    Продолжая бродить по деревням, в которых при­таились агенты гестапо, все это я видел и испытывал на себе. Высказанное мне дедом Кондратом из Кажар подтверждалось все более отчетливо.

    Помню случай с одним провокатором. Это было уже весной сорок второго года. Мы совершали ше­стисоткилометровый переход из Витебской области в Пинскую. В районе Вилейки на минах, подкладываемых нашими подрывными пятерками, каждую ночь взлетали вражеские эшелоны. Гитлеровцы, не подго­товленные к борьбе с крушениями поездов (охрана на железных дорогах у них тогда еще не была организо­вана), настолько растерялись, что стали бросать це­лые батальоны для «прочесывания» лесов. Но и это не помогало. Тогда на наиболее угрожающих участ­ках они начали пускать впереди железнодорожных составов группы пеших патрулей. Поезда при таком порядке двигались «черепашьим шагом».

    В деревни, расположенные в треугольнике Вилейка — Молодечно — Красное, фашисты бросили боль­шую группу агентов гестапо.

    Однажды, в весенний день, на закате солнца мы двигались по нехоженой тропинке в мокром, почти необитаемом лесу. За нами гнались тучи комаров. Янтарно-желтые стволы сосен освещались горизонталь­ными лучами. Большой черный дятел, мелькнув крас­ной феской, проскакал по стволу сухой ольхи. Где-то пискнула белка. Из зарослей лоз донеслась согреваю­щая душу трель соловья, и мы, вдруг услышали, как цветут и благоухают ландыши, хорошо в такую пору развести в лесу костер, сварить уху или напечь кар­тошки. Но вот дорожка, заросшая нетоптанной травой, круто свернула за стройную группу сосен, и за ними мелькнула чья-то тень. Мы рванулись вперед с авто­матами наперевес и увидели, как, перескакивая через валежник в гуще леса, удалялся человек с сеткой от комаров на голове. При нашем оклике он остано­вился, — бежать было бесполезно. Хлопцы его бы­стро обыскали. Оружия и документов при нем не оказалось. Он назвался Сидоровым Иваном Ивано­вичем.

    — Я сапожник, работал в Латыглино,— сказал он, — теперь иду искать работу в другую деревню.

    Это был явно подозрительный тип, тщедушный человечишка с редкой растительностью и с густой сетью мелких морщин на лице.

    Нам уже рассказывал лесник-объездчик, как в од­ной деревне каратели расстреляли почти всех жите­лей только за то, что в ней побывали партизаны. Перед приходом карательной экспедиции в этой де­ревне находился «портной», выдававший себя за бе­жавшего из немецкого плена бойца Красной Армии. Этого «портного» жители вскоре опознали среди солдат-карателей: он был уже в немецкой форме со знаками ефрейтора.

    Задержав «неизвестного», мы сразу же вспомнили рассказ лесника про «портного». Но этот выдавал себя за сапожника.

    Когда мы начали более основательный допрос, «сапожник» быстро запутался в своих показаниях.

    Затем, при помощи уцелевших от расстрела лю­дей, нам удалось установить, что задержанный — тот же «портной». По старому русскому обычаю, мы заби­ли осиновый кол на его могиле.

    Но этот случай был весной сорок второго года. Осенью сорок первого мы еще учились в первом классе и многое представляли примитивно. Разгово­ров в деревнях о москвичах-десантниках было много. Многим казалось, что нас несколько тысяч. Впрочем, народ умел создавать легенды и знал, для чего это нужно.

    Стоило однажды ночью через деревню проехать пяти верховым из группы Кеймаха, как по трем рай­онам, точно по радио, разнесся слух, что в таком-то месте проследовало пять эскадронов советской кава­лерии. Такие разговоры были нам на руку: полиция и небольшие группы немцев в деревню не поедут, а для того, чтобы послать против «такой силы» крупную карательную экспедицию, враг сначала должен был провести надлежащую подготовку.

    11. Последние поиски


    Иван Библов, замещавший командира в отряде, по серьезным, молчаливым лицам вернувшихся из оче­редного похода товарищей видел, что расспрашивать не о чем. Все же, когда он остался у шалаша наеди­не с командиром, спросил:

    • Что, Саша, опять неудача?

    • Неудача — одно, Иван Андреич, беспокоит другое, — ответил Шлыков, устало опускаясь на широкий пень, — Боюсь, попадет Батя в лапы ка­рателей.

    • Ну, это ты напрасно...— медлительно и спокой­но заговорил несколько флегматичный по характеру Библов.— Сам же рассказывал, что его в гражданку лосем прозвали. Нет, такой им в руки не дастся, — убежденно заключил он.

    • Лесовика мы там одного встретили,— продол­жал Шлыков, упирая носок сапога в задник и стяги­вая другой, тесный сапог.— Кулундук по фамилии, добрый такой, хорошей души человек... Говорил, каратели у него три дня стояли. А Батя был у него на хуторе... до и после гитлеровцев. Причем, второй раз появился там чуть ли не через час после их ухода.

    • Так чего же расстраиваться, раз был и после карателей... Он своих ищет и к другим отрядам, ви­дать, не желает выходить. Понимаешь? Иначе обяза­тельно где-нибудь объявился бы.

    • Это я понимаю, друг, а вот ты понимаешь, что это такое — один? Нарвался на засаду — конец.

    • Нет,— помолчав немного, с той же убежден­ностью произнес Библов,— по всем слухам выходит, что жив-здоров наш командир. Вчера тут из отряда, что неподалеку от нас стоит,— Щербина, что ли, у них командир? — несколько человек к нам заявилось. Так вот, говорили эти ребята,— там тоже кто-то Батю встречал.

    • Эх, тюлень! Так чего же ты молчал?! — Шлы­ков вскочил на ноги и быстро натянул сапог.— Давно видали-то? Кто? Где? В каком месте?

    • Вот этого я тебе не могу сказать,— развел ру­ками Библов.— Ты сам с ребятами поговори.

    Шлыков бросился к бойцам из отряда Щербины, но они толком ничего не могли рассказать. Тогда он, расспросив, как пробраться на их базу, прихватив пять человек десантников, сам отправился туда, но и там не смог получить точных сведений, Капитан

    Щербина подтвердил, что кто-то из его бойцов дей­ствительно встретил однажды в лесу человека, вы­дававшего себя за командира парашютистов, но сам капитан, видимо, не придавал этому серьезного зна­чения. Мало ли всякого народу бродило в эти дни по лесным просторам?! Бойцов, встретивших парашюти­ста, в отряде не оказалось, и Шлыков ушел ни с чем, взяв с капитана слово, что он подробно расспросит своих людей о приметах человека, называвшего себя Батей.


    * * *

    Четыре дня я провел в лесу под Кушнеревкой в томительном ожидании. Никто из моих ребят не по­являлся. Васьки тоже все еще не было. Очевидно, он, не зная дороги, блуждал где-нибудь в лесах, но Васькины друзья, окруженцы, уже начинали подозревать меня в предательстве. Они переставали верить, что я жду каких-то- своих людей, и готовы были распра­виться со мной при первом удобном случае. Мои то­варищи должны были прийти вечером девятого октяб­ря. Они не пришли и десятого и одиннадцатого. Зна­чит, ушли на озеро Домжарицкое. Значит, и мне нуж­но снова итти туда, без карты и компаса, полуразде­тым и безоружным,

    Вырезав хорошую дубовую палку и сунув в карма­ны по булыжнику, я в третий раз направился в район заветного озера.

    Ночь была светлая, слегка морозило. Шел боль­шей частью напрямую, в обход деревень, направление определял по луне и звездам.

    Но Белоруссия не Казахстан, где по сухой песча­ной степи можно проехать без дороги сотню километ­ров на автомашине. В Белоруссии ручеек — курице напиться, а грязи целое озеро, то непролазная заросль крапивы, то топкий вязкий луг. Вот так и в эту ночь. Одно селение я обходил часа два, болотам нет конца и края. Бреду по самым огородам, а деревня явно незнакома. Вдоль улицы кто-то бродит с колотушкой, подозрительного не слыхать. Собаки тоже спят, или их постреляли полицейские по приказу оккупантов.

    Решил пройти около крайней хаты. Удары колотушки тоже подвигались к этому концу. Тихонько подобрал­ся к уголку крайнего дома, остановился. Высунулся из-за хаты — передо мной, метрах в десяти, стоит че­ловек, он явно слышал, как я шел. Теперь он первым увидал меня. Кто он? Сторож или полицейский? Пря­таться бесполезно. Бежать — завязнешь. Минуты две мы стояли молча, я опирался на дубину, у него в ру­ках было что-то короткое — не рассмотришь: хотя и светлая, а все же ночь.

    «Может, в деревне партизаны? — полезла мне в голову мысль.— Может, передо мной партизанский часовой? Уж не мои ли здесь остановились? Очень по­чему-то смел этот неизвестный страж».

    Я потихоньку кашлянул, достал из кармана кусок газеты и начал отрывать на закрутку. Стоявший про­тив меня тоже подкашлянул и медленно стал подхо­дить ко мне. Теперь я рассмотрел его лицо в отра­женном свете луны. Это был пожилой белорус, с ко­лотушкой в руках. Не доходя шага три, он снова остановился и стал рассматривать меня с ног до головы.



    • Здравствуйте! — сказал я первым.

    • Здравствуй,— ответил сторож.

    • Немцы в деревне есть?

    • Вечор выехали в Лепель.

    • А полицаи?

    • Полицаи, мабудь, остались.

    Я инстинктивно попятился в тень к хате.

    • Да ты ж не бойся, у нас их нету.

    «Вот болтун старый»,— чуть было не сорвалось у меня с языка. Но я сдержался и, подавив раздраже­ние, спросил:

    • А где же, вы говорите, остались полицейские?

    • Вот в Лукомле, — сторож, подойдя вплотную, указал мне рукой на темневшие метрах в трехстах по­стройки.

    Мы оба сели в тень за хатой и, затягиваясь само­садом, долго говорили о Лукомле и о полицейских, об оккупантах, старостах и сторожах, которых немцы обязали охранять деревни от партизан, о том, как пройти мне безопасней напрямую к Ковалевическому лесу.

    В какой-то раз я дал себе слово — напрямую не ходить, тем более с таким «оружием», которое было у меня на этот раз. Общение со своим человеком под­крепило силы, и я уверенней пошел дальше.

    12 декабря утром я вышел к хутору Кулундука. Лошади наши паслись в лесу на острове; теперь им было не выбраться отсюда без помощи человека, по­ка не замерзнут болота.

    Я снова обошел условленные пункты встречи. Ве­тер гудел в пустых проемах окон заброшенных до­мов Ольхового, — нигде ни души. Вечером встретился с Кулундуком.



    • Никак я не пойму, что у вас происходит,— за­явил Андрей, пожимая мне крепко руку и пристально вглядываясь в лицо.

    Мне ничего не оставалось, как только пожать пле­чами.

    • Вы разве не знаете, что еще были ваши лю­ди? — спросил Кулундук.

    «Кто же это? Неужели комиссар или снова успел побывать капитан со своими людьми?..» — подумал я и откровенно признался:

    • К сожалению, не знаю. А вы можете сказать, кто это был?

    • Какие-то новые семь человек — все молодые ребята. За командира у них был тоже молодой высо­кий блондин. Слышал — они называли его Сашей.

    • Ну и что же?..

    • Спрашивали, не видел ли я людей в такой одежде, как у них. Ну, я понял, что это ваши люди,— рассказал им, что здесь были и вы и ваш начальник штаба... Они направились на Ольховый, пробыли там несколько часов и ушли.

    В голову снова полезли тягостные мысли: «Я по­терял своих людей и больше их не найду. Не лучше ли перейти фронт, с новым отрядом выброситься вто­рично, начать все сначала?» Но я отогнал эти мысли, и в сознании прошло другое: «Да, я много пережил тут, и, может быть, там, на родине, поймут мои стра­дания и даже пожалеют меня. Но ведь не для пере­живаний и приключений, а для боевых дел послала меня партия в тыл врага, и я должен или выполнить задание, или погибнуть».

    Даже Андрею я не сказал, что из-под полы у меня торчала пустая колодка от маузера, что единствен­ным моим оружием оставалась дубовая палка да па­ра гладких камней болталась в кармане вместо гра­нат, оттягивая полы телогрейки.

    Я отказался зайти в хату к Кулундуку и, побла­годарив за вынесенный кусок хлеба, отправился сно­ва на Ольховый.

    К вечеру повалил мокрый снег. Сырость и холод пронизали меня до костей. Я поймал в лесу одну из оставленных нами лошадей и сел на нее верхом. Ехать было еще холодней, чем итти, но какое-то тре­вожное чувство заставляло меня торопиться. Возле Стайска конь провалился в болото. Я с трудом вы­брался сам и около часу бился, вытаскивая лошадь. Здесь ехать верхом было уже невозможно, и я повел коня в поводу.

    После снега ударил крепкий мороз, а я был по пояс мокрый. Выбравшись на сухое, я опять сел на коня и начал нахлестывать его. Но грузный, хорошо, упитанный конь и не думал бежать рысью. Упорство этой немецкой лошади я испытал две недели назад, когда ехал на ней с бойцом Васькой. Теперь я обломал об ее бока полдюжины березовых палок, но ни­чего не помогало. Ленивое, как мне казалось, живот­ное продолжало итти спокойным мерным шагом. В легких облаках плыл большой круглый диск луны, и этот мерный стук копыт о подмерзшую землю был похож на условную сигнализацию...

    Около тридцати километров я ехал почти всю ночь. Уже начинало светлеть на востоке, а мне еще нужно было проехать около пятнадцати километров, чтобы добраться на дневку в Кажары, к Зайцеву, как я наметил. На моем пути было еще четыре деревни, в их числе Амосовка, где, как сообщил мне Попков, карателями недавно были расстреляны какие-то пять человек. Что это были мои десантники, я тогда и не подумал: в группе Архипова было шестеро, у Шлыко­ва — семь. «Эта пятерка, видимо, к ним не относи­лась», — думал я. Да у меня еще было сомнение и в достоверности этого сообщения.

    «Что делать? — раздумывал я. — Не оставаться же на дневку в поле — безоружному, голодному, про­мерзшему до костей».

    Я не верил, что эта немецкая лошадь не в состоя­нии была бежать хотя бы небольшой рысью. В голове мелькнула мысль: «Может быть, тренировка на ма­нежном кругу?» Я вырезал два сухих дубовых сука наподобие шпор и привязал их к сапогам. Результаты были изумительны. Когда я пришпорил коня острыми дубовыми сучьями, он легким прыжком метнулся вперед и помчался галопом. От быстрой езды я начал согреваться. Настроение поднялось. На такой ско­рости я мог проскочить любую засаду.

    На рассвете я уже привязывал коня у кажарских сараев.

    12. Встреча



    • А вас Кулешов ищет! — крикнул мне, выбегая навстречу, хозяин. — Вместе с Васькой по деревням разъезжает, кое-кого о вас спрашивал. Видно, ваши объявились!

    Никогда еще не видел я Зайцева в таком веселом и возбужденном состоянии.

    • Вот соединитесь теперь со своими, — радостно говорил он, — и такие дела у нас начнутся! Мы тоже в стороне не останемся. Не дадим немецким гадам жизни на нашей земле! Сколько времени я этого до­жидался. Ну, теперь и я в драку полезу...

    Я смотрел на его порозовевшее от волнения лицо, слушал его слова и думал: «Пока жив Зайцев, не быть гитлеровскому «новому порядку» на советской земле, а Зайцев бессмертен, ибо имя ему — народ».

    На дневку я забрался в клуню, заполненную немо­лоченой пшеницей и овсом. На пост, охранять меня, был выставлен надежный человек — Кондрат Алексеич. Даже и он теперь относился ко мне с большим почетом, чем прежде. «Неужели кончились мои оди­ночные блуждания!» — подумал я, засыпая.

    Хорошо отдохнув у Зайцевых за день, вечером я помчался в Кушнеревку. Впервые за время нашего знакомства Кулешов искренне обрадовался моему приходу. Видно, крепко припугнули его мои ребята. Он суетливо усадил меня за стол и сам сел со мной рядом, словно боялся, что я встану, выйду и исчезну опять.


    • Жена! Ужинать нам собери, дай винца по сто­почке, — распорядился он и обратился ко мне: — Так вот, хочу я вам сообщить...

    В это время дверь распахнулась, и на пороге пока­зался мой комиссар Давид Кеймах, а за ним — высо­кий белокурый юноша, боец Захаров. Мы бросились друг к другу и обнялись все трое разом.

    • Теперь не пропадем, теперь не пропадем!— плача твердил Захаров.

    И по моим щекам текли слезы... свои или чужие — кто знает.
    * * *

    Часов в девять вечера мы были в лесу, в лагере отряда.

    В густой и сырой тьме вокруг нас собралась небольшая группа людей, одетых кто во что. Боль­шинство лиц было мне незнакомо, но люди, видимо, знали, кто я, и обступили меня с приветствиями и вопросами. Я понял, что они верят в меня, ждут от меня помощи и руководства.


    • Но где же остальные москвичи? — обратился я к стоявшему рядом со мной десантнику Саше Вол­кову — лучшему песеннику в отряде.

    Кто-то бросился разыскивать десантников, кто-то сказал, что в лагере больше никого нет, и добавил, что остальные разошлись ночевать по деревням. Я спросил, выставлены ли часовые. Несколько голо­сов наперебой ответили: сейчас, мол, выставим. С дисциплиной, видимо, дело обстояло в отряде неважно.

    Но это для меня, пережившего столько невзгод,

    не было страшным. Главное — кончилось одиночество, у меня теперь было на кого опереться.

    Велика была наша радость, когда через двадцать девять дней, после блужданий и поисков друг друга, состоялась встреча части уцелевших москвичей- десантников.

    Медсестра Оля Голощекина ушла искать меня под Борисов и не вернулась. Нехватало и многих других.

    Узнав, что среди десантников, собравшихся во­круг комиссара, оказался и Павел Семенович Дубов, я особенно обрадовался. Он за это время постарел и осунулся. Но глаза его попрежнему сверкали молодым блеском.



    • Вот видите, — сказал он мне, оставшись со мной наедине, — что получается, когда военным де­лом руководит невоенный. И дисциплина за месяц по­слабела, и ошибок немало наделали...

    • А что же вы не помогали командиру?

    Дубов вскинул свои умные глаза и в раздумье проговорил:

    • Чтобы помочь командиру, надо знать, какой у него план и какое приказание последует за первым... В бою приказание командира часто видно лишь с одной стороны. Другое дело, если боевая операция разрабатывается заранее. Тут все можно продумать и учесть. Да и в этом случае все же должен быть чело­век, который лучше других взвесит все за и против и скажет: «вот так». А когда командира начинает каждый поправлять, то вместо одной ошибки может быть внесено десяток. Ошибаться-то присуще всем,

    только каждый из нас может ошибаться по-разному... Вот и нельзя допускать, чтобы в приказ командира вмешивались бойцы.

    Мы долго говорили.

    Дубов ни слова не сказал о себе. Но другие рас­сказали, что он совсем неплохо организовал засаду на гитлеровцев. Дорога между озером и болотом была вымощена бревнами. Гитлеровцы в этом месте ездили на автомашинах с пониженной скоростью. Мина, поставленная на гряде бревен, взорвалась под автобусом, переполненным вражескими солдатами.

    Следовавшие за автобусом две машины с живой си­лой остановились. Ни объехать, ни развернуться. Двух бойцов с пулеметом Дубов расположил за озерком, на расстоянии ста — ста двадцати метров от дороги, и бойцы по его приказанию сразу же после взрыва открыли фланговый огонь по фаши­стам. Сам же он замаскировался с пулеметчиком у дороги.

    И когда уцелевшие гитлеровцы, спасаясь от губи­тельного флангового огня, бросились назад, Дубов из своего укрытия, с дистанции сорока — пятидесяти метров, открыл по ним огонь. Враг, оставив десятки трупов и раненых, вынужден был отойти, укрываясь от пулеметного огня. Только вторая, следовавшая позади, немецкая автоколонна заставила смельчаков отступить и удалиться.

    Дубов умолчал и о том, как он расправился с предателем старостой. «Дело само себя показы­вает», — говорил он.

    Почти целая ночь ушла на организационные дела. С трудом собрали людей, разбредшихся по де­ревням, с трудом построили пестрый народ: москви­чей-десантников всего шесть человек, остальные пар­тизаны из окруженцев и местных крестьян, — среди них была одна женщина и два мальчугана. Всего в этом отряде числилось сорок пять человек, собрать же удалось только тридцать семь.

    Я вспомнил, как однажды наблюдал гитлеровцев, гнавших на ремонт дороги мобилизованное ими мест­ное население. Я лежал в густом кустарнике около шоссе, мимо меня шли пешком и ехали на подводах белорусские крестьяне с лопатами и топорами. Сопро­вождало их с десяток гитлеровцев-велосипедистов. Приотставшего пожилого крестьянина фашист, ехав­ший позади, ударил со всего размаха палкой. Кре­стьянин, подхватив полы сюртучишка, догнал впереди идущих.

    Было бы тогда человек пять автоматчиков, и я бы, не задумываясь, приказал перестрелять фашистских конвоиров и заставил бы возвратиться по домам этих невольников.

    Я, конечно, понимал, что гитлеровцы выслали бы карательный отряд в эти деревни, приписали бы этим гражданам связь с партизанами и жестоко расправи­лись с мирным населением. Но я также понимал, что население, выгоняемое на ремонт вражеских дорог, вольно или невольно на какой-то отрезок времени ото­двигает час победы. А кто может подсчитать, сколько стоит минута военных действий? Ведь за минуту мож­но сделать не один выстрел из дальнобойного орудия, сбросить на цель смертоносный груз с нескольких эскадрилий, а автоматчик может расстрелять пару дисков по пехотной колонне, пулеметчик разрядить целую ленту, снайпер может произвести два-три вы­стрела в цель.

    Партия послала меня в тыл срывать мероприятия врага, всячески подрывать его коммуникации. Могу ли я допустить, чтобы коммуникации восстанавливали эти невольники?

    Но, рассуждая так, я был один, озлобленный, бес­сильный, и ничего не мог поделать со своим «маузе­ром» против десятка автоматчиков. Теперь передо мной тридцать пять человек, смелых и энергичных. Они исполнят все, что будет им приказано. Двадцать де­вять дней я чувствовал себя со связанными руками, теперь я мог начать действовать.

    Кеймах представил меня отряду. Я принял коман­дование, сказал товарищам несколько слов о значении дисциплины и сложности наших задач в борьбе с же­стоким и сильным врагом.

    Спать я устроился под елкой на соломе. Ночь бы­ла теплая. После того как на посты были выставлены десантники, за охрану лагеря можно было не беспо­коиться. Да гитлеровцы в тот период еще не столь сильно заботились о том, что творится на пройденной ими территории. Пока их армии двигались вперед, а победа представлялась им вполне реальной и близкой, они откладывали задачи укрепления своего тыла до будущих времен.

    После приземления я впервые мог заснуть спокой­но, но к сейчас мне не спалось. Тогда я вспомнил по­словицу русских матерей: «Малые дети спать не да­ют, а от больших и сама не уснешь».

    Новые заботы вставали передо мной бесконечным рядом. Когда я скитался один в поисках отряда, бу­дущее представлялось мне просто: стоит найти своих, и все сразу пойдет на лад. Но теперь я увидел новых, незнакомых людей, с которыми предстояло еще много работы. Мне стало ясно, что и мои-то люди за два­дцать девять дней блуждания по лесам изменились и нужно будет приложить немало усилий, чтобы сде­лать их снова дисциплинированными бойцами, какими они были перед вылетом в тыл врага.

    Беспокоила трудность установления связи с Москвой. От Кеймаха я узнал, что из всего взвода ра­дистов в живых осталось три человека, а программа связи попала в руки полиции. Без программы мы, конечно, не могли установить связи с центром и долж­ны были пока рассчитывать только на свои собствен­ные силы.

    Осенью сорок первого года в Белоруссии можно было встретить много людей, рвавшихся на борьбу с фашистскими захватчиками. Здесь были и бойцы Красной Армии, потерявшие надежду перебраться че­рез фронт, были люди, эвакуированные из западных областей Белоруссии и Украины, но не успевшие уйти от гитлеровцев, наконец местные жители, скрывав­шиеся от карателей в лесах. Борьба в одиночку с врагом не могла, конечно, дать серьезных результатов. Нужна была широкая организация сил, нужны были оружие, связь с подпольной парторганизацией, с цент­ром. Наконец нужны были руководители — команди­ры с твердой рукой и притом достаточно авторитет­ные. Если не имеешь авторитета, народ тебе не дове­рится, за тобой не пойдет. Заставить же людей в усло­виях тыла воевать только в порядке приказа — дело трудное. В партизанской войне люди при выполнении операции часто предоставлены самим себе, своей сме­калке, находчивости, решительности. И если человек не имеет желания, а следовательно — инициативы, то толку от него не будет.

    За время своих одиноких скитаний я видел тот страшный гнет, который придавил население белорус­ских сел и деревень,— придавил, но не уничтожил все наше, советское. Деревни и села Белоруссии представ­ляли огромную силу, способную сокрушить тылы гер­манской армии. Но эта сила могла быть в принуди­тельном порядке использована гитлеровцами. Мы бы­ли обязаны бороться за то, чтобы эта сила осталась нашей, советской,— нельзя было отдавать ее врагу. И не только это, мы должны были помочь людям от­стоять свою душу от тлетворного прикосновения фа­шизма. Москвичи-десантники были во много раз бога­че людей, с которыми встречались за эти дни, слыша­ли речь Сталина 3 июля и знали, что нужно делать. Когда нас посылали в тыл противника, еще не был сформирован Центральный штаб партизанского дви­жения, и перед нами была поставлена задача — раз­вертывать массовое партизанское движение, возгла­вить местных коммунистов, помочь населению поднять­ся на борьбу с врагом, научить его владеть совре­менными формами борьбы с оккупантами.

    Обо всем этом я и думал. Заснул только под утро.


    1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Приток партизан в наши отряды значительно усилилсяГ. Линьков война в тылу врага