• 2. Ополченская деревня
  • 3. Еще одна встреча



  • страница4/20
    Дата14.01.2018
    Размер7.73 Mb.

    Приток партизан в наши отряды значительно усилилсяГ. Линьков война в тылу врага


    1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20
    Часть вторая.

    Первые схватки.

    1. Выбор направления

    Положение в районах, оккупированных немцами, было сложное.

    В те дни тяжелой для нашей родины осени 1941 го­да гитлеровские захватчики чувствовали себя побе­дителями, мечтали о завоевании России до Урала. В населенных пунктах гитлеровские коменданты дей­ствовали грубо и примитивно. Фашистские пропаган­дисты старались всеми способами деморализовать на­селение оккупированных районов Белоруссии. С этой целью в некоторых местах они бесплатно раздавали населению сахар, белую муку, крупчатку, одежду, обувь и другие товары, награбленные с советских складов. При этом не было недостатка в самой беспар­донной демагогии и лжи: берите, мол, такого добра в Германии на сто лет вперед заготовлено.

    Колхозы, как это ни казалось на первый взгляд странным, продолжали вначале существовать почти повсеместно. Многих председателей колхозов гитле­ровцы оставили на своих местах и даже требовали от населения деревень, чтобы оно работало сообща, прежним артельным способом. В то же время гестапо изощрялось в различных приемах улавливания легко­верных. Оккупанты не брезговали никакими методами лжи и провокаций.

    Так, например, когда гитлеровцев крепко ударили под Москвой и они были вынуждены снять свои вой­ска, дислоцированные в Витебской области, агенты Геббельса и гестапо собрали бургомистров волостей и председателей колхозов Витебской области и объявили им, что решающие успехи германских армий на востоке позволяют отменить военное положение и приступить к мирному строительству. Что они-де получили возмож­ность распустить своих солдат и офицеров в отпуска...

    А чтобы эту ложь как-то обосновать, они показы­вали проекты различных культурно-просветительных и промышленных зданий, которые ими якобы намечены к стройке. В Лепельоком районе они показывали даже котлованы, подготовленные, как позднее выяснилось, для установки дальнобойных орудий, и говорили со­бранным на совещании людям о сооружении здесь большого театра для белорусской молодежи, о заклад­ке мощного велозавода и колоссальных цехов ману­фактурной фабрики.

    Пытались они расположить к себе население вся­ческими способами, между прочим и через бойцов Красной Армии, попавших в окружение. Захватив в плен окруженцев, пробиравшихся к линии фронта в первые месяцы войны, фашистские завоеватели иногда милостиво отпускали их «до матки». Позднее, узнав, что «матки» у большинства бойцов в Москве, Горьком или на Урале, они поняли свою ошибку и стали от­пускать домой только военнослужащих из оккупиро­ванных районов, требуя при этом от родителей соот­ветствующей подписки, а остальных направляли в ла­гери. Но прекрасные белорусские люди нередко брали из лагерей всех, кого можно было взять, объявляя их своими ближайшими родственниками, и немало окруженцев получили благодаря им свободу.

    Для своего аппарата управления гитлеровцам не всегда удавалось находить подходящих людей, и по­ступали они иногда очень своеобразно: старостами де­ревень или даже бургомистрами волостей назначали первых попавшихся им на глаза колхозников, которых е этом случае заставляли подписывать стандартное обязательство. Подобным методом они иногда вербо­вали людей и в полицию. Среди партизан хорошо из­вестен был случай, имевший место в поселке Кащенно, Холопинического района. В октябре в поселок нагрянуло несколько десят­ков гестаповцев и полицейских из Краснолук. Немец­кий офицер вызвал по списку тридцать крестьян и объявил им, что они назначены полицейскими. Среди отобранных действительно оказались выходцы из ку­лацких семейств и люди, судившиеся в разное время за уголовные преступления, но пять человек были патриотически настроенными колхозниками, никогда не высказывавшими никаких симпатий к оккупантам. Вызванным зачитали приказ и предложили взять ору­жие. Один из колхозников смело заявил, что в поли­цию не пойдет и оружие брать не будет. Тогда офицер гестапо объявил смельчака красным партизаном, вы­нул пистолет и застрелил его на глазах у всех. Осталь­ные «согласились»...

    Ночью гестаповцы напоили вновь испеченных по­лицейских самогоном и под утро повезли в Краснолуки. Там им поручили первое «дело»: заставили рас­стрелять две еврейские семьи. А затем раскрыли сун­дуки и предложили трофеи. Трое колхозников после этого убежали в лес к партизанам. Они заявили: «Лю­дей расстреливать заставляют, гады. На такое дело пойдешь, как потом к своим обратно вернешься?!»

    В этом была определенная система у гитлеровцев: делая завербованных соучастниками своих злодеяний, гестаповцы отрезали им все пути отступления. Всякий спровоцированный ими на варварские акты истреб­ления мирных людей становился уголовным преступ­ником.

    Система провокационно-демагогических действий гестапо в первые недели и месяцы оккупации имела некоторый успех. Находились отсталые, слабые, не­устойчивые люди, которые соглашались служить гит­леровцам или записывались на работу в Германии. Таких людей было относительно немного, но гитлеров­цы их широко рекламировали и всячески пытались морально разлагать население в расчете на то, что советские люди, подавленные фашистской оккупацией, лишенные необходимой организационной связи, не смогут противопоставить им идейную силу советского общественного строя.

    Большая часть партийно-советского актива ушла в армию или отступила на восток вместе с отходящими воинскими частями. Часть коммунистов осталась мо­билизовать народ на борьбу. Но были и такие, кото­рые в первое время растерялись, не зная, что делать, с чего начать.

    Тактика гитлеровских завоевателей была неслож­ной. Захватив чужую территорию военной силой, они считали задачу выполненной. Народ считали покорен­ным и обращались с ним как с заключенными в кон­центрационные лагери. Землю, леса, сырье, окот и хлебные ресурсы они считали завоеванным добром. Даже домашнюю птицу они приравнивали к дичи, на которую у них «охота» разрешалась прямо на улицах деревень и даже во дворах.

    Фашистское командование, не соблюдая никаких норм, не ставило для своих солдат и офицеров ника­ких ограничений в отношении правил ведения войны. Гитлеровцы забирали у крестьян поголовно скот, хлеб, а мирное население мобилизовали на постройку и ре­монт дорог, рытье окопов или угоняли на каторжные работы в Германию. Не выполняющих приказ воен­ных комендантов жестоко избивали и направляли в лагери «смерти», а то и попросту расстреливали на месте. Местные коменданты располагали неограничен­ной властью.

    Гитлеровскому солдату на завоеванной территории разрешалось все — от мародерства до насилования женщин.

    Выпуская в занятых областях свои газеты, они пы­тались в них разлагать духовные устои советского на­рода — культуру, нравы, быт.

    Такая тактика гитлеровцев в какой-то степени мог­ла оправдывать себя в завоеванных капиталистиче­ских государствах, где у фашистских завоевателей имелась своя «пятая колонна», а моральные устои населения подорваны ложной буржуазной пропаган­дой. Но эти методы не были пригодны для обращения с советскими людьми.

    Фашисты не учли особенностей и качеств советских людей, их преданности коммунистической партии.

    Тактика фашистских завоевателей, основанная на насилии и терроре, не ослабила единства и сплочен­ности советского народа, наоборот — усилила его волю к борьбе.

    Матерый фашистский колонизатор Вильгельм Кубе, сподручный Гитлера, идеолог фашистской партии, на­значенный наместником Белоруссии — первой совет­ской республики, оккупированной гитлеровцами, на­чал сжигать деревни и массами расстреливать людей за крушения поездов. Но очень скоро убедился, что это не ослабляет, а усиливает массовое партизанское движение в Белоруссии.

    Тысячи больших и малых партизанских отрядов были организованы ЦК КП(б) Белоруссии и местны­ми подпольными организациями коммунистов. Эти от­ряды объединяли сотни тысяч белорусских граждан, поднявшихся на борьбу с врагом, и громили фашист­ских оккупантов кто как мог.

    В те первые дни зарождения партизанского дви­жения я много думал, как выбрать правильное на­правление, парализовать деморализующее влияние гитлеровцев, организовать, связать людей взаимной ответственностью и общими боевыми задачами, — с этого, казалось мне, следовало начинать.

    Нам нужно было продумать во всех деталях такти­ку нашей борьбы. Тактика партизанских групп, про­живавших в деревнях, должна была отличаться от тактики отряда, базирующегося в лесах.

    Допустим, жители деревни получили приказ немец­ких властей — восстановить мост на шоссе. Население восстанавливает мост и затем кто-то из «восстанови­телей» выводит его из строя. При умелом выполнении этой операции врагу не удастся найти виновников, не сможет он выяснить и обстоятельств, при которых мост был разрушен.

    * * *

    На другой же день после принятия командования первым партизанским отрядом я решил вывести свой сборный отряд из ненадежных кушнеревских мест, на­ходившихся под наблюдением двуликого Кулешова, за Кажары, поближе к Зайцеву, в густые, так хорошо изученные мною за время одиночных скитаний боло­тистые лесные массивы.



    Первым делом я проверил личный состав отряда: побеседовал с каждым человеком в отдельности, сла­бых и случайных отпустил, ребятишек-подростков ото­слал к родителям. Затем разбил отряд на отделения, назначил отделенных командиров, распределил ору­жие и боеприпасы и закрепил за определенными то­варищами пять исправных пулеметов из двенадцати, имевшихся в наличности.

    Перед тем как сняться с базы, вызвал к себе в лес из Кушнеревки интенданта первого ранга Лужина, пользовавшегося влиянием среди окруженцев.

    Лужин явился на мой вызов. Однако на мое пред­ложение присоединиться к отряду неожиданно заявил:

    — Пока воздержусь,— у меня легкие не в порядке. С остальными я беседовал, они тоже заявили: подо­ждем. Посмотрим еще, что у вас получится...

    Я отпустил интенданта, зная, что окруженцы в Кушнеревке равняются по нему.

    Ведь в нашем распоряжении не было ни гауптвахт, ни трибуналов и даже времени на проведение политико-воспитательной работы с подобными людьми. Потребовать, заставить, приказать я считал прежде­временным. Нужно было освоить то, что есть, спло­тить вокруг себя ядро, на которое можно было бы опереться, нужна была встреча с врагом. Только тогда я мог определить качество принятых мной людей,

    С наступлением темноты мы двинулись в поход, погрузив на четыре подводы все свое несложное интендантское хозяйство.

    В дороге недостаток дисциплины сказывался еще сильнее: люди растягивались, отставали в темноте, громко разговаривали, кое-кто без разрешения заска­кивал в деревню. Но даже здесь, в пути, отряд быстро возрастал в численном составе. Навстречу нам выходи­ли окруженцы из лесов, приписные из деревень, мест­ные граждане, сельские коммунисты. В первые же сутки похода произошла одна встреча, лишь по счастливой случайности не закончившая­ся кровопролитием.

    Был тихий пасмурный вечер; сумерки сгущались быстро. Я с тремя бойцами шел впереди. Метров за триста позади остановились подводы, сопровождаемые остальными людьми отряда, возглавляемого Кеймахом.

    На дороге, впереди нас, послышался разговор группы людей, двигающихся нам навстречу. Я с двумя бойцами залег в кювет у дороги, третьего послал к подводам с приказанием привести ко мне отделение бойцов с пулеметом. Но до подвод, в два конца, было около шестисот метров, а до группы двигающихся к нам людей — не более ста пятидесяти.

    — Стой! Руки вверх! — подал я команду, подняв­шись во весь рост в кювете и наставив пистолет на вплотную подошедших к нам людей. На эту команду можно было ответить только огнем, независимо от того — следовали это немцы или партизаны. Но окрик оказался настолько неожиданным, что люди броси­лись врассыпную.

    Как оказалось, человек двадцать командиров и бойцов двигались на переход линии фронта. Какова же была моя радость, когда я встретил в этой группе своего начальника штаба — капитана Архипова! Это с ним следовавшие отважные бойцы отряда по­легли в Амосовке. Предатель, завлекший группу Архипова в засаду, впоследствии поплатился головой, но чего стоила голова этой паршивой собаки, когда в результате его предательства погибли такие орлы, как Добрынин, Говорков, Селиверстов и Волков?!

    Ночью мы проходили Кажары, и я заскочил к своему другу Зайцеву. Он был в радостном волнении. Его мечта сбылась: я пришел к нему во главе отряда, мы вместе будем бороться с гитлеровцами!

    У Зайцева мы запаслись продовольствием. При­прятанный им от немцев колхозный хлеб, который он хотел уничтожить, теперь весьма пригодился. Для мое­го, пока еще небольшого, отряда его хватило бы на год.

    На следующий день мы обосновались в лесу за Кажарами во временном лагере, в шалашах.

    Наступила зима. Нам нужно было подумать не только о хорошей, теплой базе в лесу, но и о надеж­ной деревне, через которую можно поддерживать связь с нашими людьми, куда можно было бы прийти небольшим отрядом — помыться, почиститься, при­строить раненого, запастись продовольствием. С вы­бором такой деревни на зиму следовало торопиться. Поэтому в первый же вечер пребывания на новой базе я приказал снарядить тележку с пулеметом и, захватив четырех бойцов, в сопровождении еще двух конников выехал на разведку.

    Минуя Кажары, мы поскакали в Сорочино. В де­ревню въезжали впотьмах, но, несмотря на поздний час, на улицах ее было какое-то странное оживление. Во дворах протяжно и жалобно блеяли овцы, а свиньи визжали так, как визжат они только под но­жом. Дым валил столбом из труб, в окнах мигали огоньки, в воздухе тянуло запахом паленой шерсти, жареного мяса и еще чего-то такого, что напоминало острый запах квашеного теста.


    • Самогон гонят, сволочи, — потянув носом, ска­зал один из моих бойцов не то с завистью, не то со злостью.

    Внезапно лошадь наша с разбегу стала: у самых копыт посреди улицы лежал человек. Тот же боен спрыгнул с тележки и нагнулся над лежащим.

    • Пьяный, — пренебрежительно бросил он.

    Где-то на другом конце деревни ныла гармошка и.

    пьяные голоса нестройно тянули «Перепелку». Жа­лостный мотив плыл в теплом воздухе:

    Ты ж моя, ты ж моя Перепелка...

    Мне стало грустно до слез.



    И вдруг с пьяными выкриками, гиканьем, свистом и песнями мимо нас промчалась свадьба. И точно сме­ло этим мою тоску, и поднялась в душе едкая, горь­кая злость: родина в опасности, немцы у ворот Москвы, а тут свадьба, пьянство, разгул!

    • К председателю колхоза! — скомандовал я, еле разжимая губы.

    Теплый и светлый дом председателя, встретивший нас сытными запахами жареного и пареного, показал­ся нам оскорбительным благополучием после темной сырости лесных шалашей. С посеревшими хмурыми лицами остановились мои ребята у порога. Я шагнул в горницу. Председатель встретил нас неприветливо:

    • Кто такие? Что надо?

    Я объяснил ему, что я командир особого партизан­ского отряда и приехал к нему по делу. От Садовско­го мне было достаточно хорошо известно положение в Сорочине.

    • У вас в деревне шесть человек приписных окруженцев, — сказал я. — Немедленно соберите их, я бе­ру их с собой. Кроме того, потрудитесь запрячь и пре­доставить в мое распоряжение двух исправных коней с тележками и полной сбруей.

    • Да ведь первое дело — кони у нас в поле, — заявил председатель. — Разве ж их в такую темень найдешь? И людей сейчас опять же не собрать. Види­те, свадьба у нас, гуляет народ.

    • Нашли время гулять! Судьба родины теперь решается... Вы это понимаете?

    • Да ведь наша судьба решенная, товарищ командир! — Председатель криво, невесело ухмыльнул­ся. — Чья, может, и решается, а нас уже порешили. Ну, и мы тоже решаем скотинку всю колхозную: все едино фашист жизнь нашу искоренит! — И он прибли­зил ко мне лицо и дыхнул на меня густым самогон­ным перегаром.

    • Ну, это вы бросьте! — сказал я, отстраняя его рукой и садясь. — Вы ведь люди, а не бараны, чтобы ножа ожидать. Бороться надо, врага бить — и никто вас не искоренит. Вот на первый случай нам помогите.

    • А кому это—вам? — закуражился председа­тель. — Я откуда знаю, кто вы такие есть? Сейчас всякого народу довольно по лесам бродит. Может, вы и не партизаны вовсе, а бандиты! Одному помогай, дру­гому помогай, — гляди, до петли недалеко придется.

    • Довольно болтать! — резко прервал я разгла­гольствования пьяного председателя. — Пошлите за Садовским, пусть немедленно явится сюда: мы тут и разберемся, кто партизан, а кто бандит.

    Садовский пришел, запыхавшись от быстрой ходь­бы. Глаза его неестественно блестели, а на блед­ной щеке горело нервное красное пятно. «И этот пьян», — подумал я, и на душе у меня стало еще безотраднее. Тяжелая злоба подымалась во мне. Я сухо сказал:

    • Объясните, товарищ Садовский, кто я такой.

    • Да ведь что я могу объяснить, — уклончиво от­ветил Садовский. — Мы с вами, товарищ командир, не так-то хорошо знакомы. Вот разве выпьете с нами, тогда...

    • Да что вы, в своем уме? — Меня окончательно вывели из себя слова Садовского. — Такое время — и пьянствуют! И вы, партийцы, актив, туда же! Как вы можете в такой момент допускать гульбище?

    • Разве это мы гуляем, товарищ командир? — ти­хо оправдывался Садовский, присаживаясь на лав­ку. — Горе наше гуляет, — дрогнувшим голосом сказал он, и такая тоска глянула на меня из его глаз, что злоба моя утихла. — Ведь вот жили мы, нечего ска­зать, достойно жили, работали, уважение от людей имели за свой труд. А сейчас что? Надломилась наша жизнь, товарищ командир. Враг завладел всем вокруг и нам не даст жизни. Не маленькие, понимаем. Гонят самогон мужики — это точно. А куда его, хлеб-то, или там картошку беречь? Немцу? Или скотина. Режут скотину-то, кругом режут. Безо времени решают. Еще и морозу-то нет, протухнет. А ведь знает народ — не сегодня-завтра немец все одно заберет. Так уж лучше самим все истребить. Ну, и пускаем свою жизнь по ветру. Вот как!

    • Вы думаете, у нас одних дело такое? — сказал председатель колхоза. — Кругом житье прахом пошло. И в Гилях, и в Пасынках, и в Кушнеревке — везде одно: скот режут, хозяйство рушат перед последним концом.

    • Нет, товарищи, так нельзя! До последнего кон­ца еще далеко. Последний-то конец оккупантам будет, а теперь, и особенно вам, коммунистам, надо с гитле­ровцами бороться.

    • Да ведь коли б мы в армии были, — безнадежным тоном проговорил Садовский. — А так-то что мы можем, безоружные мужики?

    • Как что? Вражеские солдаты у вас в деревне бывают?

    • Бывают.

    • Ну и бейте их, сонных, а коли мало их, так разоружайте: оружие себе, а их в расход. В лес иди­те. Ребят молодых к нам снаряжайте.

    • Э-з, нет! — живо возразил Садовский. — Не так это просто, как кажется. Фашиста убить, конечно, мож­но. Это проще простого. Лягут спать, ну и бери их хоть голыми руками, души, топором бей. Да ведь это в деревне. А за деревней-то где мы их сыщем? Там они вооруженные, настороже да скопом идут. Там их не возьмешь.

    • Ну, так и бейте их в деревне.

    • В деревне Старые Лавки вот так-то убили гес­таповца одного, — вмешался председатель, — так по­том каратели пришли, человек тридцать не то сорок расстреляли невинных да полдеревни сожгли.

    • Ну вот что, — сказал я. — Вы взрослые люди, и надо вам правде в глаза смотреть. Да, сожгли пол­деревни. Да ведь сейчас целые города горят, а дерев­ням и числа нет. Так неужели вы думаете, что если будете сидеть смирно, то и оккупанты вас в покое оставят? Сорок человек погибли? Жалко их нам. Это наши люди. Но мы за них тысячи гитлеровцев поло­жим. Это вы правильно сказали, что они вам жить не дадут. А если бы дали, то что же это будет за жизнь? Вы должны знать и помнить, что советские люди, ставшие хозяевами своей страны, легче умрут в бою, но не вернутся в рабскую неволю.

    Председатель сельсовета и председатель колхоза слушали меня внимательно. Надежду и недоверие можно было читать в их глазах.

    • А то вот еще был случай, — внезапно, словно очнувшись от забытья, сказал Садовский. — Лошади в Лукомль тележку притащили, а в ней переводчик застреленный и офицер немецкий, чуть живой. Лежит лицом вниз, пониже затылка нож торчит. Люди ска­зывали, только и успел молвить: юде, мол, еврей, значит, меня убил, — и сдох... А по приказу коменданта в Лукомле собрали евреев — семей сто пятьдесят... Сто пятьдесят семей, подумать только! И всех их из пулеметов положили. Детишек живыми в землю за­капывали. А вы говорите: бей их в деревне.

    • Еврейское население гитлеровцы расстреливают и без всякого к тому повода. Нельзя же из-за этого прекращать борьбу с оккупантами, — сказал я.

    • Нельзя, конечно, — ответил Садовский медлен­но, в раздумье глядя в какую-то ему одному видимую точку.— Не стало теперь в Лукомле евреев. Под Нешково ушли, в леса. Там, сказывают, целый лагерь их собрался со всей округи. Партизанить будут или так спасаться.

    • Сначала, может быть, спасаться будут, а потом и гитлеровцев начнут бить, — сказал я. — Раз в леса ушли, значит и воевать станут.

    • А еще говорят, — Садовский внезапно вскинул на меня глаза, — говорят, будто это ваших людей работа, ваши будто немца с переводчиком подкарау­лили да убили.

    • Все возможно, — ответил я спокойно.

    Никто из моих бойцов не докладывал мне об этом случае, но мне стало ясно одно: нужно дать людям почувствовать нашу силу и разбудить их собствен­ную, подавленную страшными событиями последних месяцев.

    В первые дни после прихода оккупантов люди, по­павшие в окружение, не чувствовали над собой ника­кой власти. Скитались по деревням, не занятым про­тивником, их кормили, поили, а кое-где угощали и во­дочкой. «Все равно, мол, немцы все заберут, так чего же жалеть».

    Правда, были и такие руководители на местах, которые особенно не разрешали баловать тех, кто не хотел драться с оккупантами. Мне рассказывали про одного предколхоза, который поступил весьма ориги­нально. Колхоз этот до прихода немцев был очень богатый, а следовательно, председателем такого кол­хоза был неглупый человек. Скот с колхозной фермы ему эвакуировать не удалось, да и хлеба в запасе было много. А колхоз был в стороне от больших до­рог, и немцы туда редко заглядывали.

    Так этот предколхоза после прихода немцев при­казал организовать столовую — питать хлебом и мя­сом бойцов и командиров, двигавшихся через этот район, на переход линии фронта. Хороши, говорят, были обеды в этой столовой и совершенно бесплатные, но только не для всех. Если боец или командир по­явится там без оружия, так его вместо обеда могут палкой по шее угостить. Встретит такого предколхоза и спросит: «А ты куда? Ты кто такой?» — «Да я, мол, боец Красной Армии, не видишь, что ли?» А предкол­хоза ему этак сначала спокойно: «Не вижу, говорит, что ты боец нашей армии. Бойцам, мол, у нас оружие положено носить, а у тебя его нет. Бросил доверенное тебе оружие и теперь прешься даром советский хлеб кушать? Вон отсюда!» Ну и разойдется. Лучше уходи. А то надает тем, что под руку подвернется.



    • А потом этот предколхоза сам-то в лес подался, от немцев, значит, скрываться стал, — рассказывал мне один из присоединившихся к отряду новичков. — А за столовой присматривать, вроде дежурного по кухне, значит, назначил конюха, дядю Тимоху. Так этот чорт старый был еще хуже... Бывало всегда стоял с березо­вой палкой у входа в столовую и, как только покажет­ся у ворот обезоруженный боец, так прямо со всего размаху вдоль спины. Ой, и больно бил, проклятый...

    • Так прямо палкой и бил, без всякого предупре­ждения? — спросил я увлекшегося рассказчика.

    • Бил и еще как... Я сам видал, как он одного бойца протянул раз да другой, и если бы тот не убежал назад, так не знаю, чем бы это и кончилось. Так вот ушел этот боец снова в лес, откуда и пришел. А па­рень был голодный, как волк. Аж смотреть на него жалостно...

    • Ну и как же ты потом вышел из этого поло­жения?

    Боец взглянул мне в лицо и залился румянцем.

    • А вы откуда, товарищ командир, узнали, что это со мной было?

    — Просто по рассказу чувствую, что сам ты все это пережил.

    • Точно, товарищ командир. Меня это он огрел два раза... Еще и сейчас рубцы остались. Винтовку-то я еще за Березиной бросил, так, думаю, лучше. Кру­гом немцы разъезжают. Ну, думаю, ежели и прихватят без винтовки, то ничего, разве какой в шею даст, а в лагеря они тогда безоружных не забирали. Ну вот и изголодался. Еле ноги волочил. А от бойцов узнал про эту столовую. Вот туда и направился. Так этот чорт старый меня и угостил. Ну, он не только меня, и другим, таким же, как я, попадало не хуже. Такой уж ему, видно, приказ был от предколхоза. Ну вот, вернулся я в лес не солоно хлебавши. Свалился, и куда итти — не знаю, и силы нет. Дня три до этого не евши брел. А тут еще этот меня вдоль спины... Так, может быть, и сгинул бы, коли бы мне добрые хлоп­цы не встретились...

    • Кто ж такие?

    • На второй день под вечер увидел я трех бойцов в лесу. Тоже на восток шли. У одного из них за пле­чами автомат новенький немецкий и винтовка. Я стал у него просить винтовку. А он говорит: «Не дам! Бьет точно, а тебе тут все равно погибать, с оружием или так. Отдать тому, кто из нее по немцам палить будет, другое дело, а чтобы так — ни за что». Вот тут я и взмолился. Землю целовал, клялся, что использую винтовку по назначению. А он ни в какую. «Не верю! — говорит. — Раз свою где-то бросил, так и этой владеть не сможешь». И уже уходить собрался. А дру­гой вступился, поверил мне. И дал мне автомат немец- Кий. И патронов мне дали на две обоймы в запас. Ну, я первым долгом побрел в столовую подкрепиться. Еле иду, а на плече автомат. Сам думаю: а вдруг узнает да снова прогонит, что же по нему стрелять, что ли, станешь. Только не получилось, как я думал. Узнать- то дядя Тимоха меня узнал, а только вместо палки — честь мне отдал. Да так здорово, по-военному, что у меня даже слезы на глазах появились. Видно, солдат старый. Вот я там и откормился малость...

    Были и такие деревни, из которых выгоняли безо­ружных бойцов женщины кочережками и ухватами.

    • Зашли мы в деревню, — рассказывал боец Дубову.— Пять человек нас было, и все, как один, без оружия. Дело было днем. Немцев близко не было, облюбовали мы хату — и туда. Даже поста не выстави­ли. Улицу хорошо было видно через окно, к задним воротам мокрый лес подходил вплотную. Ну, мы по­просили хозяйку покормить нас. Она вроде ничего, девочку из хаты за хлебом снарядила, а сама за ней вышла за дверь на минутку.

    Ну, мы сидим, поджидаем хлеба и когда нам на стол собирать будут, а сами все в окно посматриваем, как бы немцы не нагрянули. Минут через двадцать мы услышали во дворе какой-то шорох и приглушен­ный разговор. Кинулись было к двери, но навстречу нам не немцы, а женщины. А в руках никакого хлеба ни у одной не видно. Мы не можем понять, в чем дело. Вот один боец посмелее, помню, Петькой мы его звали: «Ну что вы, — говорит, — белены объе­лись, — кто вас сюда просил? Мы за хлебом послали, а вы что пришагали?» Тут одна из бабской команды шагнула вперед с кочережкой. Взяла ее так, точно в зубы сунуть приготовилась, и говорит: «А вот мы вам сейчас и дадим хлеба, вот это разве не видите, — указала она на кочережку. — У нас, — говорит, — в деревне был один Митрошка - уголовник да Трушка - горшечник, всю жизнь по чужим погребам лазил, и оба негодяя в полицию записались, до позавчера здесь с немцами были и винтовками хвастались. Все острастку нам давали. А вы в такое время свое ору­жие покидали, и вас тут кормить, дармоедов. Да вот мы вас сейчас накормим... А ну-ка давайте, бабоньки, подходи!»

    Ну и струхнули мы тогда... по-настоящему, не хуже как от немцев стреканули бы, да бежать было некуда...



    • Но чем же это кончилось? — спросил Дубов, подмываемый любопытством.

    • А вот Петька-то нас всех тогда из этой беды и вызволил. Мы-то не знали, а он, оказывается, был вооруженный. Пистолет у него был в кармане, и ни­когда он нам его не показывал. А тут, когда дело обернулось не на шутку и одного уже мотыгой по спине съездили, он выхватил пистолет и говорит: «Стой! Разобраться надобно. Вы, — говорит, — может быть, и правы, мамаши, за такое поведение, а только этих людей бить не за что. Я их командир, я им и приказал винтовки в лесу оставить и в деревню зайти без оружия, чтобы разведать». А хозяйка выступила и говорит: «Ну, ежели в лесу винтовки оставили, так пусть уходят небитые, а только кормить все равно обезоруженных не станем, потому что так мы на со­брании порешили». — «Ну, — говорит Петька, — это дело ваше, а только меня не покормить вы никакого права не имеете по вашим же условиям. А они пусть Ьооидят, потому как по уставу не имеют права остав­лять командира одного в опасности». Ну, лишние-то женщины разошлись, недовольные таким оборотом дела. А хозяйка, под честное слово Петьки, так всех пятерых нас и накормила...

    2. Ополченская деревня

    Мы договорились с сорочинским председателем колхоза и Садовским о том, что они соберут припис­ных окруженцев и, снарядив исправные подводы, пошлют их по дороге на Замощье, а мы встретим их где-либо в пути и проводим в лес. Начало сбору окруженцев было положено. Так я намерен был действовать и в других деревнях, расположенных поблизости.

    Меня продолжала неотвязно преследовать мысль об ополчении, и вскоре решение созрело: попробовать организовать ополченскую деревню. Деревня должна быть глухая и немноголюдная, — крепче сохранится в ней тайна, да и люди в такой деревне все на виду друг у друга. Народ должен быть дружный, гитлеров­цами не разоренный и ни в чем подозрительном не замеченный.

    Я посоветовался с Зайцевым, и мой выбор остано­вился на небольшой — всего дворов двадцать пять — деревне Московская Гора. Стояла она близ могучего хвойного леса, — мой отряд затеряется в этом лесу, не сыщешь. С трех других сторон возвышались холмы, с них далеко были видны все подходы к деревне.

    Ночью мы вошли в Московскую Гору, и я прика­зал занять все входы и выходы из деревни, чтобы ок­купанты не захватили нас врасплох. Народ в Москов­ской Горе был простой, дружелюбный, не пуганый: каратели тут еще ни разу не побывали. Днем мы по­грелись, помылись в банях, поели вкусных домашних щей, а к вечеру устроили собрание в школе. Я вошел со своим штабом, когда небольшой бревенчатый домик до отказа заполнился людьми. Оглядел собравшихся. Лица тревожные, внимательные. Народ знал: время серьезное, немец не шутит, и мы не шутки шутить приехали. Без всяких речей, лишь с небольшим всту­пительным словом начальник штаба отряда зачитал приказ. В нем говорилось:


      1. Из мужчин призывного возраста в Московской Горе создается группа народного ополчения для борь­бы с немецкими оккупантами.

      2. За выполнение приказа командования люди не­сут ответственность по всей строгости законов воен­ного времени.

    Приказ был подписан командиром особого парти­занского отряда, комиссаром Кеймахом и начальни­ком штаба Архиповым.

    Во время чтения я всматривался в лица граждан, скупо освещенных керосиновой лампой, наблюдая за тем, кто и как принимает слова приказа. Я старался угадать также, кто из присутствующих товарищ Ермакович, местный коммунист, о котором мне гово­рил Зайцев как о человеке деятельном и честном, пользовавшемся большим уважением у своих одно­сельчан. Но ни один из людей, что были передо мной, не привлекал моего внимания чем-либо особенным: на меня смотрели простые лица белорусов. Преобла­дали светлые глаза, русые волосы. Одежонка на лю­дях была немудрящая: что получше, видно, попрятали от оккупантов. Я решил, что Ермакович должен был сесть впереди, как обычно садятся активисты, и стал пристально вглядываться в тех, кто находился передо мной, у самого стола.

    Чтение кончилось. Приказ был ясен, вопросов ни­каких.

    Я закрыл собрание, приказав остаться в помеще­нии только мужчинам призывного возраста. В школе осталось четырнадцать человек. Тогда я обратился к небольшому, щупленькому мужчине, который сидел передо мной, навалившись на стол, и смотрел не отрываясь в мое лицо внимательными серыми глазами:



    • Вот вы... ведь вы — Ермакович?

    Мужчина вздрогнул.

    • Я! — и встал, одергивая пиджак и неловко переступая с ноги на ногу. Он оказался немного хромым.

    • Вы будете командиром группы народного опол­чения.

    • Да что вы, — заговорил Ермакович негромким голосом, — какой из меня командир?.. Видите вот... — и он указал на свою вывернутую ступню.

    • Разговоры отставить, — прервал я его. — Будете командовать группой. Перепишите людей.

    • Ну что ж, так или не так, а коли ж нужно, так нужно, — бодро, с легкой усмешкой сказал Ерма­кович и тут же обратился к присутствующим: — А ну, прошу по очереди к столу!

    Ермакович распоряжался без шума и спешки, но в несколько минут люди были переписаны, и командир зачитал состав группы. Я приказал ополченцам вы­ступить на первое боевое задание: срезать телеграф­ные провода вдоль шоссе между Краснолуками и Добромыслыо на протяжении пятисот метров и разру­шить там же два небольших моста. Сроку для выпол­нения задания дал тринадцать часов.

    • Не надо думать, — сказал я ополченцам, прово­жая их в путь, — что гитлеровцы — кошки, а вы—мы­ши и вам нужно от них спасаться. Наоборот, вы хо­зяева, вы дома, а они воры, и им жутко на чужой зем­ле, где каждый куст — им враг. Бейте их, вредите им, и они будут вас бояться. В восемь часов вечера было дано задание, а в де­вять ополченцы, вооружившись пилами, ломиками, топорами, выступили на шоссе.

    Еще не светало, когда ко мне постучали. Вошел Ермакович и спокойным, негромким голосом доложил, что задание выполнено. Мои люди проверили работу группы: сваи мостов были аккуратно подпилены и должны были рухнуть под тяжестью первой же ма­шины, телеграфные столбы срезаны, изоляторы по­биты, провода ополченцы смотали и спрятали в лесу. Мне оставалось только поблагодарить ополченцев. Теперь это уже была настоящая боевая группа, спаян­ная общим успехом и взаимной ответственностью. На­чало выполнения нашего плана, таким образом, было и здесь положено.

    Позже мы организовали народное ополчение в де­ревнях Липовец и Терешки. Там, как и у Ермаковича, мужчины призывного возраста, записанные в группу ополченцев, выполнили данные им боевые задания по уничтожению линии связи и разборке мостов на шос­се. С чисто военной стороны это были небольшие и не­сложные диверсии, но их политическое значение было огромно. Противник в этих деревнях не мог больше рассчитывать на пособников. Эти деревни стали пар­тизанскими.

    * * *

    В Московской Горе отряд простоял пять суток. Люди днем приводили в порядок оружие, обувь, оде­жду, вечерами ходили в гости. Молодежь быстро пе­резнакомилась. Москвич-десантник, восемнадцатилет­ний Саша Волков, любил и умел петь. Только поже­лай слушать, и он готов был ночи напролет петь хо­рошо знакомые всем, любимые песни. Вокруг него собрался народ, его наперебой звали из дома в дом. В тылу у гитлеровцев в год народной печали он пел «Чапаевскую», и о том, как лихо мчится конница Бу­денного, и белорусскую застольную: «Так будьте здо­ровы, живите богато!» И люди плакали и подпевали ему потихоньку.



    Спустя несколько месяцев гестапо сделало попытку насадить в этой деревне своих агентов. Но эта попытка позорно провалилась. За время пребывания в ополченской деревне мы ввели строгий воинский порядок, организовали правильное несение карауль­ной службы. Приток людей в отряд продолжался. Приходили окруженцы из лесов, просились в отряд. Тем временем стало теплее, и мы решили перебираться в лес.

    Ночью с 20 на 21 октября мы благополучно прибы­ли на облюбованное глухое место и принялись рыть землянки. Но и здесь, в медвежьей глуши, нас нахо­дили товарищи, желавшие бороться с врагом. В пар- вый же день нашего пребывания в лесу к нам при­соединились двадцать пять бойцов и командиров, в их числе, с небольшой группой, — батальонный комис­сар Брынокий. В числе присоединившихся было от­деление младшего лейтенанта Немова, сохранившее организационную структуру Красной Армии, все до­кументы и оружие. В этом отделении были такие за­мечательные бойцы, как Виктор Сураев, Леонид Ни­китин, Миша Горячев, Александр Верещагин, Нико­лай Михайлкж, ставшие впоследствии командирами и показавшие образцы боевой работы в тылу против­ника.

    Устройство базы было в полном разгаре, когда произошел случай, заставивший нас прекратить все работы. Один из наших бойцов еще в Московской Го­ре был уличен в мародерстве. Он отобрал у одной девушки флакон одеколона и карманные часы, а потом стал хвастаться этим перед товарищами. Я немедлен­но вызвал парня к себе и стал его стыдить. Он стоял вразвалку, переминаясь с ноги на ногу, и со скучаю­щим видом посматривал в сторону. А я глядел на не­го и раздумывал, где я видел это тупое лицо, не вы­ражавшее ничего, кроме ожидания: когда же пре­кратится неприятный шум, который я производил, ста­раясь его усовестить. Я понял, что слова мои пропа­дают даром, и отослал парня, предупредив, что если он попадется еще раз, то пусть пеняет на себя.

    Утро началось неприятностями: начпрод сообщил мне, что опять пропало несколько буханок хлеба.

    А снабжение печеным хлебом было очень трудным де­лом. Отряд разросся, и не так-то просто было обеспе­чить его продовольствием, — ведь ни пекарни, ни за­пасов муки у нас не было. В пути мелкие недостачи хлеба и сала случались частенько. Я решил пресечь воровство в самом корне. Приказал немедленно вы­строить отряд и перед строем объявить о пропаже.


    • Тот, кто это сделал, пусть сознается и вернет похищенное, — оказал я. — Три минуты на размыш­ление.

    Наступило тягостное молчание.

    • Ну, я жду, — напомнил я.

    В строю произошло легкое замешательство. По­том из рядов вышел небольшого роста белесый па­рень и дрожащими руками протянул буханку. Он вы­тащил ее из-под шинели; Парень покраснел до кор­ней волос, и на глазах у него выступили слезы. Я приказал начпроду принять буханку и спросил:

    • А еще? Тут только одна.

    Парень забожился, уверяя, что не он взял другие буханки.

    • Значит, не ты? А кто же?

    • Не знаю, — еле слышно ответил боец.

    • Ну, стань на место. Так кто же еще?

    Все молчали. И вдруг из-под шинели парня, уже уличенного в мародерстве, выпала буханка и пока­тилась к ногам бойцов. Я посмотрел на побелевшее лицо вора и вдруг вспомнил встречу в лесу с этим пар­нем в день выброски десанта, когда он бежал от меня в деревню, где была полиция. Должно быть, он при­стал к нам вместе с окруженцами. Я приказал разору­жить негодяя, очевидно подосланного в отряд гит­леровцами.

    Во мгновение ока парень вскинул руки и, оттолк­нув стоявшего с отобранной у него винтовкой бойца, метнулся к лесу. Произошло короткое замешатель­ство, затем раздались одиночные хлопки выстрелов. Ребята бросились в погоню за предателем. Но опас­ность придала ему силы и проворства. Он скрылся в направлении деревни, где были гитлеровцы и куда наши бежать за ним не могли. Он мог вернуться и привести с собой карателей. Нужно было немедленно сниматься и уходить как можно дальше.

    Недаром прошли мои одинокие скитания: я пре­восходно изучил местность. Это и помогло мне быстро принять решение перебазироваться в район Нешкова.

    Через полчаса отряд был в походе.

    Повалил мокрый снег, сквозь крупные хлопья гля­дели нахмуренные лица бойцов. Настроение почти у всех было подавленное. Шли с возможной быстротой, без привалов. Я старался, где только можно, вести 'людей лесными тропами, подальше от селения. Но не­погода почти исключала встречу с противником на дорогах. Только в деревне Реутполе, стоящей на пу­ти нашего следования, оказалась какая-то кавалерий­ская часть противника. Наша разведка в этой дерев­не была обстрелена. Мы обложили этот населенный пункт с трех сторон засадами, но нашлись предатели из соседней деревни Красавщина, которые вывели гитлеровцев по единственной свободной дороге, и про­тивник отбыл безнаказанно в город Лёпель.

    Поздно вечером мы благополучно перебрались че­рез Эссу по тому самому мосту, который я переходил когда-то один, пересекли шоссе Лепель — Борисов и в полночь подошли к деревне Терешки. Люди, не при­выкшие к большим ночным переходам, при каждой остановке ложились прямо на мокрую, холодную зем­лю и мгновенно засыпали. Надо было дать им осно­вательно передохнуть.

    3. Еще одна встреча

    Было уже поздно. Деревня Терешки тонула в се­ром мраке надвигающейся ночи. Оставив Телегина у околицы наблюдать за подходом к деревне, Шлыков с остальными товарищами направился в крайнюю хату.

    Пожилая хозяйка предложила хлопцам откушать горячих солеников с молоком. Усталые и изрядно проголодавшиеся путники не отказались от такого угощения и спустя несколько минут, усевшись за стол, дружно заработали ложками.

    Ужин подходил к концу, когда в хату вбежал за­пыхавшийся Телегин и сообщил, что со стороны по­селка Острова к деревне подходит группа каких-то людей. Шлыков выскочил из-за стола, и не прошло минуты, как десантники залегли у изгороди, всматри­ваясь в сгустившуюся темноту ночи. В первые секун­ды ничего нельзя было рассмотреть, слышался только поблизости где-то приглушенный говор. Но постепен­но глаза привыкли к темноте. У околицы стали видны силуэты людей.

    Пятеро неизвестных, по всей вероятности развед­ка, осторожно подходили к деревне, держа наготове оружие. У изгороди, под которой лежал Шлыков со своими бойцами, неизвестные остановились. Двое от них отделились и направились к крайней хате, а остальные, взяв несколько шагов вправо, залегли бук­вально в пяти шагах от десантников.

    Было слышно, как два человека подошли и ти­хонько постучали в окно, а затем скрипнула дверь и кто-то вышел во двор.



    • Тетка, в деревне немцев нет? — послышался мужской голос в тихом ночном воздухе.

    • А вы кто такие будете? — не отвечая на вопрос, громко спросила женщина.

    —- А тебе это незачем знать, — пробасил тот же голос.

    • Как это незачем? А может, вы хотите выпы­тать, кто здесь о немцах показывает? Может, вы и есть немцы или полиция?! Не хочешь говорить, так и я тебе ничего не скажу.

    • Ну, ладно, ладно... Разошлась... «Полиция»... Смотри у меня... Если хоть один немец в деревне ока­жется, то бой откроем. Не подумай, что нас только Двое...

    • Эх, милые, вы-то уж нас хоть бы не пугали!

    • Ты что же, тетка, гитлеровцев тоже милыми на­зываешь?

    • Да хватит вам учить-то нас! Немцы уже всему научили. Если бы они были в деревне, так уж, наверно, я с вами столько бы не расговаривала. Нет в деревне никого, кроме эдаких вот, как вы.

    • Ну?.. Значит, тут есть партизаны?

    • А кто вас знает — партизаны вы или кто? Толь­ко вижу, что наши...

    • Вот чорт баба... Такую не проведешь! — тихо прошептал на ухо Шлыкову рядом лежавший боец.

    • Из какого отряда, ребята? — громко, но спо­койно спросил Шлыков.

    Те от неожиданности повскакали с земли. Один из них клацнул затвором винтовки.

    • Ну, ну, осторожнее!.. Не балуйте оружием. А то вы, еще когда ложились, были на мушку взяты. Да только у нас автоматы на фашистов, а не на своих заряжены, — все так же спокойно проговорил Шлы­ков, не поднимаясь с места.

    • А вы из какого отряда? Кто у вас командир?

    • Мы десантники, своего командира разыскива­ем... Батю... Может быть, слышали?

    • Сашка! Шлыков, это ты?! — раздался знакомый голос.

    С этими словами боец бросился к Шлыкову, на­тыкаясь в темноте на ветхую изгородь и с треском разворачивая полусгнившие слеги.

    • Захаров! Коля! — вскакивая на нош, закричал в свою очередь Шлыков.

    Друзья крепко обнялись...

    * * *


    Разведчики мне доложили, что в деревне Шлыков...

    Я обрадовался, но почти не удивился: за время своих одиночных скитаний я почему-то всегда думал, что первым, кого я встречу из своего отряда, будет именно Александр Шлыков. В подмосковном лагере я успел близко узнать этого вузовца-комсомольца, от­личавшегося твердостью характера и какой-то уди­вительной внутренней организованностью. Он отлично ходил в лесу по компасу, давал лучшие показатели в учебной стрельбе из автомата, а в технике минирова­ния и метании гранат по движущейся цели мало имел себе равных.

    Назначив Захарова разводящим и приказав ему выставить вокруг отряда четыре поста охраны, я дал разрешение людям располагаться на привал и раз­жигать «остры. Это немного удивило даже моего на­чальника штаба. К чему дрогнуть в лесу, в мокрой снежной пурге, когда под боком деревня и там, как донесли разведчики, свой? Но я видел: надо трениро­вать бойцов отряда, приучать их отдыхать во всяких условиях — без этого они пропадут.

    Пока бойцы собирали валежник и устраивали се­бе место для привала, я присел на сухой бугорок под густыми лапчатыми ветвями огромной ели. Вот-вот должен был появиться Шлыков с новой группой де­сантников. Я думал о нем.

    В мае 1941 года Александр Шлыков перешел на второй курс педагогического института, а в июле, под впечатлением речи Сталина, не дожидаясь призыва, подал в райком комсомола заявление о посылке до­срочно на фронт или в тыл врага. Он был одним из первых зачислен в мой десантный отряд, и я полюбил его за серьезность и строгость, с которой он относил­ся к себе и к товарищам, за прилежность в занятиях и больше всего — за прекрасные душевные качества, свойственные нашей комсомольской молодежи. Одна­жды ночью в палатке подмосковного лагеря мы дол­го не спали. В небе прерывисто урчали моторы само­летов. Поблизости оглушительно хлопали зенитки.


    • Что, Саша, не спится? — окликнул я Шлыкова,

    • Да, товарищ командир... — отозвался он и помолчав немного, заговорил: — Вам ведь тоже не спится, товарищ командир. А вы лучше знаете, что нас ожидает завтра... Вот они, гады коричневые, летят над нами и все на Москву, на Москву… Как же дол­го это будет продолжаться и когда кончится? Вот в чем вопрос...

    • Да, Саша, тяжело видеть это, и я тебя понимаю. Нашим ответом может быть только борьба... Борь­ба упорная и беспощадная.

    • Вот об этом я и думаю, товарищ командир.

    Шлыков переживал то же, что и я. Мы еще

    Долго не спали, придавленные тяжелыми думами о судьбе родины, о москвичах, дежурящих на крышах Домов...

    * * *

    У костра, под густой могучей елью, была проведена вторая половина ночи. Это было своеобразное тор­жество десантников, без речей и тостов, встреча че­рез тридцать шесть дней на оккупированной врагом земле.



    Сколько было пройдено и пережито всеми за этот короткий срок!

    Темной осенней ночью, когда густой мрак погло­щает кроны деревьев, часть пространства, освещенная костром, кажется закрытым помещением. Подходы охранялись надежными людьми, и небольшая полян­ка перед елью представлялась нам уютным залом, в котором мебель заменяли пни спиленных деревьев или мшистые кочки, покрытые ветками хвои.

    Саша Шлыков рассказывал, как штурман дал сиг­нал к выброске, когда самолет шел над линией желез­ной дороги, как парашютисты приземлялись возле какой-то станции и попали под огонь фашистских ав­томатчиков. Петька-радист, повидимому раненный еще в воздухе, после приземления подняться не мог. Командир группы Волгин бросился к нему на помощь и осветил его фонариком, но тотчас упал, сраженный пулями. Остальные семь при помощи манков сумели соединиться и ушли от преследования.

    Я взглянул в задумчивое лицо Саши Шлыкова, освещенное красноватыми отблесками костра, — вы­сокий, слегка нависший лоб, умные голубые глаза на обветренном, потемневшем от загара лице, строго поджатые губы... Да, он все тот же. Только возле губ как будто появились скорбные морщинки. Немуд­рено. Война не красит, а ребятам, видимо, пришлось перенести немало.

    Подошел Захаров, обратился ко мне:

    — Товарищ командир, разрешите сменить посты. Каждые четверть часа проверяю, и не уверен... Сто­ят ребята, как будто не спят, а почти ничего не видят и не слышат.

    Не успел я ответить, как передо мной по-строевому вытянулся Шлыков и отрапортовал:


    • Разрешите доложить, товарищ командир. Моя труппа успела отдохнуть в деревне и готова присту­пить к исполнению боевых обязанностей.

    Тотчас же поднялись со своих мест остальные бойцы семерки.

    «Молодцы!» — подумал я и приказал назначить четверых в охрану. Шлыков отрядил Серпионова, Кулинича, одного из новичков и Телегина Захаров по­вел их за собой гуськом. Я посмотрел вслед послед­нему, Телегину, недоверчиво качнул головой.



    • «Лесной человек»...—перехватив мой взгляд, ска­зал радист Крындин. — Помните, товарищ командир?

    Я помнил, конечно, Телегина и знал, с чего у не­го началась неразлучная дружба с Александром Шлы­ковым. Телегин родился и вырос в районе Актюбин­ска, лес видел только на картинках и мог заблудиться буквально в трех соснах. Однажды, на тактичеоких занятиях под Москвой, он отбился от товарищей, и несколько часов блуждал в районе лагеря, в ста мет­рах от палаток. В другой раз он проблуждал в лесу целые сутки и явился в лагерь с запозданием на два­дцать шесть часов. После этого случая ни один из командиров групп, отправлявшихся за линию фронта, не хотел брать его с собой, а товарищи быстро закре­пили за ним кличку «лесной человек» и не давали ему прохода своими насмешками. Но Саша Шлыков взял Валентина Телегина под свое шефство, подружился с ним и нашел у него такие способности к диверсион­ной работе, какие имел далеко не всякий. Хороший слесарь со склонностью к изобретательству, Телегин в совершенстве овладел техникой минирования и изу­чил все виды оружия. Все же я согласился принять Телегина, только уступая просьбам Шлыкова и взяв с него слово, что он научит товарища способам ориентировки в лесу.

    — Не беспокойтесь, товарищ командир, — сказал Крындин, — когда у нас Валентин на посту, мы спим спокойно. В лесу он, правда, как в потемках, и ни на шаг от командира не отходит, а в поле — мышь у него незамеченной не проскочит. Его всегда надо на опуш­ку ставить.

    — Да, глаз и слух у него — исключительные, — снова заговорил Шлыков, присаживаясь к костру. — А главное — выдержка... Вот в то самое утро пер­вого дня у нас такой случай был. Укрылись мы, зна­чит, от немцев в лесу, как вы нас учили. Помнили, ко­нечно, что надо уходить подальше от места приземле­ния, а куда? Летчики, видать, больше беспокоились, что им не хватит темного времени на обратный путь, и заставили нас выброситься далеко от намеченного пункта. Как велик был лес, мы тоже не знали. Реши­ли подождать рассвета. Когда посветлело, заметили, что лес совсем небольшой и прочесать его немцам ничего не стоит. Но неподалеку виднелась река, и гу­стые заросли лозы по берегу тянулись на несколько километров. Вот в эти заросли лозняков мы и забра­лись на дневку. Там еще ребята выбрали меня коман­диром, а Библова Ивана Андреевича моим помощ­ником...

    Шлыков передохнул немного и продолжал:



    • Ну вот, и принял я тогда такое решение: день переждать у реки, выспаться, а ночью начать поиски других групп. Поставил я первым на наблюдательный пост Валентина, предупредил его: «Гляди в оба и чуть что — буди». А сам — тоже спать. Уснул, как и все, как убитый. Проснулся, смотрю — уже к вечеру дело идет. «Вот свинство какое получилось, думаю, мы дрыхнем, а Валька-то все стоит!» Вскакиваю, бро­саюсь к нему на край кустарника. «Как, говорю, стоишь? Ничего подозрительного не замечал?» А сам очень неловко себя чувствую перед ним. А он мне: «Подозрительное было, отвечает, да прошло. Нем­цы тут лес прочесывали, ну, постреливали малость из автоматов...» Как услышал я такое, злость меня взяла: готов был избить в ту минуту Вальку. Однакоже взял себя в руки и спокойно говорю ему: «Боец Телегин, а вы знаете, что за такие вещи бывает, ко­гда постовой не докладывает командиру о приближе­нии опасности?!» Валентин сначала растерялся не­много, смотрит на меня, хлопает глазами, а потом несмело так говорит: «Да какая же опасность? Они ведь не лозняком, а лесом шли, — я по голосам да по треску валежника это точно определил. Так мимо нас стороной и перли. А разбуди я вас, может, еще вскрикнул бы кто спросонья, ну и пиши пропало то­гда...» Ведь вот какой человек! Мне и самому стало ясно: действительно, разбуди он нас — мы спокойно не усидели бы, так или иначе себя обнаружили бы. И пришлось бы нам через реку вброд под огнем пере­бираться и уходить дальше по открытому полю... Да это что,— Шлыков махнул рукой, давая понять, что эпизод этот не столь уж значителен, — вы бы по­смотрели этого «лесного человека» на боевом деле. Нет, в Вальке я не ошибся — орел парень.

    • А были и боевые дела? Расскажи, — попросил я.

    • Вам спать, товарищ командир, пора бы,— ска­зал Шлыков, с улыбкой посмотрев на меня, — ведь у вас теперь столько забот прибавится. Завтра я вам весь свой отряд представлю — он тут, неподалеку, сто­ит. А о наших делах я вам письменный рапорт подам.

    • Так вы разве не все тут?

    • Из десантников все, кроме Библова, — его я всегда при отряде оставляю, когда отлучаюсь. А все­го в отряде двадцать восемь бойцов и три команди­ра, считая меня. У окруженцев командиром лейтенант Стрельников Трофим Алексеевич
    1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Приток партизан в наши отряды значительно усилилсяГ. Линьков война в тылу врага