• 4. Первый удар по врагу
  • 6. Отступление
  • 7. В поисках связи



  • страница5/20
    Дата14.01.2018
    Размер7.73 Mb.

    Приток партизан в наши отряды значительно усилилсяГ. Линьков война в тылу врага


    1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20
    . Ничего, боевой па­рень. Да и все другие у меня неплохие бойцы.

  • Со всячинкой у тебя, командир, бойцы,— сказал Захаров, подходя и присаживаясь к костру,— дисцип­лины не понимают. Вот сейчас ставлю одного на пост в лесу, а он спорит со мной: на опушку, говорит, давай...

    Грохнул такой хохот, что Захаров долго не мог произнести ни слова.

    • Да подождите вы... — повысив голос, заго­ворил он наконец. — Ведь вспомнил я — это Телегин, «лесной человек». Над ним еще в лагере все поте­шались.

    • Теперь потешаться, пожалуй, не будешь. Послушаика вот, что про него Саша рассказывает, — ска­зал я и обратился к радисту: — Как у вас рация, то­варищ Крындин, в порядке?

    — Рация в порядке, да ведь программы связи с Москвой нет, товарищ командир,—ответил тот.— Двухсторонней связи с Москвой установить никак невозможно. Правда, об этом мы еще помалкиваем в отряде. Ничего я Саше, кроме последних известий, дать не могу, а он, как командир, делает вид, что по­лучает по радио директивы.

    Я невольно рассмеялся. У Шлыкова действитель­но появилось нечто новое: он держался с достоинст­вом, как и подобало командиру, и о своих людях су­дил теперь исключительно по их боевым качествам.



    • Ну, расскажи, Саша, как на шоссейку ходили и как старосту судили,— предложил Крындин.

    • Да я что же, я разве отказываюсь? Только... после этого «отбой». Согласны, товарищ коман­дир? — смеясь, обратился ко мне Шлыков и, не ожи­дая моего ответа, начал рассказывать.

    • На вторую ночь мы пересекли шоссе Сенно — Коха нова и вошли в болотистый лес на реке Усвейке. Там соединились с окруженцами Стрельникова и простояли пять суток. Вот тогда я и придумал себе боевое задание. Рядом шоссе, большое движение ав­тотранспорта, а у нас тол, — как тут не испробо­вать свои силы? Взял я с собой Телегина и трина­дцать окруженцев со Стрельниковым. Когда начало смеркаться, вышли к шоссе. Местность — небольшие холмы, кустарники у самой дороги, противоположная сторона — открытое поле. Я приказал Трофиму Алек­сеевичу расположить бойцов для обстрела, а сам вместе с Телегиным направился на шоссе. Ну, зало­жили в мину пять килограммов толу. Не успел еще Валька приключить детонатор, как на холме, метров за восемьсот, засветились фары. Волнуюсь, говорю: «Скорее, Валька!» А он спокойно: «Ничего, успеем!» Автомашины не доехали до нас метров триста. «Го­тово!» — сказал Валька, и мы отбежали в сторону. Четыре грузовика с немцами двигались со стороны Сенно. Мина взорвалась под первым. В нем едва ли кто уцелел. Вторая машина наскочила на обломки первой и перевернулась. Две последние заскрипели тормозами. Мы открыли огонь по задним машинам. Кроме винтовок, у нас было два ручных пулемета и четыре автомата. Часть гитлеровцев успела залечь в кювет и открыла ответный огонь. Справа показались другие автомашины, и я приказал отходить... Вот и вся операция.

    • А потери?

    • У фашистов, как мы потом узнали, было чело­век сорок убитых и почти столько же оказалось ра­неных. А у нас было двое раненых. Обоих пришлось нести на руках. Пете Кольцову пуля попала в живот, и он на второй день скончался. В лесу и похоронили. Сплели венок из дубовых веток и положили ему на могилу. Второму перебило ногу разрывной. Его при­шлось оставить у лесника на хуторе. Поручили местным людям присматривать за раненым, достать медика­ментов.

    • Кто эти местные люди и можно ли им доверять?

    Шлыков немного замялся, потом ответил с застен­чивой улыбкой, словно извиняясь:

    • Я все покороче стараюсь рассказывать, товарищ командир, и не все договариваю. Мы тогда узнали, что за организованный нами взрыв на шоссе гитле­ровцы произвели расправу с местными жителями. В двух ближайших деревнях они расстреляли семь че­ловек и около тридцати увели с собой, Много колхоз­ников ушло прятаться в лес.

    К нам не пошли, видимо свой отряд организовать замышляют. Двое из них встречались со мной и Библовым, просили дать им боевое поручение. Я предло­жил им подорвать там мост один — небольшой, но важный.

    • Это хорошо, что вы связались с местным насе­лением, — сказал я. — Ну, а как вы расправились с предателем?

    • С предателем мужики сами разделались. А было дело так... Мы остановились у озера Селява. Леса там тоже знаменитые, и мы простояли там трое суток. Я послал группу бойцов в деревню на развед­ку. Заодно поручил раздобыть продукты для отряда. Хлопцы доставили продукты и рассказали, что жите­ли деревни просили убрать старосту, поставленного немцами. Служакой таким оказался, что никому житья не давал. Подобрал себе трех полицаев из бывших уголовников и давай хозяйничать. Троих сельских коммунистов по его доносу гитлеровцы расстре­ляли, и он, по слухам, готовил черные списки еще на большую группу активистов. Колхозники просили по­мочь... Я долго думал, как мне удобнее взять ста­росту вместе с полицаями. Дело было для меня новое. Вечером взял с собой десяток бойцов и направился в деревню. Нам повезло. Едва мои разведчики появи­лись в деревне, как им сообщили, что староста по ка­кому-то случаю с утра пьянствует с полицаями. Тут уж я, не раздумывая больше, прямо направился к не­му «в гости». Тихо пробрались во двор. Только суну­лись в сени, навстречу полицейский. Скрутили без шу­ма. Трое со мной ворвались в комнату. Одного из по­лицейских, схватившегося за кобуру, Яша Кулинич застрелил на месте. Старосту и другого полицейского связали и всех троих увели, а дом подожгли. В ту ночь из деревни с нами ушло в лес двенадцать человек, пять из них и теперь находятся в нашем отряде. Один здоровенный, усатый дядя, в колхозе бригадиром ра­ботал, как увидел старосту, взял его за шиворот и поднял, как котенка. «Ну, — говорит, — Иуда, расска­зывай, за сколько фашистам родину продал?!» С моего разрешения сами колхозники предателя и допрашивали, в протокол все записали. А потом бывшего кол­хозного бригадира судьей выбрали, заседателей на­значили. Этот суд и вынес приговор: повесить преда­теля советской родины на осине. И повесили.

    Шлыков замолчал. Свет догоравшего костра начи­нал бледнеть. Наступило утро — тихое, ясное. Слегка подмораживало. Бойцы, в разных позах сидевшие во­круг костра, поеживались от утреннего холодка. Заха­ров поднялся, — очевидно, снова наступило время менять караулы.

    • Ну, на сегодня хватит, — сказал я. — Отбой! Соснем немного, а потом. . .

    • А потом, товарищ командир, первым делом на­до бы навестить здешних партизан. Отряд Щербины тут совсем рядом стоит. Мы с ним вчера познакомились: он даже мне рассказывал, что его люди где-то вас, товарищ командир, встречали.

    — Рассказывал? — засмеялся я и подумал: «Инте­ресно, как встретит меня сам Щербина?»

    * * *


    В лесном лагере партизан нас приняли, как своих. Щербина, молодой широкоплечий чернобородый офи­цер, был весьма любезен, но было заметно, что ему очень и очень передо мной неловко. Он немедленно вернул мне оружие и часы и извинился за «ошибку» своих бойцов. А те ребята, что обобрали меня в тот злополучный вечер, убежали в лес, не будучи в силах смотреть мне в глаза. Трое из них и вовсе назад не вернулись, да и не место им было в отряде.

    4. Первый удар по врагу

    В конце октября наступило похолодание. Вязкие болота покрылись твердой коркой, и открытые лужи­цы заблестели чистым, прозрачным льдом. Там, где стояла вода, грязь, стало возможно проходить в ва­ленках, двигаться на лыжах. Легче стало совершать переходы на большие расстояния. Но теперь и про­тивнику ничто не мешало организовать на нас облаву с танкетками, легкими танками и автобронемашина­ми. Но так только казалось. Оккупанты не представ­ляли себе особенностей белорусских лесов и болот и не имели понятия о стойкости и упорстве нашего со­ветского человека. Русский человек в этой войне по­казал не только храбрость, находчивость и беззавет­ную преданность своей партии и великому Сталину. Вместе с этим он показал и невиданную в мире выносливость. Оккупантов больше, чем нас, пугало наступление суровой зимы.

    Уже выпал первый снег. А у нас еще не было ни запаса продовольствия, ни теплой одежды, ни земля­нок в лесу. Базироваться же в деревнях нельзя: люди мало обстреляны. Сражаться с противником в откры­том бою с такими средствами мы не могли.

    Вечером 25 октября я со всем отрядом вошел в хутор Нешково, к которому когда-то подходил с такой опаской и где едва не попал в руки кара­телей.

    Представьте себе огромную низменность, прости­рающуюся перед вами на десятки квадратных кило­метров, поросшую чахлыми сосенками, березняком, лозой. Кое-где на этой низине вкраплены песчаные островки, и на них бугрится лес. Растут там мачто­вые сосны, ели, огромные дубы и клены, встречаются рябины в несколько обхватов. У основания этих ги­гантов — кустарники крушины, ольшаника, лозняка.

    Помнится, в сорок втором году, ранней весной, у нас на одном из таких островков были лошади. Ко­гда еще не протаял окончательно грунт подо мхом, мы решили переправить наших коней на соседний боль­шой остров. По чистому моховому болоту хлопцы еха­ли на них верхами, а у самого острова на солнечном припеке грунт местами уже протаял. Одна из лоша­дей провалилась, и пока бойцы снимали с нее седло, у нее снаружи осталась только голова, а когда были срублены и поднесены слеги, то лошадь вся ушла в трясину. Только дикие кабаны и лоси проскакивают с одного острова на другой в любое время года без за­держки, по своим собственным тропам.

    В березинские болота «материк» врезался бесчис­ленными клиньями, полуостровками и возвышенностя­ми. На одном -из таких клиньев и размещался хутор Нешково. Три деревенские бревенчатые избы средних размеров и два сарая, обнесенные плотным забором,— вот и все постройки хутора. До прихода гитлеровцев здесь помещалось отделение правления Верезинского государственного заповедника и проживало четыре семьи сторожей. Во дворе ходило несколько приру­ченных лосей. Они привыкли к людям настолько, что кормились с рук, как коровы. Когда я подходил к это­му хутору с Васькой, то из леска с поленницы дров мы наблюдали, как эсэсовцы из карательного отряда в этом дворе развлекались с молодым лосем (два старых были уже вывезены ими на станцию железной дороги). Неподалеку от построек на песчаном островке хранились бурты картошки, предназначенной для подкормки диких свиней.

    Единственная узенькая грунтовая дорога связывала этот кордон с деревнями Терешки и Великая Река.

    Хотя мы заняли этот пункт без боя, «многочис­ленное» население не вышло к нам навстречу с хле­бом и солью, но гордость наших бойцов и команди­ров была не меньше, чем при занятии крупного стра­тегического пункта противника.

    В хуторе Нешково мы разместились для продол­жительного отдыха. Молва о нас шла впереди, и к нам со всех сторон прибывали люди с просьбой зачис­лить в отряд.

    Разведчики сообщили мне, что под самым хутором в лесу расположились бежавшие от немецкой распра­вы евреи и кое-кто из местных жителей. Прослышав о появлении сильного партизанского отряда, они, видимо, решили держаться к нам поближе. Было яс­но, что о нас в ближайшее время станет известно в гестапо и противник не замедлит выслать каратель­ную экспедицию. Меня это беспокоило. Большинство бойцов в отряде были необстрелянные люди, недо­статочно дисциплинированные. Оружие имелось, но плохо обстояло с боеприпасами. Пулеметы — а их у нас уже было пятнадцать ручных и один станковый— часто отказывали из-за негодных патронов.

    Мы начали усиленную подготовку к боевым дей­ствиям, Я решил прежде всего тщательно обследовать окрестности и с этой целью выехал с разведкой из Нешкова. Углубившись в лес, мы сразу же наткнулись на большой еврейский лагерь. Люди ютились в наспех оборудованных шалашах и землянках, оборванные, го­лодные: были здесь и беременные женщины, были старухи, старики и детишки. Все высыпали нам на­встречу. Они не знали, что мы не сможем их спасти, и ждали какого-то чуда. Хоть и тяжело было, но я сказал людям правду: у нас лишь небольшой подвиж­ной отряд, и семьям следовать за нами нельзя. Обе­щал прислать голодающему лагерю хлеба и мяса и посоветовал всем уходить на зиму дальше, в глубь ле­са. Со мною могли пойти только люди, способные но- бить оружие и готовые отдать жизнь на борьбу с вра­гом. Несколько мужчин присоединились к нашему от­ряду.


    • А знаете, товарищ начальник, — обратилась ко мне молодая женщина, до сих пор молча слушавшая наши разговоры, — здесь есть целый отряд, человек тридцать. У них командиром старший лейтенант Басманов, они бы вам наверняка пригодились. Хорошие ребята, боевые.

    Как я мечтал о встрече с Басмановым во время своих одиноких блужданий!

    • Что же, — ответил я, — скажите ему, коли встретите, что я хотел бы с ним повидаться.

    • Як нему схожу, нарочно схожу, — сказала женщина, — только вы потом меня с собой возьмите воевать. У меня с фашистами особые счеты есть. Возь­мете?

    • Возьму, — пообещал я и вспомнил свой разго­вор с Садовским: не все бежали в лес только спасать­ся, некоторые были готовы бить врага.

    Наутро Басманов был уже у меня. Мы договори­лись с ним, что он со своими людьми присоединится ко мне. Ближайшая наша задача — устройство зим­него лагеря. Решили, что основную базу мой отряд бу­дет строить в дремучем бору между Нешковом и Терешками, а Басманов со своими людьми близ озера Палик достроит свой зимний лагерь, и он будет слу­жить нам запасной базой. Стоял этот лагерь на островке, и добираться к нему можно было только на лодках. Там раненые и больные находились бы в большей безопасности. Там же в случае разгрома основной базы мог укрыться и весь отряд.

    Рассчитав с возможной точностью все сроки строи­тельных работ, мы расстались с Басмановым, усло­вившись о встрече через неделю.

    * * *

    Место для постройки базы мы выбрали по мед­вежьим следам, потому что медведь всегда роет бер­логу в самой глухой чащобе, подальше от человече­ского глаза. Бор был темный, густой, места высокие, для копки землянок удобные. В окрестных деревнях ребята добыли пилы и топоры, и работа закипела. В течение пяти дней были построены четыре землян­ки, баня и кухня, поставлены железные печки, засте­клены окна. Радисты установили на прием одну из трех уцелевших радиостанций, и мы начали слушать сводки Совинформбюро.



    Сводки не радовали. Они говорили о продвижении фашистов. Болью отдавалась в сердце знакомая фра­за: «После упорных боев наши войска оставили...» Гитлеровская пропаганда старалась вовсю. О взятии Москвы они сообщали три раза. Оккупанты расписы­вали будущие парады на Красной площади, торжества и награды «победителям». «Так как Москва сильно минирована, — вещал роскошный бархатный баритон на чистейшем русском языке, — то, но мнению Бер­лина, работы по окончательному занятию азиатской столицы следует развернуть по завершении полного окружения Москвы. Этот час недалек...» Я с досадой выключал приемник: не было сил слушать дальше наглое бахвальство врага.

    Зима в том году установилась рано. Снег лежал плотно. Морозы крепчали. Но теперь жильем мы бы­ли обеспечены, и наступление зимы нас больше не пугало. Надо было быстрее закалить людей в боевых схватках.

    Шоссе, соединявшее города Лепель и Борисов, проходило поблизости от нашей базы. Немецкие авто­колонны двигались по нему днем и ночью. Остано­вить движение по этой магистрали имело большое значение и для действий нашего отряда. Было реше­но подорвать мост через реку Эссу в деревне Годив- ля, в двенадцати километрах от города Лепеля. Мост этот был небольшой, всего тридцать восемь метров длины. Но глубокая и быстрая река Эсса с торфяни­стыми, заболоченными берегами исключала возмож­ность переправы вброд, а постройка нового моста представляла большие трудности.

    Положение с охраной моста нам было хорошо из­вестно. Девять человек гитлеровской охраны жили в отдельном домике, недалеко от моста, и вели настоль­ко беспечный образ жизни, что зачастую ложились спать, не выставляя часового на ночь.

    Такое поведение фашистских солдат объяснялось тем, что мост находился в самой деревне, а деревня охранялась местным предателем по фамилии Мисник.

    Завербованный гестапо, Мисник был назначен ста­ростой деревни. Он добился назначения в деревню небольшой команды немецких солдат. Но беспокоился он при этом не столько об охране моста, сколько о защите собственной персоны. Назначенному старшим команды ефрейтору он говорил: «Вы, господин офи­цер, можете спать спокойно. Об охране моста я сам побеспокоюсь, мне все равно деревню-то охранять на­до». Ефрейтор сначала слушал такие заверения бело­руса с недоверием и нес службу по всем правилам. Однако скоро убедился, что деревня ночью патрули­руется мужиками, и стал относиться к охране моста халатно.

    Выполняя задание коменданта по очистке района от неблагонадежных людей, Мисник старался вовсю: выдавал советских активистов не только своей, но и окружающих деревень. Бойцы-окруженцы, пробирав­шиеся на восток, огибали Годивлю на добрый деся­ток километров. Попасть на глаза этому негодяю бы­ло все равно, что попасть в руки гестапо. Одних он немедленно сдавал в комендатуру со своей характе­ристикой, других убивал сам в пути «при попытке к бегству».

    Мисника боялись. Еще больше боялся сам Мисник. Часть местных активистов гитлеровцы расстреляли, некоторых угнали на каторжные работы в Герма­нию, кое-кому удалось скрыться в лес. Оставшиеся мужчины подчинились Миснику, и он организовал с ними надежную охрану деревни. Выставляемые патру­ли он проверял сам и, боже упаси, если кто «прохло­пает» появление постороннего человека.

    В самогоне и продуктах для немецкой команды недостатка не было, а на всякий случай староста по­беспокоился и о телефонной связи с лепельским гар­низоном.

    Убедившись в своем благополучии, оккупанты перешли на санаторный режим.

    Поэтому вся сложность операции по уничтожению моста заключалась в том, чтобы незаметно подойти к дому Мисника и захватить его. Только после этого можно было прервать телефонную связь с Лепелем и приступить к ликвидации фашистской охраны и моста.

    Все эти данные нашей разведки и сообщения двух жителей деревни Годивля, находящихся в нашем от­ряде, были учтены, и план операции был продуман во всех деталях.

    Выполнение операции я поручил Александру Шлыкову. В состав группы были включены неизмен­ный спутник Шлыкова — Валентин Телегин, как луч­ший из минеров, житель деревни Годивля Степан Азаронок в качестве проводника и пятнадцать боевых ребят из десантников и окруженцев.

    Темной ночью Шлыков со своими людьми пере­брался через реку ниже деревни и подошел к ней со стороны Лепеля. Отряд разбился на три группы. Сте­пан Азаронок и с ним три бойца направились к дому старосты. Другая группа из трех бойцов во главе с Десантником Серпионовым пошла уничтожать теле­фонную связь с Лепелем. Она же должна была сле­дить за выходами из деревни и никого не пропускать в сторону города. Выждав немного, Шлыков с осталь­ными бойцами незаметно подошел к хате, в которой размещалась охрана моста.

    Пять гранат почти одновременно разорвались в помещении, где спали гитлеровцы. В ответ не разда­лось ни одного выстрела. Два бойца через проемы в окнах прыгнули в дымящуюся хату, осветили ее фо­нариком. Фашисты оказались в большинстве переби­тыми. Троих, очумевших от взрывов, пришлось при­стрелить из пистолетов.

    Покончив с охраной, Шлыков повел свою группу на мост. В это время подошли трое посланных к до­му старосты и доложили, что Миснику удалось бе­жать. Злая собака подняла такой свирепый лай, что всегда настороженный предатель, очевидно, почувствовал приблйжение опасности и поспешил скрыться. Это значительно осложняло операцию. Надо было торопиться.

    Телегин приступил к минированию свай, но сразу же обнаружилось, что толу на весь мост нехватит. Тогда бойцы бросились к расположенной поблизости смолокурне, и через каких-нибудь полчаса десяток бочек со смолой и скипидаром, приготовленных для отправки в Лепель, были расставлены на мосту. Те­легин, закончив минирование, начал подводить к боч­кам конец бикфордова шнура.

    Наконец все было закончено. Оставалось только чиркнуть спичку, и середина моста взлетит на воздух, а остальное докончит огонь. Но надо было дожидать­ся товарищей, выделенных для уничтожения телефон­ной связи. Если мост подорвать — им придется пере­бираться через реку вплавь. А они почему-то задер­живались.

    Шлыков нервничал. Больше Шлыкова был рас­строен своей неудачей Степан Азаронок. Предатель Мисник его перехитрил и успел скрыться. Это пред­вещало большие неприятности для многих из боль­шой семьи Азаронков, остававшихся в деревне. Сте­пан стоял в стороне, охладев ко всему, что происхо­дило вокруг него, мрачно посматривая через перила моста в черную воду реки.

    На дороге показались четыре человека.



    • Стой! Кто идет? — окрикнул их постовой.

    • Свои, — послышался знакомый голос.

    Шлыков бросился навстречу.

    • В чем дело? Почему вы так задержались? — спросил он у Серпионова.

    • Да вот, какой-то гражданин бежал обочиной дороги по направлению к Лепелю. Мы его задержали, как было приказано, а когда повели сюда, он пытался улизнуть. Еле поймали. Назвался Гредюшкой Игна­том. Говорит, что местный. Сбежал будто из немец­кого лагеря и обходил деревню, чтобы не напороть­ся на патрулей старосты...

    Бойцы обступили задержанного.

    - Степан! — окликнул Шлыков Азаронка, по-прежнему смявшем у перил на мосту. — Иди-ка сю­да. Ты вот этого гражданина Гредюшко не знаешь?

    • Кого? — нехотя отозвался Степан и, точно пьяный, покачиваясь, медленно зашагал к неизвест­ному. Бойцы, державшие за руки приведенного чело­века, почувствовали, как он вздрогнул, услышав голос Степана, и рванулся, чтобы вырваться, но они удер­жали его.

    Азаронок остановился, не доходя несколько шагов до задержанного, и на мгновение оцепенел. Винтовка выпала у него из рук, но в следующую секунду он прыгнул вперед, перескочив через винтовку, и судо­рожно вцепился в глотку опасному противнику.

    — А-а!.. Ми-ис-ни-ик!! — гортанным голосом про­хрипел он и, свалив свою жертву на землю, начал душить.

    Он был страшен в этот момент, этот простой и обычно нерасторопный пожилой колхозник. Когда четыре крепких бойца оторвали его от Мисника и оттащили в сторону, он не сразу пришел в себя от ярости.

    По просьбе всех бойцов Шлыков разрешил Сте­пану собственноручно убить предателя. Азаронок это выполнил прямо здесь же, на середине заминирован­ного моста.

    Когда семнадцать человек перешли мост и удали­лись метров на семьдесят, восемнадцатый чиркнул спичку. Бочки со скипидаром, расставленные на мо­сту, вспыхнули, зашипел бикфордов шнур. Убедив­шись, что все в порядке, Телегин побежал за товари­щами.

    Через минуту под охваченным пламенем мостом раздался взрыв. Труп предателя вместе с обломками свай темным силуэтом метнулся в воздухе.



    • Задание выполнено! Пошли! — сказал Шлыков и зашагал к лесу.

    Группа была уже за деревней Веленщина, когда от горящего моста послышалась стрельба из винтовок и автоматов. Это гитлеровцы, подъезжая к месту взрыва, открыли стрельбу по местам, в которых могли быть партизанские засады.

    Весь обратный путь Степан Азаронок шел в при­поднятом настроении и даже пытался насвистывать мотивы песен белорусской колхозной молодежи.

    Ребятам тоже было весело.



    • Ну как, доволен, дядя Степан, что с Мисником покончил? — спросил Телегин.

    • Знамо, доволен, милый! А то как же ты, сы­нок, думал? Ведь это пес бешеный, а не человек был. Он моего младшего брата выдал гестапо? Вы­дал! — задавал сам себе вопросы и сам же отвечал на них Азаронок. — Отца моего, древнего старика, избил? Избил! А ну-ка, если бы Мисник жив остался да узнал, что я на подрыве моста был? Да он бы тогда весь наш род истребил! А теперь что же? Теперь другое дело. Пока фашисты сами до всего до­знаются, глядь, и конец им придет.

    Когда группа вернулась в лагерь, я перед строем объявил благодарность Александру Шлыкову за ус­пешное выполнение боевого задания, поблагодарил Телегина за изобретательность и находчивость, пожал руку и поздравил с успехом и Степана Азаронка. Колхозник хотел, видимо, что-то сказать, но только махнул рукой и отошел на свое место. Отряд был в возбужденном, радостном настроении. На несколько недель мы прервали движение неприятельских войск между двумя городами, и это вызывало у людей чув­ство удовлетворения и гордости.

    Зарево над Годивлей полыхало всю ночь и было видно издалека. Теперь уже не приходилось сомне­ваться, что гестапо пришлет к нам «гостей». И хоть место у нас было дальнее и глухое, но «семейка» так разрослась, что ее ни в какой трущобе спрятать уже было нельзя. Каждый день для питания требовался хлеб и скот, каждый день шли к нам беглецы, окруженцы, крестьяне.

    Каждый день к десантникам прибывали все новые пополнения из лесов и деревень и просили зачислить их в отряд, и, как мы ни маскировались, на снегу оставались тропы, указывающие путь к лагерю.

    Здесь стоит рассказать о встрече с колхозным бригадиром Саннинского района, Витебской области, коммунистом Иваном Трофимовичем Рыжиком, с кото­рым мы потом очень подружились.



    • Иван Рыжик... Скрываюсь в лесу от немцев, — представился нам с Дубовым крестьянин лет сорока, среднего роста, улыбаясь одними умными серыми глазами. Широкие плечи, мускулистые руки, короткая развитая шея — говорили о большой физической си­ле, а резкие черты лица и острый, сосредоточенный взгляд — о волевом характере этого человека.

    • Что же вам немцы не дают жить в деревне? — спросил новичка Дубов.

    • Да как вам сказать? Они, может, и дадут жить тем, кто подчинится ихним фашистовским правилам, а только это такая же смерть, еще хуже... Они вот нашего предколхоза оставили на своем месте и под­писку от него взяли, чтобы, значит, работать на них. Но этот тоже им не пособник. Ему пока податься некуда, и о народе он беспокоится, чтобы деревня не пострадала... Посовещались наши коммунисты с ва­шими ребятами и решили — остаться ему пока. Дру­гое дело у меня. Два моих сына в армии, а старуха перед войной в Тамбов к дочке уехала. Один я, зна­чит, остался. Председатель-то сначала не пускал, а потом говорит: «Ну, иди, а то еще не выдержишь, задушишь у себя в хате фрица, спалят деревню, проклятые, и людей погубят... А народ пока еще не подготовлен». Ну, вот так и отбыл я из деревни. От ваших-то ребят я тогда отбился и все в оди­ночку промышлял, пока к вам дороги не нащупал... Вот и партийный билет у меня с собой, — добавил Рыжик.

    Дубов взял красную книжечку и начал вниматель­но перелистывать.

    Мы и раньше слышали о нем и после встречи за­числили его в «нестроевую». Так у нас называлась группа в полтора десятка людей, умудренных жизнен­ным опытом. Командиром группы был сержант Хари­тонов, а политруком — Дубов.

    Об этих людях следует рассказать.

    Самым старшим в этой группе был семидесятилет­ний дед Пахом, партизанский снайпер. Это был очень крепкий и выносливый старик, хитрый и ловкий воин, мастер на всякие «фокусы».

    Пахом Митрич вступил в кандидаты партии на второй день Великой Отечественной войны. Старый и опытный охотник, он в лес явился со своим дробовиком.

    Вначале над Пахомом многие смеялись:



    • Что же ты таскаешь свою «стрельбу»? Чай, фашисты-то не куропатки.

    Но дед терпеливо переносил насмешки и упорно не желал расставаться со своим дробовиком.

    • Винтовка-то хороша на поле, а не в лесу, да когда пуль сколько хочешь... А из моей больше как два раза не выпалишь, и промашки из нее быть не может. Ежели бекасу на лету сбиваешь, так как же в человека не попасть? — заспорил один раз Пахом Митрич с молодым бойцом в землянке.

    В словах старика много правды. Я слушал мол­ча. Но парень горячился. Он за свою трехлинейку го­тов был с дедом хоть на кулаки. А когда старый партизан загнал парня в тупик, то против Пахома вы­ступили другие.

    • Дробовик, Пахом Митрич, хорош, слов нет, — начал один с хитринкой, издалека. — Вот ежели, к примеру, застать гитлеровцев в бане... и выпугнуть их оттуда голышом... А ежели немец попадется в шубе да в очках, так и стрелять незачем — мех спортишь.

    Хлопцы дружно расхохотались.

    Пахом Митрич рассердился и вышел.

    На второй день он отпросился у своего командира на хутор, проведать земляка. А через два дня привел в лагерь двух пленных фашистов. На следующее ут­ро он с бойцом-шофером пригнал добытый в бою мо­тоцикл с прицепом. Дня через три он повел на дорогу пять автоматчиков и посадил их в засаду, сам сел поудобнее в сторонке.

    На этот раз попалась грузовая автомашина. Два гитлеровца ехали в кабине, третий сидел на ящиках в кузове. Шофер гнал машину с большой скоростью. Автоматчики не успели сделать и одного выстрела, как после дуплета, сделанного Митричем, машина по­летела в канаву. Первый выстрел картечью Пахом

    Митрич сделал по стеклу, осколками стекла и кар­течью вывело из строя шофера и сидевшего рядом ефрейтора, вторым выстрелом был смертельно ранен автоматчик, сидевший поверх груза.

    Так дед Пахом доказал, что наш советский патриот способен бить фашистских оккупантов даже дробови­ком. Пахома Митрича прозвали снайпером и никогда больше не предлагали ему сменить свою «стрельбу» на другое оружие.

    Самым молодым в группе «отцов» был командир этого подразделения, сержант Харитонов. Ему было тридцать лет. В подразделении насчитывалось восем­надцать человек, три подрывных пятерки и, как гово­рили, три человека на расход. Одну пятерку возглав­лял Рыжик, другую — сибиряк Ермил Боровиков, «волосатый», как его звали за пренебрежение к брит­ве, третью — дед Пахом.

    В отличие от других, эти группы вели общий счет сброшенных под откос гитлеровских эшелонов и за­хваченных трофеев. Подразделение использовалось на охране штаба и в целом составе никогда на боевые операции не отпускалось, но взаимная дружба и спло­ченность среди стариков была изумительно крепкой.

    5. Бой

    Через два дня после взрыва моста наш начпрод отправился в деревню Веленщина, собрал там не­сколько буханок хлеба и организовал выпечку на сле­дующий день. Об этом узнал старший полицейский Булай, проживавший в соседнем поселке Острова, и вызвал карателей из Лепеля. В деревню прибыли шестьдесят четыре до зубов вооруженных гестаповца, и наш парень едва успел унести ноги.

    Я решил не допускать эсэсовцев до базы, а окру­жить деревню и дать карателям бой на дорогах. От­ряд был разделен на три группы, которые и должны были занять три дороги, ведущие из Веленщины. С первой группой в двадцать два человека, вооружен­ной тремя пулеметами, выступил я сам.

    Чуть брезжил рассвет, когда мы вышли на доро­гу Веленщина — Годивля и заняли удобную позицию в густом мелком ельнике, клином выступавшем из непролазного болотистого леса к самой дороге. До восхода солнца оставалось минут пятьдесят. Я отдал команду. Дружно заработали лопаты, и, когда солнце отделилось от горизонта, мы уже лежали в тщатель­но отрытых и хорошо замаскированных окопах с пу­леметами в центре и на флангах. Мой старый това­рищ по лесным скитаниям, ленивый конь, прозван­ный бойцами «Немцем», стоял тут же на опушке, привязанный к дереву и укрытый частым кустар­ником.

    Было звонкое, морозное утро. Каждый звук разно­сился далеко в пространстве, и мы ясно различали да­же отдельные слова немцев, гомонивших в деревне. Возбужденные дружной работой и ожиданием, наши бойцы шопотом переговаривались в окопах.

    Однако время шло, а гитлеровцы на дороге не показывались; даже шум их голосов стал утихать. Мои люди начали мерзнуть и группками отползать в кусты — там они грелись, барахтаясь и толкая друг друга. Я Тоже начал сомневаться в успехе нашего предприятия. «Почему, — думал я, — каратели долж­ны поехать обязательно по этой дороге, а не по какой- либо другой? Да и вообще, есть ли им надобность выезжать из деревни?»



    • Товарищ командир, — словно угадывая мои мысли, прошептал в это время у меня за спиной Перевышко, — разрешите нам с Кривошеиным пойти и вызвать сюда карателей.

    • А как вы это сделаете?

    • А очень просто. Мы подойдем к концу деревни так, чтобы они нас заметили. Каратели безусловно пошлют за нами погоню, а мы станем удирать от них по этой дороге и наведем их прямо на засаду.

    • Хорошо, — согласился я, — только смотрите, поаккуратнее... А то они с вами расправятся, прежде чем вы сюда успеете добежать.

    • Ничего, товарищ командир, все будет сделано, как полагается...

    До конца деревни Велонщина от засады было меньше километра. На горке виднелись крайние хаты. От них было не более ста метров до опушки леса, вдоль которой проходила дорога. Перевышко и Кривошеии сняли с плеч автоматы, чтобы легче было убе­гать от преследователей, и направились в деревню. Все мы, притаившись в окопах, с напряженным вни­манием наблюдали за смельчаками.

    Вот они, пригнувшись вдоль изгороди, подобра­лись к крайней хате и, постояв немного, скрылись в ней. Я стал нервничать. К чему эта затея? Она могла кончиться захватом наших людей противником. Я вспомнил, что мне говорили о Перевышко: исклю­чительно смел, но мало дисциплинирован. Мысленно я еще и еще раз оценивал значение дисциплины. Ее нужно было поднимать всеми средствами, не останав­ливаясь ни перед чем.

    Вдруг что-то зачернело возле деревни, и на доро­ге показались фашистские велосипедисты. Они отъ­ехали около двухсот метров от деревни, когда из край­ней хаты выскочили Перевышко с Кривошеиным и бросились во всю мочь вслед за ними. Сбившись в группу, по два-три человека в ряд, велосипедисты представляли собой прекрасную мишень. Бойцы за­мерли в окопах. Мне хотелось проверить их выдерж­ку, и я приказал не стрелять без моего сигнала. Стоя на колене, я наблюдал из-за бруствера сквозь ветви кустов приближение не подозревавшего об опасности врага. Лишь бы не оглянулись случайно назад и не заметили бегущих позади... Тогда все пропало. План будет сорван.

    Вот эсэсовцы уже в сотне метров от меня. Поло­жив маузер на бруствер, я взял автомат: сейчас за­трепещут ваши подлые душонки! Вот офицер огром­ного роста, ехавший впереди группы, стал въезжать «на мушку». Я нажал спусковой крючок, раздалась очередь, и офицер отскочил от велосипеда, упал и закорчился на обочине дороги. Бойцы поддержали ме­ня плотным огнем. Эсэсовцы побросали машины и кину­лись врассыпную. Их настигали наши пули. Вот еще один каратель, зажимая руками правый бок, свалил­ся посреди поля. Третий истерически кричал где-то слева от дороги. Я целился в спину четвертого, когда кто-то, обхватив руками за плечи, с силой прижал ме­ня к земле. Оглянувшись, я увидел над собой взволно­ванное, залитое румянцем лицо Захарова, и в ту же секунду автоматная очередь прозвучала совсем ря­дом, и пули просвистели над головой. Захаров при­крыл меня собою, но и его не задело. Я выпрямился. Из-за сосны неподалеку выглядывал каратель и на­водил на меня автомат. Я дал очередь— гитлеровец упал, но, падая, он тоже успел дать короткую оче­редь, и пули просвистели высоко над окопом. Из ямы, куда свалился каратель, понеслись душераздирающие вопли.

    Перестрелка была в разгаре, но пулеметы молча­ли. Я пополз к одному, другому — устранить задерж­ку оказалось невозможным. Взглянул на яму, из ко­торой неслись крики подстреленного, оттуда тихо вы­двигался ствол автомата, как мордочка принюхиваю­щегося зверя. Я дал короткую очередь. Ствол автома­та исчез. Тронув за плечо лежавшего рядом пулемет­чика, я приказал:


    • Подползи, кинь гранату!

    • Нет их у меня, товарищ командир.

    • Возьми у меня в левом кармане,— сказал я, не спуская глаз с ямы за дорогой.

    Боец достал гранату и, пригнувшись, побежал через дорогу. Подбегая к яме, он выдернул кольцо. Одновременно прозвучал выстрел, и боец, падая на бок, бросил гранату. Она разорвалась вблизи, брыз­нув осколками. Пулеметчик дрогнул и вытянулся. Четверо фашистов вылезли из ямы, собираясь бро­ситься наутек. Я тщательно прицелился, очередь — и трое, корчась, заползали по земле.

    Но вот из деревни на помощь своим выбежало человек двадцать фашистов, с ходу стреляя из автома­тов. Гитлеровцы перегруппировались и начали пере­бегать дорогу от нас слева, стремясь отрезать нам путь к лесу.



    • Прицеливайся точнее и спускай не торопясь курок! — сказал я бойцу Шумакову, лежавшему слева и отличавшемуся снайперской стрельбой. — Начи­най с правофлангового!

    Прозвучал выстрел, фашист растянулся на поле.

    • Товарищ командир! Смотрите — руки поднима­ют,— обратился ко мне второй.

    Я присмотрелся. Два гитлеровца бежали с ручны­ми пулеметами, поднятыми над головой.

    • Видишь! — сказал я Шумакову, показывая на пулеметчиков.

    Он кивнул головой, не отрываясь от прорези при­цела.

    Перевышко и Кривошеин присоединились к нам. Я отдал приказ отходить в болото. Непрочный моло­дой ледок ломался под нашими худыми сапогами; отстреливаясь и ведя под руки раненого товарища, бойцы углублялись в чащу. Пули врагов настигали нас. Коротко вскрикнув, упал и замер, кусая губы, по­литрук Довбач. Бойцы подняли его на руки, но тут же провалились в болото. Он глухо застонал, и слезы полились из его словно побелевших от боли глаз. Мы отнесли товарища в сторону и спрятали в кустах.

    Внезапно фашисты перенесли огонь в сторону. Те­перь они били по моему бедному немцу, который в страхе метался в кустах: они приняли его, очевид­но, за группу прячущихся партизан. Перед нами от­крылась небольшая сухая полянка, я расположил часть бойцов за кочками и подготовил людей для обстрела гитлеровцев. Но дальше они не пошли. Забрав убитых и раненых, фашисты вернулись в де­ревню.

    Мы обогнули Веленщину болотом, вышли ко вто­рой нашей засаде и соединились с группой капитана Черкасова. Тут я построил людей и поблагодарил за храбрость трех отличившихся бойцов. Среди них бы­ли Захаров, Шлыков и Шумаков. Мне нечем было их наградить, и мы просто расцеловались перед строем.

    Я послал связного к третьей группе. Но едва ус­пел он скрыться из виду, как снова защелкали вы­стрелы, и мы увидели, что из-за холма выскочил че­ловек, а за ним гнались пятеро вооруженных. Я при­смотрелся — связной! — и бросился наперерез кара­телям вдоль опушки. За мной побежали бойцы. И в этот момент по опушке ударил миномет, застучали два автомата, пули запели вокруг наших голов. От­дал приказ залечь. Залегли, но внезапно сбоку от ме­ня Шумаков вскочил и бросился вперед. Я крикнул на него, он обернулся, выронил винтовку и стал мед­ленно падать. Лицо его бледнело с необычайной быст­ротой, словно с него смывали краску, губы синели. Я понял, что он убит наповал,

    Гитлеровцы под прикрытием огня отступили из Веленщины, увозя девять подвод, нагруженных ране­ными и трупами. Они отходили на Стайск не дорогой, а полупрогнившей греблей. Мы ликовали. Пусть фа­шистские мерзавцы испробуют партизанские тропы, перенося на себе повозки и раненых!

    Мы вошли в деревню, отбитую у противника. Это была победа. Горсточка партизан напала на хваленых головорезов фашистской армии, нанесла им пораже­ние и вынудила позорно бежать.


    • Получается, Григорий Матвеевич, получается!— кричал комиссар Кеймах, размахивая автоматом.

    Вокруг комиссара собрались бойцы и мирные жи­тели. Он выступил с краткой речью:

    • Вот видите, товарищи, враг не так уж силен. Два взвода отборных регулярных гитлеровских войск, вооруженных минометами и пулеметами, выбиты из населенного пункта примерно таким же количеством партизан. Врагу нанесен чувствительный урон...

    Дружные аплодисменты немногочисленной группы людей покрыли слова комиссара.

    • Вы подождите, товарищи. Это только начало... Сейчас не аплодировать, а воевать надо... Гитлеров­ская Германия насчитывает семьдесят миллионов, а вместе со своими фашистскими союзниками около двухсот миллионов. Но на нашей стороне симпатии всех честных людей мира. Под руководством великого Сталина мы боремся за демократию... за человеческую культуру, против фашистской коричне­вой чумы... И мы победим!

    Опять раздались аплодисменты. Но времени не было ни аплодировать, ни произносить речи. Лепель на­ходился всего в пятнадцати километрах. А там стояла дивизия войск противника с артиллерией и танками. Можно было ждать нападения каждую минуту.

    Жители деревни тоже ликовали. В первый раз ви­дели колхозники, чтобы фашистский карательный отряд, вооруженный пулеметами и минометами, бе­жал от партизан да еще с немалыми потерями.

    Когда мы вступили в Веленщину, Довбач уже был внесен в хату и лежал на постели. Он посмотрел на меня безразличным взглядом и зашептал что-то непонятное. Ни врача, ни фельдшера у нас не было, и я сам осмотрел его рану. Пуля вошла в живот и там осталась Я понял, что положение раненого безна­дежно, но все же спросил, хочет ли он, чтобы его от­везли в лагерь. Тень смерти прошла по его лицу. «Не надо, не надо, не трогайте», — зашептал он. Я попрощался с ним, прикоснувшись губами к пылаю­щему жаром лбу. Пора было уходить: с часу на час каратели могли вернуться с подкреплением. Преда­тели — староста и старшина — ушли вместе с эсэсов­цами, и ничто не грозило последним минутам умирав­шего политрука. Я попросил колхозников похоронить его как следует.

    * * *


    Взрыв моста в Годивле и особенно схватка с кара­телями в Веленщине не только окрылила наших лю­дей, но с молниеносной быстротой разнеслась по ок­рестным деревням и селам. К нам снова потянулись люди из лесов и деревень. Когда мы возвратились в свой лагерь, там оказался и Щербина с несколькими своими бойцами, пришедший поздравить нас с боевым успехом. С ним оказалось два человека из тех, кото­рые меня когда-то обезоружили. Им было совестно смотреть мне в глаза, и они держались поодаль. А Пашка, как я узнал потом, уже дружил с нашими бойцами. Он несколько раз приходил послушать свод­ку Совинформбюро по радио. И все искал случая из­виниться передо мной за свой проступок.

    Щербина высказал много лестного в наш адрес, однако влиться в наш отряд отказался, сказал: «по­думаю».

    Но мы и не настаивали. Желающих присоединить­ся к нам было хоть отбавляй, можно бы собрать ты­сячи в короткий срок. Но время было упущено, на­ступала зима. А мы не имели связи с центром, не по­лучали взрывчатки и боеприпасов. Я советовал од­ним— держаться до весны в деревнях, поддерживая с нами связь, другим — запастись продуктами и пере­базироваться в лес. Из состава тех и других мы по­полняли свой отряд в течение первой зимы, когда нам было это нужно.

    Добрую половину ночи мы не спали, пытаясь пред­усмотреть, что гитлеровцы предпримут против нас. В деревню Терешки перед рассветом прибыли новые отряды карательных войск. Надо было принимать меры, чтобы предупредить нападение противника на центральную базу. Часовой, стоявший на заставе поч­ти у самого выхода нашей тропы на дорогу, видел группу вооруженных гитлеровцев, подходивших к са­мой тропе и надломивших возле нее несколько моло­дых осинок. Каратели делали отметки!

    К утру я выслал две засады: одну, под командо­ванием капитана Черкасова, к памятному мне нешковскому мосту, — его не обойдешь и не объедешь, — другую, во главе с Брынским, на дорогу между Нешковом и Терешками.

    Еще не светало, как со стороны нешковского моста донесся отзвук очередей доброго десятка автоматов. По плотности огня я сразу определил, что это стре­ляли каратели. Вывод напрашивался сам собой: если фашисты решились ночью проникнуть в такое глухое место, значит их было очень много. Подтверждения не пришлось долго ждать. Прибежал связной от Брынского. Весь в поту от быстрого бега, он доложил, что из Терешек на Нешково движутся регулярные гитлеровские войска. В течение сорока минут по до­роге прошло свыше тысячи вооруженных солдат в форме, с полной выкладкой и шанцевым инструмен­том, с большим количеством пулеметов, минометов и батареей легких полевых орудий. Открывать по ним огонь Брынский не решился и просил моих указаний. Спустя десять минут прибыл связной от Черкасова и сообщил, что в 6 часов 10 минут хутор Нешково был занят большой немецкой воинской частью. Едва за­брезжило, как из Нешкова напрямую прибежали че­тыре человека из еврейского лагеря и предупредили, что район занят карателями.

    Я передал приказание в бой не ввязываться и отходить. У меня не было другого выхода, как уводить людей в болота.

    С рассветом гитлеровцы начали прочесывать лес вокруг хутора, Напали на еврейские шалаши. Часть людей бросилась по направлению к нашему лагерю. Каратели начали их преследовать, оглашая лес оче­редями своих автоматов. Стрельба перемещалась по направлению к нам. Оборонять лагерь было бессмыс­ленно, но даром оставлять врагу не хотелось даже и пустых землянок. Я приказал выставить группу бой­цов в засаду на подступах к лагерю, остальных от­водить в глубь болота. Здесь были больные и ране­ные, которых мы еще не успели отправить на базу Басманова.

    Шорох в лесу предательски выдавал людей, дви­гавшихся по почве, подернутой твердой морозной коркой. За ближайшими кустами послышался треск валежника. Бойцы привели в готовность гранаты и пулеметы. Но... меж кустов мелькнули две жен­ские фигуры, а затем послышался детский голос: «Мама!»


    • Стой! Кто? — крикнул командир взвода, постав­ленного в засаду.

    Перепуганные женщины шарахнулись в другую сторону, но в это время метрах в ста позади них раз­далось несколько очередей. Пули с визгом полетели над головами бойцов, сидевших в засаде.

    • Роза! — крикнул пожилой еврей Примас, ле­жавший в цепи.

    Женщины вместе с детьми бросились к засаде. Примас указал им, куда бежать, и они метнулись дальше за горку, к лагерю. Через несколько секунд из-за куста выскочил длин­ноногий гитлеровец и на мгновение остановился от неожиданной встречи с вооруженным противником. Сзади него, в кустах, показались головы в касках.

    • Огонь! — скомандовал командир взвода и, при­целившись, выстрелил в живот длинноногому.

    В кусты, через корчившегося на земле гитлеров­ца, полетели гранаты.

    Шквал ружейно-пулеметного огня врезался в гро­хот разрывов гранат и перекатистым эхом огласил окрестности. Ответный огонь немцев, напоровшихся на засаду, был не опасен. Часть преследователей бы­ла покалечена осколками гранат и срезана первыми очередями. Уцелевшие стреляли, уткнувши головы в корни кустов и деревьев. Но враги были не только впереди, они шли с флангов, охватывая полукольцом убегавших женщин и детей. Огонь, открытый засадой, указал им позицию партизан. С флангов затрещали пулеметы и автоматы, заухали гранатометы. На гор­ке, в двадцати метрах от партизан, лежали еще уце­левшие фашисты. Они сначала не поняли, кто бьет по ним, и открыли ответный огонь вправо и влево.



    • За мной! — подал команду командир партизан­ского взвода.

    Партизаны отошли и присоединились к своим.

    Отряд двинулся в болото, ломая двухсантиметро­вый свежий лед. А гитлеровцы продолжали все усили­вавшуюся перестрелку между собой, заглушая треск ломавшегося льда под ногами отходивших партизан.

    Часа через два мы выбрались на сухой остров. Я выслал на берег разведку.

    Из болота выходили люди. У некоторых на ногах были одни портянки, кое у кого валенки. Впрочем, и те, у которых были крепкие сапоги, промокли до пояса и от пробиравшего до костей холода стучали зубами. Пришлось разрешить развести небольшие костры, чтобы дать людям обогреться и обсушиться.

    Вернувшиеся через несколько часов разведчики доложили, что выходы из болота патрулируются фашистами.

    Начавшиеся обильные дожди повысили уровеньводы на болоте. Ледяная вода подчас доходила до пояса. Но плохо это тогда было для нас или хорошо — сказать трудно. Очень трудно было раненым бойцам, которые шли вместе с нами. Но зато была гарантия, что здесь враг преследовать нас не будет.

    Каратели, загнав нас в болота и закрыв нам выход к деревням, считали нас приговоренными к мучитель­ной и неминуемой смерти. Тогда они еще не знали, на что способен русский человек. Всякий другой, по­пав в такую обстановку, безусловно бы погиб, в луч­шем случае надолго бы вышел из строя. У нас это вынесли не только здоровые, но и больные.

    6. Отступление

    Как ни тягостно было, но я принял решение: рас­средоточить силы и частями пробиваться через бло­каду карателей. Было приказано разделить отряд на три части. Командиром одной я назначил капитана Черкасова, во главе другой поставил комиссара Кеймаха и поручил ему вывести своих людей на базу Басманова, остальных решил вести сам обратно в Ковалевические леса, к Московской Горе или Кажарам.

    Мы обнялись на прощанье. Черкасов шел со мной. Мы решили выступать немедленно, пока не сошло нервное напряжение у бойцов и они не начали ва­литься с ног от усталости. Быстро распределив бой­цов по отрядам, мы двинулись в путь. Кеймах предпо­чел переждать. Я снова повел отряд болотом на пе­ресечение дороги Нешково — Терешки.

    В густом мраке черного пасмурного вечера мы подошли к дороге, патрулируемой гитлеровцами. При­слушались. Невдалеке справа послышались прибли­жающиеся шаги и немецкий говор. Мы притаились. Фашисты поровнялись с нами, прошли дальше. Мы подвинулись к дороге вплотную. Снова — говор, шаги. Залегли. Мокрая одежда начинала обмерзать. До патрулей еще метров триста, а лежать дольше станови­лось невмоготу. Я приказал тихонько, рассыпным строем, переходить дорогу. Шел снежок. Он прикрывая вселегким своим по­крывалом, и трудно было разобрать, где грязь, где вода. Вода ледяная, но мы уже перестали чувствовать стужу, а итти по воде было легче, чем по грязи. Зато в грязи ногам было теплее. От усилий, которые дела­лись для того, чтобы вытащить ногу и тотчас снова ее погрузить по колено, вода, натекшая в сапоги, согре­валась, а от одежды начал валить пар.

    Часа через три болото сменилось низким, набух­шим водою лугом. Здесь ноги тонули в мягкой траве. Нам казалось, что под нами пушистый ковер.

    Время шло. Бледная луна начинала пробиваться сквозь тучи. Мы вышли на отлогий сухой скат, покры­тый густым ельником. Осмотрелись. Неподалеку тем­нели стога сена, кругом ни души. Я разрешил перета­щить сено в ельник и развести костры.

    У нас не было ни курева, ни еды, но люди хотели только одного — согреться и спать, спать. А я не мог спать, тревога за людей продолжала держать нервы в предельном напряжении. Я лежал у костра и смот­рел, как засыпал лагерь, как гасли костры и зажига­лись звезды. Я думал о Москве, о родине, о вожде, о том, сколько еще надо пройти болот, чтобы добраться до победы. Даже в такие страшно тяжелые моменты мы непоколебимо верили в победу. Отнять у нас завоеванное социалистической революцией — значило отнять жизнь.

    Над головой с отвратительным криком прошмыг­нул какой-то пернатый хищник. Потом потянул пред­рассветный ветер, звезды начали меркнуть, горизонт посветлел. Я повернулся другим боком к костру. Ря­дом лежал Захаров, по-детски сложив пухлые губы и тихонько посапывая. Он всегда старался быть вблизи меня, и я чувствовал его за собой каким-то особым, отцовским чувством, словно какую-то часть самого себя. Рядом с Захаровым — его неизменный дружок, совсем молодой, широкоплечий парень. Бойцы про­звали его за удаль «Чапаем». Лица ребят были изма­заны грязью, скорбные морщинки легли у губ, но и во сне эти лица цвели юностью.

    Я подумал: «Где-то там, на Большой земле, спит мой сын... Любимая, может, проснулась, охваченная тревогой за меня... Как хорошо, что они не видят нас,

    не знают наших бед и тягот...»

    * * *


    Погода смягчилась, и выпавший снежок снова рас­таял. Мы продолжали искать подходящее местечко, где бы обосноваться хоть на время — подсушиться, добыть продукты, накормить людей, передохнуть. Но в прилегающих деревнях были расквартированы вра­жеские части. Это уже не каратели: их слишком мно­го,— произошло что-то новое, о чем мы пока не зна­ли. Только на подходе к Ковалевическим лесам мы набрели на деревню, где не было противника.

    Жители Черной Лозы еще не видели партизан и вышли нам навстречу. Я дал на привал час двадцать минут. Хозяйки развели бойцов по домам. Тащили на стол все, что было в доме: хлеб, картошку, сало, мо­локо, и молча дивились аппетиту гостей. Бабы жалели нас, грязных, обросших, голодных.

    — Может быть, и мой дед где-нибудь так-то хо­дит. Чай, трудно тебе на старости лет? — сказала мне пожилая хозяйка.

    Который раз уже меня называли дедом, а ведь мне только сорок с небольшим!

    Часам к шести утра мы благополучно вступили в район Ковалевических лесов. У нас не было ни отстав­ших, ни больных: советский человек, борющийся на­смерть с врагом, обладает такой выносливостью, о ка­кой в мирной обстановке и мечтать невозможно.

    В ближайших деревнях гитлеровцев не оказалось, и я решил выбрать место для базирования в лесу не­подалеку от деревень Волотовка и Реутполе. Лес здесь был смешанный, поросший густыми зарослями. Не­смотря на близость населенных пунктов, в нем води­лись дикие козы, кабаны и даже медведи. Жители Волотовки и Реутполя редко посещали этот лесной мас­сив. Большую часть лета он был отрезан вязкой про­токой, залитой водой, и попасть сюда можно было только обходным путем через Ковалевичи, совершив путь в добрых два десятка километров. Но в одном месте эта протока была наполовину завалена ствола­ми деревьев, сваленных когда-то буреломом. Обследо­вав это место, мы притащили сюда еще несколько полусгнивших стволов и часть водкой поверхности перекрыли кладками, погруженными в воду. Удоб­ная переправа по стволам сваленных деревьев и по кладкам, скрытым под водой, исключала всякую возможность обнаружения нашей базы по следам. В лесу были возвышенности, позволявшие рыть зем­лянки.

    Я разделил отряд на две части. Одну, во главе с Черкасовым, направил к деревне Липовец, где была наша вторая группа народного ополчения, а человек пятьдесят отборных людей оставил с собой для актив­ных действий. На связь к Басманову еще утром вы­шла пятерка бойцов во главе с Захаровым; разумеет­ся, и Чапай не отстал от дружка. Распределив между людьми задания по устройству лагеря, снабжению и разведке, сам я с небольшой группой бойцов напра­вился в район Сорочино — Кушнеревка для проверки работы подпольщиков на местах и завязывания новых связей. В Московской Горе меня ожидал тяжелый удар.


    • Не ходите в Кажары, — предупредил Ермако­вич, — там гестаповцы шарят. Зайцева, председателя колхоза, убили.

    • Как убили? — У меня было такое ощущение, точно кто-то внезапно ударил меня.

    • Да так... Это они для отвода глаз «расследу­ют». Подослали тут подлеца одного из Пасынков, они застрелил человека ночью через окно. И дочку его пятилетнюю, может знали, тоже убили.

    Я стиснул зубы и молча поборол волнение.

    • Что еще? — спросил я, видя подавленное со­стояние своего собеседника.

    Ермакович рассказал, что в Чашниковском райо­не разместилась целая дивизия, пришедшая с фронта, что все деревни за Кажарами будто бы заняты гитле­ровцами.

    Обстановка усложнялась. Попрощавшись с Ермаковичем, я пошел дальше, к Сорочину, чтобы прове­рить полученные сведения. Но уже в первой деревне председатель колхоза сообщил мне, что его в Гилях чуть не задержали вражеские посты.



    • Кругом гитлеровцев полно, стоят в каждой деревне.

    Дальше итти было незачем. Я вернулся в лагерь.

    Первый, кого я увидел, спустившись в землянку, был один из пятерки, высланной на связь к комиссару под командой Захарова.



    • Ты что тут? — спросил я его, и сердце у меня дрогнуло от нехороших предчувствий.

    • Не прошел, возвернулся, — ответил боец.

    • А Захаров?

    • Убитый он, и Чапай убитый. — Парень словно нехотя встал, и я заметил у него перебинтованную ру­ку под шинелью внакидку. — Двое-то новеньких не захотели с нами итти. Они еще около Волотовки сгова­ривались: пойдем, мол, в деревню, чего, мол, по ле­сам-то лазить. Ну, а тут возле моста через Эссу напо­ролись мы на засаду. Они сразу в кусты и ходу. Мы залегли, стреляем. Чапая в живот ранили, Захарова— в обе ноги. А меня вот —в правую руку. Чапай упал, да и просит: пристрелите, мол, меня, чтобы не измы­вались они надо мной. Захаров-то, хоть и раненый, скатился на лед и начал отстреливаться, а я без руки! Гитлеровцы осмелели, стали к берегу подбираться. «Рус, сдавайсь!» — кричат. Захаров патроны-то рас­стрелял, одной пулей Чапая добил, а последнюю — себе... Убил он, Захаров-то, двоих, одного офи­цера. ,

    • Ну, ладно, проверю, сядь, — я прошел в свой угол и лег, подавленный всем, что услышал за день.

    Я вспомнил Захарова. Стройный, красивый, голубоглазый, сильный, ловкий, дисциплинированный, смелый. Как он плакал, обнимая меня при нашей встрече, и говорил: «Теперь не пропадем!..» Вот уже и нет его. Герой был и умер героем. Расстреливая по­следний автоматный диск в гитлеровцев, он кричал: «Все равно, гады, мы разобьем вас и выбросим с на­шей земли...» Сколько еще погибнет? И Зайцев встал передо мной как живой. Я долго горевал, не в силах примириться с тяжелой утратой.

    Своим ординарцем я назначил Сашу Волкова. Он был так же молод, прямодушен и чист. Как-то подо­шел он ко мне в самую тяжелую минуту на походе и, застенчиво улыбнувшись, сказал:

    — А знаете, товарищ командир, сегодня мой день рождения — девятнадцать исполнилось. Теперь меня мама вспоминает: где, мол, он? живой ли? Вер­но ведь?

    Я поздравил его, обнял и поцеловал. Мне тоже стало легче от этих слов. Он чем-то напоминал мне родного сына.

    На поиски части отряда, ушедшей с комиссаром, я направил Библова и Серпионова. Район был пере­полнен карателями, но связь нужно было восстановить во что бы то ни стало. С комиссаром ушли прекрас­ные люди — Валентин Телегин с товарищами, отваж­ные, но слишком юные. Не имея достаточного опыта, они могли стать легкой добычей карателей. Комисса­ра нужно было разыскать и вывести людей в более безопасные лесные массивы.

    Днем я выслал разведку в Ковалевичи. Деревня оказалась занятой гитлеровцами. Они обстреляли на­ших людей и преследовали их вплоть до тропы в ла­герь. Положение для нас с каждым днем становилось все более угрожающим. Это было пятого или шестого ноября сорок первого года. Гитлеровцы тогда уже по­чувствовали, какой урон мы можем нанести им с ты­ла, поэтому они твердо решили с нами покончить, как только выпадет первый снежок. Мы ожидали их из Ковалевичей, а они подошли со стороны Красавщины, в сопровождении полицейских.

    На следующий день каратели подошли к самому лагерю. Я вывел отряд из землянок, когда передовые разведчики-немцы показались в ближайшем кустар­нике. Обходя лагерь зарослями, мы слышали, как они бьют по нашим пустым землянкам из автоматов. Ухо­дить нам было некуда, и я водил бойцов вокруг по­кинутых землянок, стремясь запутать следы. Был еще путь на Липовед, но я не хотел наводить врага на базу Черкасова. Метрах в двухстах от лагеря, у под­ножья небольшой горушки, мы залегли и стали слу­шать, как смеются и гогочут фашистские молодчики, хозяйничая в наших землянках. «Вероятно, они сфото­графировали нашу покинутую базу», — подумал я и при мысли о том, что эти фотографии будут помеще­ны в их мерзких листках как доказательство «блестя­щих успехов» в борьбе с партизанами, стиснул зубы и дал себе слово как можно скорее показать на деле, что мы живы и продолжаем действовать. Еще когда мы строили свои землянки — знали, что жить в них мы можем до тех пор, пока не обнаружат нас фаши­сты. Обида была не в том, что мы оставили теплый угол, вышли полураздетые на мороз под открытое небо, — обида горькая и злая раздирала сердце по­тому, что враг не был наказан.

    Но вот раздался треск, и высокий столб пламени поднялся над кустарником. Это каратели подожгли на­ши землянки. Затем раздалась команда: «Форвертс!» и немцы двинулись нас преследовать. Я приказал не­скольким бойцам занять ямы от выкорчеванных пней в низине и обстреливать карателей, как только они покажутся, а основное ядро отряда отвел метров на двести дальше.

    Прошло минут десять. Вот трое самых прытких из карателей выскочили на высотку. Один из них держал на сворке собаку. Залп — двое фашистов, мертвые, ткнулись в снег, третий выпустил сворку и, вопя, за­ползал, пачкая снег и тщетно силясь подняться. Пес с визгом кинулся прочь. Мои бойцы выскочили из ям и перебежали к нам. Застучали автоматы, рой пуль запел в воздухе, но враги больше не показывались из-за бугра. Прыть у них исчезла. Двоим карателям мы уже выдали деревянные кресты за их «подвиги». На душе у меня стало легче. Ребята тоже повеселели. Я тихонько поднял людей и повел их в глубь леса.

    С полкилометра мы шли, даже не оглядываясь, потом я выбрал подходящее местечко и снова устроил засаду. Залегли. Карателей не было слышно, но мо­роз крепчал. Одежда наша не годилась для засад, и холод пробирал нас до костей.

    Солнце уже садилось, когда вновь загремели выстрелы. Однако гитлеровцы не рисковали показы­ваться. Стреляли наугад, ориентируясь на собачий нос. Впрочем, уцелевший пес стал тоже осторожней. Он делал стойку издалека и при первом же выстреле с нашей стороны быстро удирал обратно.

    Темнело. Фашисты ушли. Но наутро они могли вернуться в удесятеренном количестве и попытаться окружить нас. Поэтому за ночь нам надо было уйти на такое расстояние, чтобы они не могли его покрыть и за несколько коротких зимних дней. Нужно было также предупредить комиссара и Черкасова о том, что произошло. Я не сомневался, что гитлеровцы раструбят по всей округе об «уничтожении крупного отряда партизан», а это могло внести дезорганизацию в работу наших людей.

    Тщательно продумав маршруты, я поедал двух товарищей в Липовец, чтобы они известили Черкасо­ва через группу народного ополчения, а одного бойца, который уже поморозил ноги в худых сапогах, отослал в Московскую Гору к Ермаковичу, Мы распрощались. Но прежде чем выйти на путь к Ольховому, куда я решил выводить людей, я около шести часов петлял с ними вокруг деревень Реутполе, Воблочье и Волотовка, как петляет старый заяц-русак, стремясь сбить с толку охотника, Это было с пятого на шестое ноября, самое тяжелое время для нас в тылу фа­шистских оккупантов,

    В полночь, утомленные шестичасовым лазаньем по чащобе, мы вышли на дорогу к мосту через Эссу. Мороз забирал все сильнее, и луна стояла высоко в небе, окруженная сияющим кольцом. В ее свете мы увидели тела Захарова и Чапая. Захаров выше колен вмерз в реку. Чапай лежал на берегу, широко разбро­сав руки. Видно было, что они не дались живыми врагу. Нам нечем было вырыть им могилу, да и нель­зя было задерживаться: у моста могла быть засада. Молча, без команды, все, как один, мы обнажили го­ловы у их тел. Может быть, мне, как командиру, следовало что-то сказать в эту минуту прощания с боевыми товарищами, но слезы стояли в моих глазах и острая спазма сдавила горло. Молча надел шапку и тронулся в путь. Бойцы последовали моему при­меру...

    Мост перешли благополучно. Немецкий пост, оче­видно, не выдержал двадцатиградусного мороза и ушел ночевать в ближайшую деревню. К рассвету мы вышли в когда-то непроходимое болото между Терешками и Островами; теперь, скованное льдом, оно было очень удобно для передвижения. Однако люди едва не падали от усталости, и даже наиболее крепкие бойцы начали надоедать вопросами, долго ли нам осталось итти. А я и сам не знал, что нас ожидало впереди и где нам удастся передохнуть. Нельзя было расслаблять волю людей ложными обещаниями, по­этому я резко отвечал, что итти будем столько, сколько потребуется.

    Неподалеку от Стайска остановил отряд и выслал людей посмотреть, нет ли чего на плетне у дома Жерносеков. Бойцы вернулись и сказали, что ничего особенного нет, только торчит на колу большая гли­няная крынка (нашли, мол, время сушить!). Значит, надо было итти дальше. Это был условный знак: в деревне немцы. Теперь вся надежда была на Кулундука. У него, в Красной Луке, если там не было кара­телей, можно было поесть и обогреться. Я осторожно вышел на дорогу, идущую от Стайска на Красную Луку. На ней ничего подозрительного не замечалось. Следы полозьев указывали, что кто-то дня два назад проехал из Красной Луки на Стайск. Отпечатки лап двух собак, бежавших сбоку повозки, выдавали пут­ника: это мог быть только Кулундук. Но почему же нет обратного следа? Как мог так долго отсутство­вать хозяин в такое тревожное время?

    Подошли к хутору. Сразу все стало ясно. Обе семьи выселились отсюда и вывезли все имущество. Дом стоял без окон, такой же промерзший, как и все вокруг. Очевидно, Андрей вывозил отсюда остатки вещей и сена.

    Надежда найти у Кулундука теплый приют для передышки не оправдалась. Топить хату без окон и дверей бесполезно. Но не все еще было потеряно. В сторонке стояла маленькая прокопченная баня. Мы набились в нее, затопили. Через час в ней стало дымно и тепло. Было уже три часа дня, а мы более суток ничего не ели, совершая свой непрерывный переход.

    Отогревшись, бойцы пустились на поиски съестно­го. Одному из них удалось набрать с полведра мерзлой мелкой картошки. Ее немедленно начали печь. Я разрешил достать меду в одном из оставлен­ных Андреем ульев. На обед каждому из бойцов досталось несколько картофелин величиной с грецкий орех и кусочек сотового меда. Картофелины прогло­тили мигом, но душистый тягучий воск жевали долго, выжимая из него мед.

    К вечеру я послал несколько человек в Терешки за продуктами и инструментом для постройки земля­нок. Наутро бойцы пригнали корову, принесли ведро, несколько ложек, три буханки хлеба, соль, с пуд картошки, три лопатки, пилу, два топора, лом для постройки землянки.

    Какова же была моя досада, когда я узнал, что бойцы не выполнили моего приказа и взяли все это в Островах, под носом лютого нашего врага — стар­шего полицейского Булая! Нужно было не только немедленно уходить, но и тщательно замести следы. Обернули корове тряпками копыта, себе подвязали к подошвам дощечки и пошли цепочкой по дорожке, след в след, гоня перед собой корову, в направлении на Ольховый. Отпечатки, которые мы оставляли на дороге, походили на след саней, запряженных лошадью.

    Не дойдя до хутора, я свернул по санному следу и, пройдя километра два замерзшим болотом, вывел людей на старую усадьбу Жерносеков, расположен­ную в дремучем лесу на замечательно красивом, уеди­ненном островке.

    Сварили хороший обед, пообедали плотно. Люди начали было укладываться на снегу и засыпать, но мороз был градусов двадцать — отдыхать под откры­тым небом было рискованно. Я поднял людей, взял в руки лопату, и мы приступили к рытью котлована. Работали с молчаливым ожесточением. Лом и лопаты стучали по ледяному грунту, с сухим шорохом падали комья мерзлой земли, отрывисто и громко дышали люди, пар валил от разгоряченных тел. Отдых я разрешил только на два часа в полночь, когда котло­ван был готов и обложен деревом. К 14 часам сле­дующего дня землянка была полностью отстроена, и все, кроме часовых, заснули на нарах мертвым сном.

    Наши меры предосторожности оказались не на­прасными. На другой день после нашего ухода из Красной Луки Булай привел туда гитлеровцев. Они сожгли баню, в которой обнаружили признаки нашей стоянки, и долго рыскали по окрестностям, стараясь отыскать наши следы.

    Мы прибыли на свою новую базу «Красный Борок» и благополучно переждали здесь до конца ноября, когда гитлеровцы из Чашниковского и Лепельского районов вновь выехали на восточный фронт, оставив в некоторых деревнях лишь небольшие гар­низоны.

    Мы ощущали силу первого контрудара, нанесен­ного оккупантам на центральном фронте, по поведе­нию противника в его тылу. Это крепило в нас веру и вселяло бодрость. Однако нельзя было и дальше сражаться с противником кустарным способом. Необ­ходимо было связаться с Москвой, получить инструк­ции, оружие, взрывчатку, и я послал группу бойцов- спортсменов во главе с начальником штаба капитаном Архиповым на переход линии фронта. Как мне ни жалко было расставаться с этим дисциплинированным и прекрасно подготовленным офицером, но задача была исключительно ответственной и весьма трудной. Простреленная нога капитана зажила, а он был до войны рекордсменом лыжного спорта.

    Мы подробно договорились о том, как меня капи­тан должен известить о благополучном переходе линии фронта и какие я должен развести сигналы для встречи самолета.

    Пасмурным зимним днем, — кажется, это было первого или второго декабря,— во второй половине дня начался сильный снегопад. Крупные мохнатые белые хлопья затрепыхались в воздухе непроницаемой заве­сой, Три лыжника один за другим скрылись в снеж­ной мути. Все ли мы сделали для обеспечения их успеха? — думал я. Кажется все. Я отдал капитану последний экземпляр имевшейся у меня стратегической карты. В мешках у лыжников было сало, сухари, даже сахар, который мы перед этим захватили у полициантов. До фронта по прямой триста пятьдесят — четыреста километров. Наши лыжники снабжены всем необходимым на восемнадцать — двадцать дней. Все остальное зависело от капитана и его людей.

    Я в эту ночь не спал, продумывая все мельчайшие детали перехода. Мне представлялась линия фронта, сплошная и прерывистая. Передовые заставы, патру­ли, секреты и дозоры, первые и вторые эшелоны войск. Все ли я рассказал хлопцам? Ведь от выполне­ния этой задачи зависит, сможем ли мы сделать то, зачем нас партия послала в тыл оккупантов.

    Прошло положенное время — капитан не давал о себе знать. Все можно было вообразить и предста­вить, сидя у партизанского костра. Одно трудно укла­дывалось в мыслях — что никогда-никогда уже не встретишь живыми этих жизнерадостных спортсменов, преданных патриотов своей отчизны.

    Спустя двадцать суток после ухода группы мы стали каждую ночь жечь костры, давая условный сигнал ожидаемым самолетам. Но только моторы фашистских бомбовозов урчали в морозном воздухе. Потеряв всякую надежду, я направил через фронт одну за другой еще две группы, но и эти пропали, точно в воду канули. А над нашими кострами неиз­менно летали только самолеты противника.

    В нашем отряде осталась горстка москвичей. Сво­им заместителем по политической части я назначил Дубова. Этот человек мне был так близок, что с ним я значительно легче переносил и утрату друзей, и страшные холода первой военной зимы.

    Москвичи-десантники показали себя на деле, и на­селение, почувствовав, что такие люди не подведут, всюду готово было итти за нами.

    В те дни смертью храбрых погибли Федор Волков, Добрынин, Говорков и другие. До последней капли крови отбивался радист Крындин.

    Стойкость, упорство отважных десантников подни­мали их авторитет среди населения и наводили страх на эсэсовских головорезов.

    Наши схватки с врагом совпали с первым сокру­шительным ударом по фашистским дивизиям под Мо­сквой. Молодой москвич Захаров словно перекликался с бойцами Красной Армии, громившими врага на под­ступах к столице.

    Этот отважный сын Ленинского комсомола и комму­нистической партии знал, что ему осталось жить считан­ные секунды. Он, полулежа в ледяной воде реки Эссы с простреленными ногами, оставил два патрона, для себя и для дружка Чапая. Он не хотел погибнуть от руки врага. Он уже подводил дуло пистолета к виску... И вот в такой момент человек верил в бес­смертие свое и своего народа, бросая врагу и смерти вызов: «Мы победим...».

    «Мы» для Николая Захарова была Советская Рос­сия, ее славный патриотический народ.

    Такие не умирают, а отдают жизнь и кровь на благо своего и грядущих поколений, Их имена вой­дут в века, как воплощение доблести и отваги.

    В конце октября к нашему отряду присоединился капитан Черкасов Василий Алексеевич, член партии, москвич. В первые дни войны он попал в окружение с небольшой группой бойцов, отбивался до последнего патрона и затем, когда стало темно, скрылся в лесу, сохранив при себе оружие, партбилет, документы. Этот человек производил хорошее впечатление своей откро­венностью и прямотой. С такими людьми спокойно чувствуешь себя в бою и меньше зябнешь пол откры­тым небом.

    Тогда же с группой Шлыкова к отряду присоеди­нились младший лейтенант Стрельников и член пар­тии Гоголев. С группой комиссара прибыл мастер среднеазиатской угольной шахты Цыганов Анатолий, чкаловский колхозник Ваня Батурин, работник МВД Александров, москвич Кривошеин и другие.

    Так возмещались тяжелые потери нашего отря­да. Росло количество, росло и качество сплоченного ядра.

    7. В поисках связи

    Прошло больше месяца, как мы расстались с ко­миссаром. Люди, ушедшие с ним, пропали бесследно. Посланные вслед за Библовым и Серпионовым на по­иски бойцы также не вернулись. Нужно было отправ­лять новую, более надежную группу, чтобы разыскать следы товарищей и установить с ними связь. Мой вы­бор пал на Шлыкова. Задача была ответственной. Ближайшие к нам деревни Холопинического района все еще были заполнены карателями. На дорогах и опушках леса они устраивали засады. Безопасно мож­но было итти только по топким местам. Расстояние в пятьдесят — семьдесят километров болотом, покрытым тонким льдом, являлось серьезной преградой. А связь восстановить нужно было во что бы то ни стало.

    При выполнении этого задания пали смертью храб­рых Николай Захаров и Чапай, пропали без вести Библов, Серпионов и еще три товарища. Шлыков по­просился на связь сам. Да и кому же другому, как не ему, нужно было добиваться выполнения этой задачи, если в той части отряда был его боевой друг, ставший общим любимцем отряда, Валя Телегин!

    С пятью бойцами Шлыков тронулся в путь ранним солнечным ноябрьским утром, когда кроны деревьев и пожелтевшие заросли лесных полянок еще поблес­кивали серебристым инеем. Друзья-бойцы и команди­ры, попрощавшись, смотрели вслед уходящим с чув­ством надежды и опасения. «Вернутся ли эти?» — ду­мали провожающие.

    Шлыков прекрасно понимал, что преимущество на стороне противника, сидящего в засадах. Он вел сво­их людей в полной боевой готовности. Всюду, где можно было ожидать засады, он показывался на тро­пе или дорожке, на видном месте сворачивал в одну сторону, а скрытно менял направление и обходил по­дозрительные места там, где враг не ожидал.

    Три бойца беспрекословно выполняли все указания Шлыкова, четвертый время от времени вставлял свои замечания, намекая на излишнюю осторожность. Сер­жант Чупраков прибыл в отряд из числа окружение. Он очень много говорил о своих боевых подвигах в армии, и этим околотил себе авторитет у доверчивой часта товарищей, Шлыков решил проверить геройство этого воина на конкретном деле и взял его с собой. Взял и уже чувствовал, что ошибся, но исправлять ошибку было поздно.

    Деревня Терешки была очень хорошо знакома не­которым бойцам этой группы. Здесь у них было нема­ло знакомых мужчин и женщин.

    Группа подошла вплотную к крайним от леса ха­там. До избы тетки Авдотьи рукой подать.

    Спокойный дымок вертикально поднимался из тру­бы, пахло сухой смолистой сосной. Бойцы ощутили во рту вкус горячей картошки и свежевыпеченного ржа­ного хлеба.

    Но улица, несмотря на ясный солнечный день, бы­ла подозрительно пуста. На ней не видно было ни взрослых, ни ребят.

    Сдерживая разыгравшиеся аппетиты ребят, Шлы­ков замаскировался и решил внимательно понаблю­дать за улицей.


    • Ну, чего же лежать-то? Разве не видно, что в деревне никого нет? Если бы были, то по улице ходи­ли бы патрули, а то во всей деревне не видно ни ду­ши,— нарушив молчание, сказал Чупраков.

    • Вот это-то и подозрительно,— спокойно ответил Шлыков.

    • Да чего тут подозрительного?.. Если боитесь, так разрешите мне зайти и разведать, — не унимался сержант.

    Шлыков недружелюбно посмотрел на Чупракова, промолчал, но у сержанта нехватало выдержки и дис­циплины.

    • В труса, что ли, играть решили? — провор­чал он,

    • Ну что же, если нехватает терпения, так иди, разведай,— сдержанно проговорил Шлыков и тоном приказания добавил:— Только дальше крайней хаты не ходи и поосторожней!.. В случае чего мы прикроем огнем.

    Чупраков встал, закинул на плечо винтовку, в пра­вую руку взял наган и прямо через кусты вышел «а деревенскую улицу.

    Но что это?.. Вместо выполнения указания коман­дира он зашагал мимо крайней хаты, вдоль улицы. Кричать ему было уже поздно, да и незачем. Все не­обходимое было сказано.

    В хате тетки Авдотьи скрипнула дверь, и на улицу не спеша вышло шесть гитлеровцев. Они были без головных уборов, некоторые без оружия. Но Чупра­ков продолжал итти в глубь деревни, не оглядываясь. А позади него улица заполнялась фашистами.

    Вот. он уже отошел на добрую сотню метров от крайней хаты. Один из солдат противника крикнул что-то другому. Чупраков оглянулся...

    Бежать было некуда. Сержант завертелся на ме­сте, а гитлеровцы, подходя к нему с разных сторон, тодняли громкий хохот.

    Подобные поступки не имеют ничего общего с геройством. Это ненужное и вредное бахвальство обычно выгодно только врагу. На этот раз оно только случайно оказалось роковым для многих оккупантов.

    Сержант вскинул револьвер, намереваясь выстре­лить в одного из ближайших гитлеровцев, но выстрел вражеского офицера опередил его. Раненный, по всей вероятности, в ногу, сержант повалился на правый бок, не сделав ни одного выстрела. Вначале было видно, как он барахтался, пытаясь подняться, затем громко гоготавшие гитлеровцы окружили его со всех сторон, закрыв своими спинами.

    Толпа вражеских солдат быстро росла. С обоих концов деревни подбегали любопытные и лезли в об­щую кучу взглянуть на подстреленного партизана.



    • Огонь! — тихо скомандовал Шлыков.

    Два. автомата и.две винтовки, заглушая гвалт на улице, одновременно ударили но толпе гитлеровцев,

    В толпе началась давка. Одни валились от пуль, другие, сбивая друг друга, бросились по хатам за оружием. Около двух десятков фашистов закорчились на месте, рядом с Чупраковым.

    Через минуту раздались отдельные выстрелы из деревни. Огонь быстро нарастал. Четверка бойцов стала отходить в глубь леса, сопровождаемая свистом пуль, цокавших о стволы деревьев.

    Шлыков со своими людьми отбежал с полкиломе­тра в лес и остановился. Беспорядочная стрельба все нарастала, но бойцы уже чувствовали себя в безопас­ности. Здесь можно было сделать передышку и следо­вать на выполнение поставленной задачи. Ошибка Чупракова была так очевидна, что о ней никому не хотелось говорить. Это был наглядный урок школы войны.

    Вернувшись с задания, Шлыков первым делом рассказал мне о безрассудном поступке сержанта Чупракова.

    — Из-за пустого бахвальства погиб...— заключил он свой рассказ и тут же добавил: — Но смерть на­шего товарища не дешево обошлась врагам.

    Позднее мы установили, что Чупракова гитлеров­цы посчитали за «смертника», а его поступок расце­нили как заранее продуманный план партизанской группы. Своих убитых и раненых они увезли в Лепель на нескольких подводах.

    Шлыков задание выполнил. Он нашел и тщатель­но обследовал базу Басманова и прилегавшие к ней районы. Но доставленные им сведения не радовали. Землянки были разрушены и частично сожжены. Не­сколько неубранных трупов своих и вражеских указы­вали на жестокую схватку у землянок. Комиссара и Телегина Шлыков среди убитых не обнаружил и при докладе мне высказал предположение, что часть лю­дей пробилась через кольцо окружения и ушла в не­известном нам направлении.

    «Пробились ли? — думал я,— А если и пробились, то что стало с ними потом? Неужели погиб и комис­сар—прекрасный товарищ по совместной работе в институте, соратник по борьбе с оккупантами в тягчайших условиях тыла врага? Неужели мы больше никогда не увидим в живых Валентина Телегина, отсутствие которого в отряде ощущалось всеми?..»

    Образ Телегина долго не выходил у меня из голо­вы. Я вспоминал, с каким трудом и упорством этот комсомолец завоевывал себе авторитет среди бойцов и командиров отряда.

    Телегин был не только отличным минером, но и хо­рошим мастером по ремонту всевозможного оружия и средств связи. Стоило ему появиться в каком-нибудь лагере, как он становился нужным для всех челове­ком. Пулеметчики жаловались, что пулемет иногда в бою отказывает, радисты шли к нему с наушниками или рацией, командиры просили отрегулировать лич­ное оружие. Валентин очень многое исправлял, иным давал исчерпывающие советы, как можно устранить неисправность, и авторитет его в отряде рое с каждым днем. Кличка «лесной человек» так почему-то за ним и сохранилась, хотя никто уже больше не произносил ее с иронией. И вот этого ценного техника и бойца, любимого всеми, тоже не стало...

    В моем воображении Валентин представлял выра­жение того, что дает наша партия, комсомол, школа. Телегин был сугубо мирный человек. Он любил труд, любил свою профессию, социалистический завод, стройку. Он не стремился стать военным человеком и пошел на фронт только затем, чтобы завоевать право на мирный и спокойный труд на своем заводе, он продолжал углублять свою мирную квалификацию, воюя.

    Такие, как Телегин, свидетельствовали, что мирный труд в нашей стране создает предпосылку к подвигу на фронте, а боевая обстановка способствует трудово­му героизму.

    8. Лапти

    Наши последние землянки были вырыты в густой чащобе на бугре, где многократно зимовал медведь. Однако мы не учли того, что зверь на этом месте вел себя тихо, мирно. А мы начали валить лес, покрики­вать, порой даже давать о себе знать выстрелами.

    Лишь дня через три, как-то на заре, находясь в сторонке, я услышал из деревни лай собак, пение пе­тухов и даже голоса людей. Медведю это, видимо, не мешало, — может, он крепко спал. Я же после этого уснуть не мог. До деревни напрямую было около шести километров, но слышимость прекрасная. Мы стали вести себя тихо, но уже были засечены поли­цаями.

    Карательный отряд вместе с полицейскими по­явился внезапно с той стороны, откуда его меньше всего можно было ожидать.

    Поспешно покидая землянки, мы многое оставили на месте. Остался запас продуктов и теплой одежды. Некоторые из бойцов выскочили из землянок полу­раздетыми.

    Шлыков не имел времени возиться со своим тес­ным сапогом и натянул его на ногу без портянки. Че­рез пробитый носок сапога у него краснел обнажен­ный палец. Кто-то из товарищей, заметивший это, предложил ему свою запасную нательную рубашку использовать вместо портянки. Шлыков отказался.

    Бросившиеся преследовать нас каратели вскоре получили по зубам. Им пришлось убирать убитых и отправлять раненых.

    В засаде при двадцатиградусном морозе мы долго ждали появления противника, но уходить можно бы­ло только ночью. Нужно было запутать следы так, чтоб в них не смогли разобраться не только люди, но и сыскные собаки.


    • Смотри, Саша, отморозишь ногу! — несколько раз предупреждал друга Яша Кулинич.

    • Ничего, зато сапог теперь не жмет,— отшучи­вался Шлыков.

    Все могло бы кончиться по-хорошему, если бы Шлыков во-время оттер палец снегом или постепенно отогрел в малонатопленном помещении. Но утомлен­ный до предела многокилометровым переходом, он прикорнул на привале и подсунул ногу к костру. По­белевший палец сначала тепла не почувствовал. Новскоре Шлыков вскрикнул от режущей боли. Обморо­женный палец распух, точно налился водой. Требо­валось специальное лечение или срочное вмешатель­ство хирурга, а у нас не только врача, даже бинтов и ваты не было.

    Обычно веселый, жизнерадостный юноша загру­стил и потащился в хвосте отряда, еле ступая на больную ногу.

    О возвращении в старый лагерь не могло быть и речи. Построить какую-либо землянку наскоро мы не могли, пока не убедились, что каратели перестали нас преследовать. И мы продолжали блуждать по лесам, прилегавшим к березинским болотам. Нести Шлыкова по лесным зарослям на носилках было невозможно, и он тащился позади всех с помощью специально приставленного к нему санитара. Кроме помощи больному, на санитаре лежала еще одна обязанность: ни при каких обстоятельствах не до­пустить, чтобы каратели могли взять Александра живым.

    Однажды ночью на привале Горячев, исполняв­ший обязанности санитара, развернул мешковину и снял рукав полушубка с ноги своего пациента. Опу­холь на больной ноге заметно опала, но большой па­лец был все еще похож на кусок сырого мяса.



    • Ну, как дела, Александр? — спросил я у своего любимца.

    • Ничего, товарищ командир, вроде легче становит­ся, — ответил Шлыков и, помолчав немного, тихо до­бавил: — Только вот очень обидно, товарищ командир, что вы мне не доверяете.

    Я не понял сразу, о каком недоверии он говорит.

    • Что ты этим хочешь оказать, Саша? — спросил я.

    Шлыков замялся.

    • Мне кажется, вы, товарищ командир, не надее­тесь, что у меня, в случае чего, хватит мужества по­кончить с собой, чтобы не попасть живым в руки ка­рателей...

    Я знал, что об этом Михаил Горячев оказать ему не мог. Шлыков понял сам.

    • Дело не в доверии, — сказал я откровенно, —а в практической возможности, которой у тебя может и не оказаться.

    Нелегко отдавать такое приказание подчиненным, неимоверно тяжело его выполнять в отношении близ­кого друга, но не оставлять же товарища на пытки и истязания врагу. Не чувство жалости — рассудок, воля должны сопутствовать решениям и действиям в таких вопросах, думал я.

    Мы оба замолчали, высказав сокровенные мысли.

    Это было на шестые сутки наших блужданий по лесным зарослям.

    Часть ночи мы проводили у костров, прикрываясь засадами, спали на еловых ветках, набросанных по­верх снега. Большую часть времени двигались.

    Двое суток назад кончился запас продуктов. На сколько еше хватит сил, сказать было трудно. Кара­тели тоже измотались. Каждый день перед вечером они уходили в деревни, чтоб отогреться и переночевать в теплом помещении, а с наступлением рассвета отмеря­ли десятки километров в бесплодных поисках парти­зан... Да и опасность их тоже подкарауливала за каждым кустом. Несколько человек они потеряли, не видя в глаза ни одного партизана. Но их посылали, и они шли. А вероятно, среди них была добрая половина таких, у которых в глубине души не было желания бесцельно рисковать жизнью. Зачем чужие земли нуж­ны технику, инженеру, служащему учреждений, даже крестьянину, приросшему к своему лоскутку, любя­щему свой климат, свою растительность, свою почву? Собрать бы здесь вот, на лесной поляне, немцев, ру­мын, итальянцев, венгров без оружия и спросить:

    «Что хотите вы получить от нас в этих просторах? Разве наша цель уставить нашу землю могильными столбами?»

    Счастье нам свалилось неожиданно.

    Днем с юго-запада надвинулись тучи. В лесу зна­чительно потеплело, и к вечеру начался обильный сне­гопад, по характеру которого можно было предполо­жить, что он начался надолго. Каратели потеряли всякую возможность нас преследовать. Мы же, на­оборот, могли теперь выйти из лесов и побывать у своих в деревнях, продолжить прерванные дела и запа­стись продуктами.

    Голодные и утомленные многодневным блужданием по лесам, люди шли медленно. Падающий снег быстро стушевывал оставляемые нами следы.

    Прошли около Островов и Веленщины, перепол­ненных карателями. К двенадцати часам ночи добра­лись до деревни Волотовка, в которой гитлеровцев не оказалось. У надежных людей, в доме Азаронка, плот­но поели. По совету жены председателя колхоза боль­ного обули в лапти самого большого размера, которые она раздобыла у какого-то «Ивана Длинного».

    Шлыков почувствовал себя значительно лучше. Он шел все еще позади всех, но уже не отставал больше от товарищей. К нему постепенно возвращались бод­рость и жизнерадостность.

    К исходу долгой декабрьской ночи мы вступили в знакомые Ковалевические леса. Часам к десяти утра снегопад начал заметно ослабевать. Необходимо было маскировать отпечатки следов, оставляемых на мягком пушистом снегу. Опыт в этом отношении у нас был не­малый, но каратели, а особенно местные полицейские предатели научились распознавать многие из наших хитроумных приемов.

    После небольшого привала тронулись к намеченно­му пункту, ступая строго след в след. Замыкающий должен был тянуть за собой густую елку, чтобы заме­тать следы. Но на этот раз замыкающим шел больной и обременять его такой нагрузкой было невозможно. Я остановился, чтобы принять решение. Пропустил ми­мо себя Шлыкова, внимательно посмотрел на след... и то, что я увидел, вызвало у меня восторг. Из груди чуть не вырвалось радостное: «Ура! Эврика!» Лапти Ивана Длинного надежно перекрывали следы сапог. Лучшей маскировки нечего было и желать.

    Немцы все же узнали, что во время снегопада мы прошли через деревню Волотовка. Наутро они посла­ли полицейских на поиски. Полицаи напали на след больших лаптей и начали искать нарушителей в де­ревнях. В то время запрещалось мирному населению заходить в лес. В полицию вызывали самых рослых мужчин, измеряли величину их лаптей и обвиняли их в нарушении немецкого приказа. Мужики приводили различные доказательства и оправдывались. Добра­лись таким образом и до Ивана Длинного из Волотовки, но он тоже ничего не знал. Две пары лаптей из солидных запасов его Марья уступила жене пред­седателя колхоза без его ведома.

    Вскоре наше положение улучшилось.

    Фашистские дивизии, расквартированные в трех районах действия нашего отряда, были срочно отозва­ны на восточный фронт. Оставшиеся карательные от­ряды разместились по крупным населенным пунктам.

    Мы снова развернули свою работу, начали громить немецкие продовольственные склады, уничтожать мел­кие группы оккупантов и полиции, Но глубокие снега не мешали нашим операциям. Случайно приобретен­ный опыт оказался весьма полезным. Мы заказали своему человеку изготовить целую дюжину плетенок нужных нам размеров, и всякий раз замыкающими стали ходить бойцы, обутые в лапти.

    Дело о преступной роли «больших лаптей» в геста­по запуталось окончательно. А пока полицианты без­успешно выискивали нарушителей, мы обзавелись хо­рошими лошадьми для переброски людей отряда в районы боевых операций.

    Пересев на коней, мы нашли выход для решения поставленной задачи.

  • 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Приток партизан в наши отряды значительно усилилсяГ. Линьков война в тылу врага