• 10. Кто кого
  • 11. Подвиг Ермаковича
  • 13. В руках карателей
  • 14. Партизанский рейд
  • 15. Помощь Москвы



  • страница6/20
    Дата14.01.2018
    Размер7.73 Mb.

    Приток партизан в наши отряды значительно усилилсяГ. Линьков война в тылу врага


    1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

    9. Два бургомистра

    Восстановление связи с Москвой откладывалось. Мы продолжали нести тяжелые потери. Надо было принимать меры к расширению связей среди населения и возмещению потерь личного состава на месте.

    В деревне Московская Гора я узнал, что Соломо­нова выпустили из тюрьмы и он проживал в Чашниках под надзором полиции. Я поручил Ермаковичу свя­заться с Соломоновым и передать ему, чтобы он вер­бовал людей в Чашниках и вел через них разведку и сбор оружия.

    Для обеспечения отряду более широких возможно­стей маневрирования мы приступили к постройке за­пасных баз. Основным местом базирования отряда оставался «Красный Борок» в районе озера Домжарицкое. В Ковалевическом лесу была построена про­межуточная база, впоследствии прозванная бойцами «Военкоматом». Я категорически запретил своим лю­дям в период декабря и января появляться в ближай­ших к основной базе деревнях. Все встречи и сове­щания происходили в Московской Горе у Ермаковича. Наличие хороших лошадей позволяло нам покрывать за ночь шестьдесят — семьдесят километров. А не­сколько выстроенных нами в некоторых районах за­пасных землянок и складов с фуражом и продукта­ми давали возможность устраивать на них дневки, ор­ганизовать питание людей и кормление коней, не за­ходя в деревни.

    * * *

    Наши группы в деревнях не прекращали своей ра­боты ни на один день. В Заборье, Пасынках, Гилях, Сорочине и других населенных пунктах велась работа по разведке, по выявлению нужных нам людей и их вербовке. Особенно хорошо была поставлена эта ра­бота в ополченской деревне.



    Тимофей Евсеевич Ермакович частенько ездил на мельницу. Не то чтобы уж так необходимо было ему часто молоть муку, он просто интересовался местами, где люди мелют языком. Он всегда находил тех людей, которые были нам необходимы. Так вышло и на этот раз.

    Я поджидал Ермаковича у него дома и думал, как всегда, о множестве неотложных дел. К нам поступи­ли сведения из Чашников, что гитлеровцы собираются выслать против нас карателей-финнов. Финны хорошие лыжники, от них уходить — лыжи нужны непременно. Или неплохо бы достать полицейские повязки. С ними было бы куда легче выполнять некоторые наши замы­слы. С полицейской повязкой на рукаве наш человек мог зайти в деревню, «арестовать» и вывести в лес нужного человека или ликвидировать предателя. Чтобы достать лыжи и повязки, нужно было за­получить содействие кого-либо из бургомистров. А у нас был такой — Кулешов. Только отбился он от нас, да и мы его в последнее время не тревожили. Он же, вольно или невольно, давал о себе знать. По своей обычной системе он драл нещадные поборы с дальних деревень своей волости, а Московская Гора как раз и стояла на самом краю кулешовской волости. Вот это уж вовсе непорядок: ополченская деревня платила чуть ли не двойные налоги! Надо было вовсе освобо­дить Московскую Гору от всякой немецкой повинно­сти, и сделать это можно опять-таки только через Ку­лешова.

    Этот человек продолжал вести двойную игру. Нем­цам он передал зарытые нами в лесу под Кушнеревкой неисправные пулеметы и получил за это денежную премию. С немецким комендантом у него началась большая дружба. Кулешов не скупился и на подарки для фашистского начальника района. И попрежнему скрывал в своей волости коммунистов.

    В его волости находились Садовский, директор школы поселка Гили коммунист Колосов и многие другие.

    Больше того, Кулешов сам стремился убрать неко­торых, вступивших в тайную полицию и пытавшихся информировать районные власти, минуя бургомистра. Приписников, проживавших в Кушнеревке, он зачис­лял к себе полицейскими и вооружал их. Кулешов де­лал это сам на свой риск.

    Интенданта первого ранга Лужина Кулешов офор­мил к себе старшим полицейским волости. Я раза два передавал через своих людей приглашение Лужину уйти в лес, но он просил оставить его на месте, при этом по секрету передавал, что Кулешов-де требует постоянною надзора и пока он, Лужин, находится в Кушнеревке, бургомистр не сделает крутого поворота в своей двойственной игре.

    Все эти и подобные им доводы с формальной сто­роны были логичными. Но мне стало известно, что интендант был утвержден старшим полицейским по­сле ареста и двухнедельного пребывания в гестапо в Чашниках. Поэтому я Лужину доверял меньше, чем самому Кулешову.

    У Кулешова была семья. Он любил свою жену, де­тей, и, прежде чем стать на путь прямого предатель­ства, он должен был убрать семью в город Лепель или в другое место, недоступное для наших людей. В про­тивном случае члены его семьи могли быть выведены в лес в качестве заложников. Лужин был одинок, и его ничто не связывало.

    Деморализован этот человек был не меньше Куле­шова. Иначе нельзя было бы ничем объяснить факт его отказа выйти в лес вместе с нашим отрядом. Та­кой человек был для гестапо находкой, и не могли они не заметить этого, когда он попал к ним в лапы, иначе они его бы и не отпустили.

    Лужин же добился не только освобождения из-под ареста, но и назначения на должность старшего поли­цейского.


    * * *

    Тимофей Евсеевич вошел в горницу в своем армячке и больших подшитых валенках, Любуясь на него, я подумал: «Ну, кто скажет, что это «полпред» пара­шютного отряда?! Так, самый благонамеренный серый мужичок». А Ермакович сразу заговорил о главном:



    • Приезжал сегодня на мельницу бургомистр наш, Кулешов, Тонкая бестия, — интересуется, как народ обслуживают, ну, и вроде сам помолоть, и молол со всеми в череду, сидел с мужичками, беседовал: что мол, и как, как жизнь протекает.

    • Кулешов! — сказал я. — А он-то как раз мне и нужен.

    • Ну вот, он вам, а вы ему,— Ермакович засмеял­ся. — Отозвал он меня в сторону и говорит: «Я про тебя все знаю, с партизанами путаешься». А я ему вроде как испуганно: что вы, мол, пан бургомистр, где мне такими делами заниматься! Здоровья слабого, опять же нога... А он: «Нога, нога... тут больше голова требуется. Ну, да ты меня не бойся, я сам с вашим главным, — да и называет вас по имени, — приятель. Он когда еще один ходил, у меня хоронился. Только потерял, говорит, я его за последнее время из виду, а человек он хороший. Вот, помог бы ты с ним связаться, очень нужен он мне».

    • Ну, и что же ты ответил ему?

    • А что я? Не знаю, говорю, и не ведаю. Слыхал, мол, про такого, люди говорят — ходит, а сам не ви­дал и не дай бог увидеть.

    • Это хорошо, что ты осторожен, — сказал я. — Только на этот раз Кулешов мне нужен, и придется тебе за ним поехать.

    • Сюда его везти?

    • Думаю, что сюда.

    Ермакович посерел.

    • Всю деревню погубит, — с трудом выговорил он. — Жестокая бестия.

    • Не погубит, — сказал я. — Он нас больше, чем немцев, боится. Да и не было пока случая, чтоб он вы­дал кого из наших.

    • Воля ваша, — вздохнул Тимофей Евсеевич, — только боязно мне.

    • Опасность в этом, конечно, есть, а поехать те­бе за ним все-таки придется.

    • Что ж, так или не так, а коли нужно, так нужно.

    Ермакович отвез Кулешову мое приказание явить­ся в Московскую Гору не более чем с двумя лицами охраны. Кулешов поломался, требуя доказательств то­го, что Ермакович прибыл действительно от меня. Но Ермакович твердо сказал: коли приказано, нужно ехать. И Кулешов согласился.

    В день его приезда мы выставили заставы в трех ближайших деревнях, на всякий случай. Но все было в порядке: с бургомистром в санках сидел один поли­цейский, и ничего подозрительного на заставах мои бойцы не заметили.

    Кулешов явился ко мне с полицейским Васькой, гор­дым своим новым «положением», но больше того испу­ганным и смущенным встречей со мной. Прохвост по­нимал, конечно, как командир партизанского отряда посмотрит на его карьеру.

    Мы встретились с Кулешовым, как добрые прияте­ли. Он бросился меня обнимать, заверяя в своей преданности, пеняя, что я забываю старую дружбу. Я ему ответил, что старую, мол, дружбу помню, и вот как раз теперь я о нем соскучился и надеюсь на его помощь. Осведомился, почему он не захватил с со­бой старшего полицианта Лужина. Но Кулешов, ниче­го не подозревая, откровенно заявил:



    • Он что-то вас побаивается. Я его пригласил, а он отказался поехать, сказался больным.

    Кулешов мигнул на Ермаковича — дескать, можно ли при нем? — а Ермакович уже было и к двери по­шел, но я позвал его, усадил за стол,— а стол в та­ких случаях не бывает пустым,— и твердо сказал бургомистру:

    • Имейте в виду, что товарищ Ермакович мой уполномоченный. Какое бы распоряжение от него вы ни получили, выполняйте. Это мое распоряжение.

    Кулешов даже привстал от такого неожиданного сообщения, но быстро взял себя в руки, сел, и лицо у него приняло безразличное выражение.

    • Так вот. А на первый случай нужно сделать следующее: отныне и впредь деревню Московская Гора от налогов и поставок всех видов освободить. Мой уполномоченный сам найдет способ, как употре­бить излишки продуктов в своей деревне.

    • Что вы, товарищ командир, как это можно?! — взмолился Кулешов.— Разве я имею право отменять налоги! Я ведь только бургомистр, а не гаулейтер.

    • Оттого с вас и спрос небольшой, товарищ Ку­лешов. В общем как хотите,— я в ваши способы ад­министрирования не вмешиваюсь,— но Московская Гора налогов оккупантам платить не будет. Я ее осво­бождаю, а ваше дело — оформить все это, как вы найдете лучшим.

    • Уж так или не так, а коли нужно, так нужно, — весело проговорил Ермакович.

    • Так-то. А теперь выпьем за дружбу,— предло­жил я.

    Вошел Васька, дрожа от страха, остановился у по­рога. Я позвал его:

    • Васька, чего там жмешься? Иди к столу.

    • Пугливо озираясь, Васька несмело подошел и взял в руку налитый ему Ермаковичем стаканчик, расплес­кивая водку.

    • Кулешов, выпив стаканчик-другой, заметно пове­селел.

    • Вот дружба! Вот что значит дружба,— слегка захмелев, говорил он полчаса спустя, глядя на меня маслеными глазами,— жизнью рискуешь, а делаешь! Вы бы, товарищ командир, хоть бы подарили мне что- нибудь на память! Так, пустяк какой-нибудь, — писто­лет именной или автомат. Ходим все у смерти на краю. Может, придется и умереть с вашим оружием в руках.

    • Ну, оружия у меня нет. Оружие вы сами себе, да и нам достанете. А вот часы, если хотите, я пода­рить вам могу.

    Я снял с руки часы и преподнес их Кулешову. У меня к тому времени были еще одни — трофейные. Кулешов рассыпался в благодарностях, но мне пока­залось, что он был не очень доволен подарком, хотя часы были первоклассные и он, конечно, знал толк в хороших вещах. Договорившись о других делах, я отпустил Кулешова.

    Через неделю мы получили от бургомистра восемь пар превосходных лыж и полицейские повязки. Наши люди ходили с этими повязками по деревням. Москов­ская Гора освободилась от немецких поборов.



    • А все-таки я ему не верю,— твердил Тимофей Евсеевич.— Хожу возле него, ровно около трясины, и думаю: оступишься — ну и пропал.

    • Вот что, Ермакович,— сказал я,— я ему тоже не очень-то верю, но он нам сейчас нужен, и мы дол­жны его использовать. А лезть в трясину зачем же? По краешку обойди.

    * * *

    Мы неустанно выискивали людей, способных вести борьбу с оккупантами. Все шире становились наши связи с населением.

    В начале января я поручил Ермаковичу под каким- либо предлогом пригласить в Московскую Гору из де­ревни Заборье Зайцева, родного брата моего трагиче­ски погибшего друга, тоже председателя в своем кол­хозе; о нем я слышал много хорошего.

    И вот Ермакович доложил мне, что Зайцев сидит у председателя колхоза Московская Гора. Мы отпра­вились туда. Я сразу узнал Зайцева. Такая же строй­ная фигура,' как у брата, такие же светлые волосы, открытый умный взгляд, тонкие черты лица и легкий румянец. Только ростом он был повыше брата и, как все высокие люди, чуть сутулился.



    Два колхозных председателя выпивали, сидя за столом, но при нашем появлении встали и вежливо по­здоровались. Я сказал Зайцеву, кто я такой, а он рас­строился, заморгал быстро-быстро и вдруг заплакал, не скрывая и не стыдясь своих слез. Я вообще нелов­ко чувствую себя с людьми не совсем трезвыми, а тут еще эти слезы,— я уже готов был раскаяться, что пришел. Однако Зайцев быстро оправился и начал го­ворить о том, что он давно, еще через покойного бра­та, хорошо меня знает и что ему обидно: как это я до сих пор не позвал его, не помог ему мстить оккупан­там — ведь у нас одно горе и одна месть. Он говорил о своей готовности к борьбе, а я слушал его несколь­ко настороженно. Хозяин предусмотрительно вышел из комнаты, оставив нас втроем.

    • Хотите нам помочь? — сказал я.— Мне извест­но, что в Заборье чуть не каждый день бывает бурго­мистр Таронковической волости Василенко со своими полицейскими. Вот и помогите нам его уничтожить.

    Зайцев понурился и задумался, а я ждал его отве­та, испытующе глядя ему в лицо. И вот внезапно он поднял голову и глянул мне открыто в глаза умным взглядом брата, — странное это было ощущение: тот же взгляд, только на ином лице, — и сказал:

    • Что же, это можно, конечно, сделать, но только будет ли от этого польза?

    И хотя Зайцев как будто бы колебался, от этих его слов я ощутил к нему доверие такое же полное, какое испытывал к его брату. Однако, имея обыкно­вение всегда контролировать свои чувства, я реши­тельно сказал Зайцеву:

    • Ну, как же, ведь Василенко — явный предатель.

    • А вот я бы этого не сказал,— быстро возразил Зайцев.

    • На это у меня имеются доказательства. Вот, например, когда мы в ноябре расстреляли предателя в Липках, кто как не Василенко докопался до того, что председатель колхоза Попков нам помогал? Попкова уже было и к стенке поставили.

    • Но ведь Василенко же и устроил все дело так, что Попкова не расстреляли.

    Оказалось, что Зайцев хорошо знал эту историю.

    • Положим, что так,— согласился я.— Но есть и другие случаи. Может, слышали, каратели высылали в Ковалевичи на четырнадцати машинах двести чело­век? Это ведь Василенко их против нас вызвал. Они тогда метров шестьсот до «Военкомата» не дошли. Кабы не лесник из Добромысли — он гитлеровцев от­вел в сторону, — так разрушили бы нашу базу. Да разве это только? И еще факты найдутся. В Амосовке мы ликвидировали предателя, — я тогда старшего лейтенанта Ермоленко посылал. Предателя застрели­ли, а потом наш лейтенант надел полицейскую повяз­ку, да и вызвал Василенко как бы на расследование, а сам засаду организовал. Так ведь и тут Василенко пронюхал и вызвал полицейских из соседних районов. Мои ребята едва от него отстрелялись. По всем пра­вилам военного искусства осадил их в сарае.

    — Так как же вы хотите? Ясно, что он постарал- ея себя защитить, — сказал Зайцев.—А к немцам Ва­силенко пошел потому, что ему на первых порах неку­да было податься. У него четыре брата в Красной Ар­мии, сам средний командир запаса. До него бы гитле­ровцы наверняка добрались. Парень он смелый, буй­ный, любит выпить и вообще пожить мастак. Его если в хорошие руки, толк может выйти большой.

    • А откуда вы все это знаете? — Спросил я.

    • Да я с ним беседовал не раз. И эти ваши исто­рии от него самого слышал. Если хотите, я с ним по­говорю, прощупаю, что и как. Убрать-то его, ежели окажется двурушником, всегда успеете.

    Я дал на это согласие, и через несколько дней Зай­цев сообщил мне, что Василенко готов встретиться с моим представителем в Заборье. На встречу с бурго­мистром я послал того же Ермоленко — парня удало­го и находчивого.

    Встреча состоялась у одного из колхозников в За­борье, пришел туда и Зайцев. Таронковическая поли­ция собирала в это время по селу теплую одежду для оккупантов. Василенко предложил выпить. Выпили. За­вязался разговор по душам, и Василенко заявил, что готов выполнить любое наше задание. В это время Зайцев заметил в окно полицейского, направляющего­ся к дому. Ермоленко спрятали на печке. Полицейский вошел; за столом сидели двое — выпивали. Василенко налил полный стакан и, подав его полицейскому, пред­ложил выпить за Красную Армию. Тот привык, что бургомистр во хмелю нет-нет да и скажет что-нибудь необыкновенное, и ответил: «Вы, господин бургомистр, пейте за кого вам угодно, а я не стану. Сюда часто наведываются красные бандиты. Вот и этот такой же,— он указал на Зайцева. Тот сидел, свесив голову, будто совсем пьяный.— Связь с ними имеет. А я не хочу попасть им в лапы живым. Трезвый-то я двоих- троих всегда уложу, да и вас вывезу, а если мы все напьемся, всякое может случиться». Василенко весь залился краской, но сдержался и возражать полицей­скому не стал, а просто отослал его заниматься своим делом. Как только полицейский вышел за дверь, Ер­моленко спустился с печи, и прерванный разговор во­зобновился.



    • Вот видите,— сказал мой представитель, обра­щаясь к предколхоза Зайцеву,— вы заверили команди­ра о том, что Василенко наш человек и на него можно положиться... А слышали вы, как рассуждают eгo подчиненные — полицианты? Вот и предложи такому искупить свою вину перед родиной... Он тебе искупит!

    Зайцев молча посмотрел в глаза бургомистру.

    Василенко смутился пуще прежнего:



    • Чорт паршивый, если бы знал, не связывался бы... Сначала бы наедине поговорил. Я знаю, что всех уговорю и они возражать не станут,— добавил он пос­ле небольшой паузы.

    • Что будет — мы посмотри, а пока видно одно: с ними вы об этом никогда не говорили,— заключил Ермоленко.

    — Подведешь ты меня, бургомистр... Имей в ви­ду, мы ответим перед советским народом, — сказал Зайцев.

    — Не сомневайся, предколхоза: уговорить не смо­гу — перестреляю как собак, но мешать они мне не будут,— ответил Василенко.

    Ермоленко предложил бургомистру дать письмен­ное обязательство о готовности работать на нас. Зай­цев подал бумагу и чернила, и Василенко без всяких колебаний размашистым почерком написал: «Готов служить родине, Сталину и выполнять любое поруче­ние командира особого партизанского отряда».

    На этом и закончилась первая встреча. Вторая со­стоялась в присутствии одного таронковического по­лицейского, а недели две спустя мои люди ездили в Таронковическую волость, как к себе домой, и вся полиция их охраняла. Все мои задания бургомистр выполнял быстро и аккуратно. Та самая одежда, ко­торую собрали для фашистов, была передана в наш отряд, и впредь все, что получше, шло нам же. Васи­ленко доставал нам обувь, винтовки, лыжи, питание для радиоприемника, продовольствие, а самое глав­ное — систематически давал нам сведения о подго­товке облав на нас и вводил в заблуждение карате­лей ложными сообщениями о наших планах и место­пребывании.

    Когда Василенко узнавал о намерениях наших людей побывать в каком-либо селении, он забирал по­лицейских и ехал в противоположном направлении. Докучливых доносчиков принимал, выспрашивал, а жалобы их уничтожал. Наиболее назойливых он гнал в шею, опытных убирал. Наши дела значительно улучшились.

    Решившись на связь с нами, Василенко не вилял, как Кулешов. Ловкий, решительный и смелый, наш бургомистр мог добывать нам необходимые материа­лы и ценную информацию о намерениях врага. Теперь мы были не только в тылу у оккупантов. Мы проник­ли в их административный аппарат.

    Мои ребята мастера были петь. Соловьем заливал­ся наш Саша Волков. Мы бывало сядем вокруг, а он запоет чистым высоким голосом: «В далекий край това­рищ улетает» или «Москва моя», и легче на душе ста­новится. С высоким мастерством и особой торжествен­ностью исполнялась песня о родной Белоруссии и братской Украине. Разучив эту песню в десантном от­ряде еще под Москвой, мы часто распевали ее и в глубоком тылу оккупантов. Слова «Белоруссия род­ная, Украина золотая, ваше счастье молодое мы стальными штыками возвратим...» звучали не только как выражение братской любви и солидарности вели­кого русского народа к своим собратьям — белорусам и украинцам, но и как боевой гимн, призывающий к отваге и мужеству в борьбе с ненавистными захват­чиками. При этом слово «возвратим» было вставлено в песню вместо слова «отстоим» Сашей Волковым и оставалось в ней до прихода Красной Армии.

    Прошло семь с лишним лет, а в моей памяти неизменно возникает милый юношеский облик Саши Волкова, русского самородка. Он был душой парти­занского хора. Вместе с автоматом и гранатой била по врагу и наша советская песня хора москвичей.

    Как сейчас вижу лесную чащу и в ней занесенные глубоким снегом землянки. У дымной печурки на бре­венчатых нарах — десятка три москвичей, окутанных мраком зимнего вечера. Люди разучились раздеваться и привыкли спать, не снимая с плеч автоматов. Ни га­зет, ни радио (оно у нас тогда временно не работало). Только слышен вой волков, треск гнущихся вековых деревьев да отвратительный крик филинов. И вдруг:

    — Товарищ командир! Посты на дальних подсту­пах к базе выставлены. Время двадцать часов. Разре­шите?..

    И словно радостный, ослепительный луч прожек­тора, рассекающий непроницаемый мрак ночи, вры­вается в душу песня:
    Москва моя, страна моя, ты самая любимая...

    Никакой оратор, даже обладающий волшебным красноречием, не мог бы так согреть сердце, как эти родные звуки советской песни. Или деревня под сапогом фашистского солдата. После шести на улице мертвая тишина. Только лаю­щая речь гитлеровских патрулей да дробные автомат­ные очереди. Люди не только забыли петь, но почти разучились говорить полным голосом. И в такую де­ревню, оставленную на несколько дней оккупантами, влетают десантники. «Была бы гитара да Саша Вол­ков, а слушатели найдутся»,— говорили тогда наши партизаны. Люди заполняют хату, обступают ее сна­ружи. И как нам близки были тогда слова:


    Белоруссия родная, Украина золотая, Ваше счастье молодое Мы стальными штыками возвратим...

    Вспоминается ночь под первое января сорок второ­го года. Бушевала вьюга, наша группа заскочила в деревню Замощье, Аношкинской волости, Лепельского района. Выставив надежные посты и организовав патрулирование, мы зашли к председателю колхоза. В хате встречали Новый год. Увидя на стене ги­тару, наши хлопцы попросили разрешения спеть. Ха­та наполнилась молодежью. Вокруг хаты собрался народ.

    На улице менялись патрули и часовые, и песням, казалось, не было конца. Все новые и новые толпы народа подходили к хате. Только в четыре часа утра была подана команда: «По коням!»

    В трех километрах от Замощья располагался ка­рательный отряд эсэсовцев. Но население, чтобы по­слушать боевые песни, помимо наших часовых, выста­вило свои — дополнительные дозоры.

    Если в такой момент врывался враг и песня пре­рывалась треском автоматных очередей, разрывами гранат, то это только умножало наши силы и еще больше укрепляло нашу связь с народом.

    А если песня обрывалась на устах сраженного бой­ца, то мелодия ее не умирала, а, казалось, продолжа­ла звенеть в воздухе, и уже не люди, а белорусские вековые сосны пели эту песню над селом, над до­рогой.

    Укрепить веру наших людей в победу Красной Ар­мии и нейтрализовать тлетворное влияние фашист­ской пропаганды — в этом была одна из главных за­дач в первую военную зиму. И для решения ее мы использовали все имевшиеся в нашем распоряжении средства, в том числе и партизанский хор.

    10. Кто кого

    Фашисты систематически информировались тайны­ми полицейскими о том, в каких деревнях мы быва­ли и что мы там делали. Такой информации, между прочим, мы не особенно боялись. Как ни старались агенты гестапо, гитлеровцы не могли знать точно, где мы находимся в данный момент и, тем более, где мы будем завтра.

    Мы обходили все их засады. Наши люди в деревнях имели много способов извещать нас об опасно­сти, не выходя даже за околицу. Каратели пытались всячески предупредить возможность общения с нами жителей деревень, но им это не удавалось. Прибыв в село, они не разрешали гражданам выходить из него. Но не могли же они помешать тому, чтобы где-ни­будь во дворе, в котором они расположились, повер­нулась скворечница дверцей в другую сторону или приставленный к сараю длинный шест оказался пере­несенным на другое место. Нас информировали граж­дане не только тех деревень, где останавливались гит­леровцы, но и тех, через которые они проходили. На­селение деревень, местечек, блокированных оккупан­тами, прибегало к различным условным знакам, наря­жало вестовых, и через них мы точно знали, что де­лает и что собирается делать враг.

    С нами были все советские люди, ненавидевшие иноземных захватчиков. Нас во-время предупреждали и помогали нам выйти из трудного положения наши советские граждане. Мы представляли советскую власть на оккупированной врагом территории.

    Разрушив однажды оставленные нами землянки, немцы бахвалились: «С партизанами теперь покончено». Но наши люди подсмеивались над врагом, так как знали, что мы не только в землянках, но и всюду. И деревня, и лес были партизанскими, и те, что жили в деревнях, всюду вредили гитлеровцам и ожидали приказа о выходе в лес.

    Насмерть перепуганные полицейские и сбившиеся с толку каратели вскоре вынуждены были признать, что мы уцелели и причиняем им большие неприятно­сти. Некоторые из них вынуждены были заявлять уже другое: «Этих партизан не ноги, а черти носят. То они здесь, то там. Они везде и нигде. Удивительно, как они могут всюду успевать и все знать. От них никуда не скроешься. У них и радио. Их информирует Москва».

    Наша центральная база с ноября переместилась в гущу лесных массивов березинских болот. Вспомога­тельные же наши точки размещались далеко на пери­ферии трех районов. Кроме того, во многих местах на­ходились сотни наших людей-одиночек.

    Зная о расположении немцев, их намерениях, мы действовали внезапно и с такой решительностью, что они ничего не могли нам противопоставить. Бази­руясь все время под боком крупных карательных от­рядов, мы проскакивали ночью или в непогоду в та­ких местах, где нас не ожидали. Дневали мы на про­межуточных базах, появлялись сразу в нескольких деревнях, раскрывали амбары, раздавали хлеб насе­лению, уничтожали тайных и явных полицейских и уезжали. Гитлеровцы считали, что нас в десятки раз больше, чем было на самом деле.

    К фашистским комендантам поступало много заяв­лений от населения о действиях партизан. Доносили тайные и явные полицейские. Жаловались на нас и по нашему же указанию связанные с нами люди. В сво­их заявлениях они просили защиты от вездесущих «мо­сковских агентов». И когда им удавалось «вымолить» карателей для облавы и прочесывания леса, нас во­время ставили об этом в известность и совместно с нами решали, в какой лес вести фашистов, где и ка­кие «наши» следы им показывать.

    На нашей стороне немало было и бургомистров, полицейских и старост. Одни поступили на эту работу с нашего ведома и согласия, других мы вербовали, беря от них подписку, что они будут работать на нас. Тех, кто изменял и переходил к оккупантам, мы уби­рали.

    Трепетали подлые душонки предателей. Не спа­лось спокойно и гитлеровцам.

    В течение первой военной зимы против нас было выставлено в поселке Веленщина восемьсот отборных эсэсовцев. Постоянный гарнизон численностью до ба­тальона находился в Краснолуках. Гитлеровцы все время стоили в Лукомле, Волосовичах, Ляховичах и в других местах.

    Фашистское командование понимало, какую угрозу могло представить партизанское движение летом. Ма­ленькая война должна была превратиться в большую. И поэтому оно зимой не жалело войск, чтобы покон­чить с нами до весны.

    В то же время гестапо широко использовало метод шантажа и провокаций. Но в этот давно известный способ борьбы реакции с революционным народом гитлеровцы не внесли ничего нового, оригинального. Просто набрали разный сброд, проинструктировали его на скорую руку, переодели шпионов в старую красноармейскую форму и разослали по деревням. Эти агенты гестапо выдавали себя за бежавших совет­ских военнопленных, добивались, чтобы население по­могло им установить связь с партизанами. Все это было шито белыми нитками и вызывало у людей лишь улыбку.

    Однако некоторым агентам гестапо удавалось обмануть неустойчивых одиночек и начать готовить черные списки на граждан, подлежащих изоляции.

    Таких агентов мы быстро убирали, и в гестапо опять терялись. Работает осведомитель, информирует: «Все в порядке. Денька через два приеду — доложу. Карательный отряд готовьте. Опасности для себя пока не вижу...» И вдруг бесследно исчезает. Наши белорусские крестьяне, вроде Ермаковича, проявляли при этом такие способности, так запутыва­ли дело с загадочным исчезновением фашистских агентов, что гестапо начинало искать виновников сре­ди полицейских и своих агентов.

    Таким образом, и этот фашистский прием прова­лился с позором. Едва ли не в каждой деревне у нас были свои люди, и это помогало нам при смелых дей­ствиях быть неуловимыми.

    Вспоминается, как в одну из темных зимних ночей мы на восьми подводах въехали в деревню Годивля. Нигде не задерживаясь, подкатили прямо к окладу зерна. Старик, охранявший склад, был немедленно послан сзывать народ, а мы мгновенно сбили замки и забрали нужное нам количество хлеба. Колхозники, предупрежденные сторожем, сбежались к амбару. Бойцы широко распахнули двери: берите кто сколько хочет! Склад опустел в какие-нибудь полчаса, а мы, прихватив пару лошадей, скрылись.

    Деревенская устная «газета» на другой день раз­несла по округе слух, что через Годивлю проходила Красная Армия с танками и опустошила немецкие склады. Лепельское гестапо, несомненно, поняло, что это были мы и не на танках, а на санках. В Годивлю прибыл отряд карателей в пятьдесят человек. Наибо­лее рьяным «агитаторам» гестаповцы отсыпали гуммов (резиновых палок), потом собрали полицейских со всего района и, разбив их на несколько групп, бро­сились разыскивать нас по разным направлениям. Одна часть карателей напала на наш след и на дру­гой день нагрянула в деревню Заборье, где мы также успели очистить немецкий оклад и провели остаток ночи у председателя колхоза Зайцева. Немцы кину­лись прежде всего к нему.

    Но Зайцев, как и его покойный брат, был челове­ком весьма сообразительным и находчивым. Он под­твердил, что в деревне были партизаны, взломали склад, забрали все зерно и, точно, ночевали у него, у Зайцева, и сам он целую ночь был под арестом, ему никуда не разрешалось выходить. «Что ж поделаешь против вооруженных людей с голыми руками?» — го­ворил председатель колхоза и обстоятельно описывал, сколько нас было и как мы были вооружены. Он пре­увеличил количество партизан по меньшей мере в де сять раз и, будто бы не зная, что такое автомат и ручной пулемет, показывал, что у каждого партизана была короткая винтовка с толстым стволом и с кру­гом, а у каждой подводы стояло ружье на ножках со «сковородкой». «Подвод было сорок или пятьдесят, считать-то я не мог, до ветра выводили под ору­жием,— врал председатель колхоза,— говорят, в каж­дой хате человек по десять стояло. Уж вы будьте ми­лостивы, добрые паны, не оставьте нас без защи­ты. Они, проклятые, в ночь вернуться к нам собира­лись».

    Немцы проверили слова Зайцева кое у кого из кол­хозников. Все были так или иначе замешаны в раз­громе склада, у каждого из них дома лежало по меш­ку-другому «немецкого» зерна, — и мужички врали с упоением: нету, дескать, от партизан никакого спасе­ния, ночь на двор, и они во двор. И все, как один, просили: не оставьте, мол, защитой, ночуйте; да хо­зяйки, мол, уже растапливают печи, чтобы жарить и печь угощение. Фашистам стало не по себе от «рус­ского гостеприимства», и они, отказавшись от обеда, ускакали в Волотовку. Однако и в Волотовке мы успе­ли побывать и оставить свои инструкции. Председа­тель колхоза Азаронок нарисовал карателям ту же устрашающую картину, что и Зайцев, и так же стал упрашивать карателей остаться на ночь для защиты деревни от партизан.

    Наступивший вечер не дал гестаповцам уехать, и они, продрожав всю ночь, не раздеваясь и не ложась, на заре убрались в Лепель. За все наши операции пришлось расплатиться бургомистру Демке и старше­му полицейскому Мацыцкому. Вечером их видели в тех деревнях, где мы появлялись ночью, и оккупанты расстреляли их за связь с партизанами.

    Мы советовали почаще жаловаться «панам», что от партизан нет житья. Председатели колхозов заяв­ляли на нас жалобы фашистам не только по поводу тех коров, которых мы у них действительно брали, но и тех, что крестьяне резали и ели сами и с нашего разрешения относили на наш счет. У нас были прямотаки артисты по части таких «заявов». И тут Зайцев отличался своим неподражаемым уменьем прикиды­ваться простоватым мужичком.

    Взяв добрый ком масла и ломоть «шпека», предсе­датель колхоза ехал к немецкому коменданту, смирен­но преподносил свои дары, долго и скучно расписы­вал «обиды», якобы чинимые деревне партизанами, и просил защиты. Нередко растроганный комендант объяснял жалобщику истинное положение дела. Он говорил, что подобных «заявов» поступает к нему так много, что решительно нет никакой возможности вы­сылать по ним карателей и что никакого войска нехва­тает на этих проклятых партизан

    Однако не все шло у нас гладко. В начале декаб­ря с базы «Красный Борок» сбежал, побоявшись труд­ностей, военфельдшер Румянцев. Человек он был тихий, некрепкого здоровья. Хотя он и совершил тяг­чайший проступок, я не особенно опасался предатель­ства с его стороны. Румянцев спрятал винтовку в лесу, а сам потихоньку пристроился в деревне Стаичевка, Аношкинской волости, под чужой фамилией. Разумеет­ся, появление нового человека не ускользнуло от вни­мания такого пройдохи, как Булай, и он установил за Румянцевым слежку. Тем временем и я решил, что пора нам освободиться от Булая. Живя в Островах, он сумел так организовать свою округу, что нам стало опасно показываться не только в Островах, но даже и в Стайске. Булай стоял на нашем пути между Домжарицким и Ковалевичами. Каждое утро предатель на лошади объезжал прилегающие опушки леса в поис­ках наших следов. Однажды на рассвете он со своими полицейскими подстерег меня с небольшой группой партизан и, приведя карателей, прижал к болоту и вынудил бросить коней и скрыться в лесу. Больших трудов нам стоило запутать свои следы так, чтобы не привести фашистских псов за собой на базу. Трое суток Булай с карателями ходил по нашим следам, но тщетно лазили они по сугробам: не только базы, даже приблизительно ее местонахождения им установить не удалось.

    Но Булай был упорен. Он собрал о нас самые по­дробные данные, включая детальное описание наруж­ности командиров, и тщательно искал пути нашего проезда на базу. Этого негодяя надо было убрать во что бы то ни стало. Я поручил капитану Черкасову с группой в восемь человек поймать и ликвидировать опасного врага.

    Группа прибыла, как и было указано ей, в Терешки, чтобы разведать и оттуда заскочить в Острова. Тут «случайно» подвернулся мужичок с повозкой из Островов по фамилии Пшенка, и капитан взял его в проводники. Пшенка же оказался не только односель­чанином, но и тайным агентом Булая. Предатель, опа­саясь нашей расправы, часто и ночевал-то не у себя дома, а в хате у этого Пшенки, где для него был обо­рудован специальный чуланчик с потайным выходом.

    По приезде в Острова, Пшенка начал водить капи­тана из дома в дом, обещая, что где-нибудь да удастся «застукать» Булая. Правда, схваченная Чер­касовым жена предателя с перепугу привела капитана к хате Пшенки, но Булай ушел через потайную дверцу, а прихватить с собой в лес Булаиху капитан почему- то не решился. Лишь слегка поморозив уши, Булай с супругой рано утром бежал в Лепель под крылышко гестапо.

    — Ведь это по существу нарушение приказа в военной обстановке! — говорил с возмущением Ду­бов.— Упустить злейшего врага! Проявить благоду­шие к его близким! Ведь это означает обречь на смерть еще десяток, а может быть, сотню наших луч­ших советских граждан. Вы не смогли обезвредить врага лишь потому, что отступили от приказа, забыли долг бойца-патриота и тем самым отодвинули на ка­кой-то момент нашу победу над врагом. А это, в сущ­ности, и есть предательство перед своей родиной. На войне должен каждый человек чувствовать себя на боевом посту. Увидел человека — «Стой! Кто идет? Пропуск?...» А вы приехали в деревню, оккупирован­ную врагом, встретили полицейского, подали руку, уши развесили и дали возможность вас одурачить: вези, мол, нас ловить вашего Булая. Ох, как я не люблю людей, позволяющих водить себя за нос в бое­вой обстановке!

    Я дал хорошую гонку Черкасову и разрешил вы­ехать вторично, приказал сжечь дом и пожитки преда­теля. Дом сгорел, но опаснейший враг остался на свободе, еще более озлобленный и настороженный.

    В такой момент Булай принялся за Румянцева. Он захватил с собой одного лепельского полицейского и переодетый, приехал в Стаичевку, где жил Румянцев. Фельдшеру предложили выпить. Парень не отказался. Когда и Румянцев и полицейские были уже сильно на­веселе, Булай в упор спросил военфельдшера о нашем отряде. Тот понял, что попал в ловушку, выскочил из хаты и бросился к лесу. Полицейский кинулся за ним и начал стрелять из нагана. Спьяну он никак не мог попасть и зря расстрелял все семь патронов, но до­гнал Румянцева и схватился с ним врукопашную. Подбежавший Булай помог полицейскому скрутить фельдшера и увезти в Лепель в гестапо.

    Прошло около месяца после того, как сбежал Ру­мянцев. Пару недель опустя на «Красный Борок» при­ехали два крестьянина из Стайска за «смоляками». Можно было допустить, что противник получит инфор­мацию о нашем местонахождении.

    Я с группой бойцов собирался выезжать из «Крас­ного Борка» в Чашниковский район. Не зная об аресте Румянцева, я все же собрал командиров и приказал Брынскому поднять всех людей, забрать все имущество и уходить на запасную базу, в глухих за­рослях острова, в двух километрах от «Красного Борка».



    • Да что вы, товарищ командир, — взмолился Брынский, — куда же мы пойдем в такой мороз под открытое небо?

    • Ведь и землянки-то там раньше, чем через неде­лю, готовы не будут, — поддержал его капитан Чер­касов.

    • Право же, реальной опасности нет, не стоит так нервничать, — говорил Брынский.

    Бойцы молчали, но я чувствовал их сдержанное недовольство моим приказом.

    • Разговоры отставить! Повторить приказание!— прикрикнул я.

    — Есть разговоры отставить! — и Брынски-й угрю­мо повторил приказание. Теперь за выполнение прика­за я был совершенно спокоен. Возвращаться в «Крас­ный Борок» и даже появляться возле него было мною категорически запрещено.

    Мы уехали в Чашниковский район, а отряд со всем имуществом двинулся в ночь на новую базу — в промерзший лес. Поднявшаяся вьюга засыпала наши следы. Мы ехали, с трудом пробиваясь сквозь глубо­кий снег, и я думал о людях, которых выслал в темень и непогоду под открытое небо. Мне было жалко их, но я отдал правильный приказ, поэтому не раскаи­вался.

    На третью ночь после отъезда мы возвращались на свою базу. Снега за эти дни навалило так много, что кони увязали по колено и совсем выбились из сил. Мы выехали на дорогу, которая вела к базе «Крас­ный Борок», и увидели свежие следы верхового.

    «Кому здесь ездить верхом? Не иначе, как прокля­тый Булай рыщет в одиночку», — с досадой подумал я. Но на сей раз я крепко ошибся. Подъехав к раз­дорожью на Стайск, я увидел, что дорога к базе ука­тана полозьями многих саней. Сначала я решил, что это наши бойцы выехали на подрыв моста на шоссе Лепель — Бегомль, как им было приказано сделать по окончании постройки новой базы. Я было уже и пора­довался в душе аккуратному выполнению моих зада­ний, но тут передо мной открылось неожиданное зре­лище: снежные окопы, тщательно отрытые, тянулись в направлении базы «Красный Борок». Значит, здесь побывали каратели?! Я приказал запутывать следы. Ездовой хлестнул по коням, и они, выбиваясь из сил, потащились по целине. Пришлось добрый десяток километров проплутать по сугробам, прежде чем вы­ехать на дорогу к новой базе, — гитлеровцы могли вер­нуться.

    На базе бойцы встретили меня овацией. Спасение от карателей, которые пожаловали в «Красный Борок» через несколько часов после выхода оттуда отряда, казалось не только им, но и мне чудом. Вначале мы не знали, кто выдал местонахождение нашей базы, и заподозрили стайских крестьян, но скоро выяснили все подробности.

    Добившись от Румянцева под пыткой сведений о местонахождении базы, каратели прибыли на болото. Окопы они отрыли с немецкой аккуратностью и пред­приняли окружение землянок по всем правилам воен­ной тактики. В военных действиях приняло участие сто человек. Когда полное окружение базы было за­вершено и против каждого окна был установлен пулемет, гитлеровцы открыли ураганный огонь. Но из землянок никто не показывался. В них царила тиши­на, и только эхо в окружающих дремучих лесах по­вторяло выстрелы. Решив, что это какая-нибудь новая хитрость партизан, каратели немного переждали и снова обрушили шквал огня на партизанскую «кре­пость» и затем, набравшись храбрости, кинулись к землянкам. Но хотя печки были еще теплые, ни одного человека там не оказалось. Имущество также было все вывезено, так что нечего было даже сфото­графировать. В бессильной злобе фашистские вояки подожгли пустые землянки. Когда пламя, увенчанное султанами дыма, встало высоко над лесом, они схва­тили связанного Румянцева, раскачали и бросили в огонь, а сами поехали в Лепель докладывать о своих «успехах».


    11. Подвиг Ермаковича
    Убедившись в том, что военными мероприятиями нельзя подавить партизанское движение, гестапо нача­ло менять тактику. Фашисты стали понимать, что пар­тизаны крепки поддержкой, оказываемой им населе­нием, и решили выловить по деревням всех связанных с нами людей. Для осуществления поставленной задачи руководители гестапо, однако, не потрудились придумать чего-либо нового, а использовали грубые, давно известные методы шантажа и провокации, рас­считывая на то, что простой белорусский крестьянин пойдет на любую фашистскую приманку. Но враг и в этом жестоко просчитался.

    Однажды переодетые агенты гестапо прибыли в деревню Ковалевичи, явились к председателю колхоза товарищу Мухе и, выдавая себя за партизан, потребо­вали отпустить им хлеба из оставшихся запасов, при­готовленных для отправки оккупантам. Осторожный Муха сразу почувствовал, с кем имеет дело, и наотрез отказался выдать хлеб. Тогда гестаповцы потребовали объяснения: на каком основании председатель кол­хоза отпустил тридцать пудов жита партизанам моего отряда? Муха и тут не растерялся. Он заявил, что партизаны взяли у него хлеб силой, без его разре­шения.

    Гестаповцы бросили свою роль недоигранной. Предъявив документы полицейских из Красных Лук, они арестовали Муху и увезли в гестапо.

    На допросе комендант гестапо прежде всего спро­сил: почему председатель колхоза не заявил властям, когда партизаны отобрали у него хлеб? Муха начал утверждать, что он такое заявление сделал на второй же день бургомистру Василенко. Гестаповцы навели справку у бургомистра в Таронковичах. Но Василенко по самому характеру запроса понял, в чем дело, и подтвердил, что такое заявление со стороны председа­теля колхоза Мухи имело место.

    Муху отпустили, и он в тот же день известил на­ших людей о провокационной тактике гестапо.

    Почти одновременно с этим в село Заборье прибы­ла другая группа переодетых гестаповцев во главе с помощником начальника краснолукской полиции Журавкиным. Журавкин был из местных жителей. Зайцев и Ермакович знали его в лицо. Молва о его зверствах шла далеко за пределами района. Группа начала ра­ботать, соблюдая все меры предосторожности. Втайне составлялись черные списки лиц, сочувствующих пар­тизанам. Фамилия Зайцева была поставлена первой. Пробыв в Заборье около недели и не встретив ни одного партизана, Журавкин отослал часть своих лю­дей в Краснолуки с докладом и просьбой выслать в Заборье карательный отряд для расправы с пособни­ками партизан.

    Чуткий и осторожный Ермакович, заслышав о по­явлении гестаповцев, решил разведать, что происходит в Заборье. Его деревня была рядом. Он взял с собой военинженера Ковалева, бежавшего незадолго перед тем из фашистского плена и проживавшего в Москов­ской Горе под видом местного колхозника. С моего разрешения Ермакович привлекал Ковалева к выпол­нению некоторых заданий. В этот раз военинженеру были вручены сломанные часы, бутылка самогону и поручено потолковать «по душам» с заборьинским часовым мастером.

    Ермакович завез Ковалева к часовщику, а сам по­ехал на другой конец улицы к Зайцеву, чтобы погово­рить с ним о положении в районе. Неподалеку от зайцевского дома он привязал лошадь у изгороди чьей-то усадьбы и только повернул за угол двора, как лицом к лицу столкнулся с Журавкиным, выходившим из ворот вместе с каким-то человеком в штатской одеж­де. Ермакович еще в мирное время был знаком с Жу­равкиным. Поздоровавшись, он начал обычный раз­говор о погоде да о хозяйстве. Агент, сопровождавший Журавкина, не знал Ермаковича и стал наводить раз­говор на партизан. Выдавая себя за бежавшего ив плена красноармейца, он спросил, не знает ли граж­данин, случаем, как с ними связаться. Ермакович при­кинулся обиженным и стал упрекать Журавкина.

    — Неужели вы мне не доверяете? — спросил он в упор знакомого гестаповца. Журавкин смутился и представил Ермаковича своему спутнику как хороше­го знакомого, от которого можно не таиться. Узнав, что у Ермаковича стоит лошадь за углом, Журавкин попросил подвезти его на другой конец села.

    Поехали. Дорогой Журавкин похвалился, что дня через два Заборе будет очищено от всех пособников партизан, и сказал при этом, что список на сорок че­ловек таких людей им уже составлен. Ермакович сме­ялся, притворно восхищаясь ловкостью Журавкин, а тот, подогретый удачей, развеселился и спросил, нет ли чего выпить. Этою только и надо было Ермаковичу. Оставив Журавкина с его спутником в хате у верного - человека, он побежал к часовщику, взял у Ковалева еще не начатую бутылку самогона, а самому инженеру предложил не медля вернуться в свою деревню!

    Журавкин окончательно развеселился, увидев в ру­ках Ермаковича самогон. Бутылку распили мгновен­но, и он, только разлакомившись, запросил еще. Ерма­кович всячески отнекивался, а между прочим намек­нул, что самогона можно бы достать, да ехать за ним нужно полтора километра. Журавкин посоветовался со своим спутником и решил — куда ни шло! — ехать к «старому другу» погулять. У Ермаковича же всегда хранился самогон на всякий случай.

    Через какой-нибудь час «дорогие гости» сидели у Ермаковича и глушили самогон стаканами. Когда Ермаковичу показалось, что выпито уже достаточное количество и гости должны основательно захмелеть, он послал жену за Ковалевым. Выйдя к нему во двор, он вручил ему свой наган и приказал итти пить с го­стями, а когда Ермакович даст сигнал, стукнув стака­ном о тарелку, — стрелять в Журавкина тут же, за столом.

    Пир продолжался, но Ковалев, видимо, струсил и решил увильнуть от опасного поручения. Он быстро напился до такой степени, что еле выбрался во двор и там свалился. Пока Ермакович возился с пьяным и перетаскивал его в хату соседа, пока договаривался с другим ополченцем, который должен был заменить Ко­валева, гости уже начали беспокоиться. Теперь Ерма­кович взял Журавкина на себя, а сосед ополченец должен был действовать топором. Хозяин вернулся, и пир пошел своим порядком. Гестаповцы дули самогон, как воду. Веселый сосед сыпал прибаутками, все шло хорошо; только Журавкина, человека необычайно сильного телосложения, хмель почти не брал. Сидя за столом, он спокойно распевал песни. Его друг, вдре­безги пьяный, клевал носом на сундуке у кровати.

    Ермакович дал сигнал ополченцу приготовиться. Тот шагнул к печке за топором, и Ермакович, выхва­тив наган, выстрелил прямо в упор в гестаповца. С простреленной грудью Журавкин поднялся и бро­сился на Ермаковича, но вторая пуля хозяина попала гостю в переносицу и уложила его наповал. Ополченец взмахнул топором, и другой гость повалился на пол с разрубленным черепом.

    На дворе стояла ночь, когда закончилась пирушка народных ополченцев с агентами гестапо. Празднич­ный стол был забрызган кровью, поперек хаты в неестественных позах валялись трупы предателей. Те­перь надо было убрать трупы и замести все следы происшедшего. Ермакович поспешно обежал едва ли не все дворы, рассказал о том, что уничтожил геста­повцев, грозивших жизни всех ополченцев, и просил помощи. Мужики и ополченцы поднялись все, как один, и начали помогать кто чем мог: одни запрягали лошадей, другие тащили трупы, третьи увозили и пря­тали их в лесу. Бабы отмывали стены, скоблили полы, стирали. С утра пошел сильный снег и окончательно скрыл все следы. Списки, составленные Журавкиным, Ермакович вытащил из кармана убитого и спрятал в надежном месте.

    Через два дня в Заборье явились каратели, но ни­каких следов исчезнувшего Журавкина и сопровождав­шего его полицейского не нашли. Вернувшись в Kpacнолуки, они захватили с собой агентов, работавших с Журавкиным в первые дни, и еще через два дня снова появились в Заборье. Началось следствие. Людей хва­тали и тащили в гестапо, обосновавшееся в школе. Колхозники прикидывались простачками и несли околесицу. Гестаповцы побились, побились и уехали ни с чем.

    Прошло три недели. Журавкин и его помощник не появлялись. Гестаповцы продолжали искать своих за­гадочно исчезнувших агентов. Наконец им удалось узнать, что в Заборье кто-то видел, как Журавкин ехал на подводе с Ермаковичем. Ермакович также узнал об этом открытии гестапо. Теперь он с часу на час ждал ареста. Ополченцы вели тщательную развед­ку. О предполагавшемся налете полиции в Москов­скую Гору Ермакович узнал заблаговременно и отлу­чился «в гости». Полиция обыскала его хату, допроси­ла соседей и уехала не солоно хлебавши. Все же в Краснолуках решили взять подозрительного мужика и предложили бургомистру Василенко помочь при аресте Ермаковича. Двое отобранных Василенко полицейских из Краснолук и двое из Таронковичей прибыли в Мо­сковскую Гору днем и застали Ермаковича дома. Ер­макович улучил момент и шепнул таронковическим полицейским, что в деревне находится несколько че­ловек из моего отряда; тем самым дал им понять, что он, как и Василенко, связан с партизанами. До сих пор ни Василенко, ни его полицейские не знали, что Ермакович работал на нас. Один из таронковических полицейских потихоньку пробрался к нашим бойцам и предупредил, какая опасность грозит Ерма­ковичу. Наши люди установили наблюдение за хатой командира ополченцев и, устроив засаду на дороге близ леса, приготовились спасать Ермаковича, если полицаи повезут его в Краснолуки.

    Тем временем Ермакович, не жалея самогона, уго­щал гостей обедом, но пили только таронковические полицейские. Краснолукские сидели трезвые и насто­роженные. Ермакович сознался им, что был такой слу­чай: действительно он подвез Журавкина с приятелем на другой конец Заборья, а уж дальше им не по пути оказалось,—Журавкин, дескать, шел в Амосовку. Та­ронковические полицейские стали уговаривать краснолукских не таскать человека по таким пустякам в Краснолуки. Те подумали, подумали и согласились: Ермаковича пока с собой не везти, доложить его по­казания немцам, а там видно будет, как рассудит на­чальство. Гости распрощались и съехали со двора. Засада пропустила мимо себя сначала санки, в кото­рых распевали подвыпившие таронковичевцы, и вто­рые с трезвыми краснолукскими полицаями. Сани скрылись, засада снялась и убралась на свое место.

    Таронковические полицейские, выехав в лес, разо­гнали лошадей и помчались во весь дух. Между тем трезвые краснолукские полицаи одумались и решили все же, от греха, выполнить задание гестапо и аресто­вать Ермаковича. Они вернулись в деревню, без стука ввалились в хату Ермаковича и приказали ему немед­ленно собираться. Ермакович был дома один, и положе­ние показалось ему вначале безвыходным. Думая о том, как предупредить партизан, что полицейские вер­нулись, он, чтобы затянуть время, предложил сначала выпить да закусить на дорожку, а уж потом и ехать.

    Полицейские отказались. Тогда Ермакович спокойно уселся за стол и со словами: «Ну, как хотите, а я к панам не пообедавши не поеду», — принялся не спеша за еду.



    • Кончай с обедом! — заорал один из полицаев и вскинул на Ермаковича винтовку. Ермакович оглянул­ся и, не двигаясь с места, ровным голосом сказал:

    • Если ты меня застрелишь, то паны ничего не узнают о Журавкине, и вот тебя-то уж наверное рас­стреляют. А если мы приедем часом позже, дело ни­сколько не пострадает.

    Так он сидел и обедал как ни в чем не бывало, а полицаи стояли с винтовками у него за спиной. Тут-то, видно, заметив . неладное, в хату вошел сосед-опол­ченец.

    • Обегай-ка, друг, к старосте, возьми у него взай­мы махорочки на две закрутки, — мне к панам в Краснолуки не с чем ехать, — попросил соседа хозяин.

    Ополченцу все стало ясно. Он побежал в дом, где находились наши люди во главе с капитаном Черкасо­вым, и не сказал, а скомандовал:

    • Ермаковича берут! За мной!

    Партизаны ворвались в хату командира ополчен­цев. Защелкали затворы полицейских винтовок, но пуля из парабеллума Черкасова свалила одного поли­цая, а Ермакович с криком: «Да здравствует совет­ская власть!» — всадил нож в горло другого.

    Снова всей деревней хоронили убитых, заметали следы.

    Прошла еще неделя. В Краснолуках били тревогу. Еще два агента исчезли так же таинственно и бесслед­но, как и те, на поиски которых отправились эти. Гестапо подняло на ноги всех полицейских в округе. Ермакович скрывался у нас в лесу. Гитлеровцы схва­тили его жену, но страх подсказал ей единственно правильный образ действий: не успели ее скрутить, как она заголосила, запричитала и стала умолять «панов» за ради бога сказать ей, что они сделали с ее мужем. Гестаповцы пришли в недоумение от такого вопроса, а баба, обливаясь слезами, расписывала, как с неделю тому назад приехали из Краснолук двое полициантов и увезли ее ненаглядного. Она валялась в ногах у гестаповцев и просила не таить, куда же ее сердечного дели.

    Окончательно обитые с толку гестаповцы избили жену Ермаковича и отпустили.

    Наконец следствие установило, что двое исчезнув­ших полицаев перед арестом Ермаковича заезжали к Василенко. Распутать это дело взялись два ближай­ших дружка и оподвижника Журавкина. Получив пол­номочия гестапо, они прискакали в Таронковичи и ворвались к Василенко с винтовками наизготове. Ва­силенко тоже схватил винтовку, стоявшую в углу, и наставил ее в упор на гостей.


    • Бросай оружие! Руки вверх! — кричали геста­повцы.

    • Сами бросайте, — спокойно отвечал Василен­ко. — Что вы, сбесились, что ли?

    • Нет, ты бросай!

    • Нет, вы!

    И так они стояли долго, взяв друг друга на при­цел, и спорили. Наконец Василенко уговорил полицей­ских отставить оружие в сторону и спокойно разо­брать, в чем дело. «Все мы одной власти служим, от­куда же у вас ко мне такое недоверие?» — урезонивал он. Наконец, согласились: всем троим одновременно поставить винтовки в угол. Василенко поставил свою первый, полицаи последовали его примеру. Тогда бур­гомистр выхватил пистолет и скомандовал: «Руки вверх!»

    И эти полицейские исчезли бесследно. Гестаповцы поняли, что тут дело поставлено куда серьезнее, чем они предполагали.

    Чем закончилась попытка гестапо проникнуть в ополченскую деревню, следует рассказать.

    Зимняя ночь в Московской Горе. Сквозь перистые, малоподвижные облака просвечивает полный диск луны. По улице, занесенной глубоким снегом, ходит патруль. У хаты Ермаковича на посту — Саша Шлы­ков. Уже третий час утра, но в хате все еще продол­жается совещание коммунистов.

    Ермакович, подводя итоги, сказал:


    • В этой вот избе нашли себе могилу четыре агента гестапо. Всей деревней прятали их трупы, за­метали следы. Но пока бог миловал... Враг еще не дознался...

    В это время к часовому подошли три человека в сопровождении патруля.

    • Это бойцы нашей ополченской группы, — оказал патрульный, приведший колхозников к хате Ермако­вича. — Добиваются пройти к нашему командиру.

    • В хату пропустить не могу, не велено, — отве­тил Шлыков.

    • Ну, тогда вызовите его к нам,— попросил опол­ченец в заячьем треухе.

    • Тоже не могу. Подождите... Сейчас кончится совещание, и он к вам выйдет.

    • Одним словом, довоевались... Теперь всей де­ревне крышка. Ни старым, ни малым пощады не бу­дет... Он тут нам и колодца не оставит, все спалит,— вздохнул второй, тщедушный ополченец с козлиной бороденкой.

    Ополченец в треухе покосился на него и укориз­ненно сказал:

    • Да ты хоть бы при людях-то не каркал... Слы­шали мы это от тебя еще, когда мост рушить хо­дили.

    Скрипнула дверь, и на крыльце появился Ермако­вич, провожавший участников совещания. Он глянул на пришедших, насторожился:

    • Вы что здесь?..

    Ополченец в треухе сделал шаг вперед и по-воен­ному доложил:

    • Товарищ командир! В гестапо дознались, что их агенты побиты в нашей деревне...

    • Что ты говоришь!.. Как? Через кого?

    • Завтра или послезавтра прибудет отряд карате­лей. Вот и записка от Лукаша, — подал он Ермаковичу бумажку.

    • Надо просить оружие и людей у Бати, чтобы бой дать, — сказал человек в дубленке.

    А стоявший с ним рядом обладатель козлиной бо­родки проканючил:

    - Товарищ командир, прошу разрешить выехать в Сосновку денька на три, к дохтуру нужно... Колики вот здесь, под грудью появились. Да и жена расхво­ралась, не поднимается.



    • Ну, у этого опять закололо, — усмехнулся опол­ченец в треухе.

    Ермакович поглядел на всех троих и строго сказал;

    • Только не паниковать!.. Идите по хатам и никто никуда... Ожидать приказа, Да дежурство нести неослабно.

    • Что же это такое, хреста на вас нету... Смотри­те, люди добрые... Не умирать же человеку на ногах стоючи,— забормотал тщедушный ополченец, стараясь вызвать сочувствие у часового.

    Тогда ополченец в треухе взял мужичонку за ру­кав и повел его по дороге, подталкивая:

    • Ну, иди же ты, иди, коли приказ имеешь...

    • Все нутро вымотал, — сказал человек в дублен­ке, обращаясь к Ермаковичу. — И какой толк возить­ся с ним, если он стоя умирать боится. Дали бы при­каз, я бы его лежа успокоил.

    Я стоял неподалеку, в стороне, и думал о том, что предпринять для опасения деревни. Войдя в хату, я взял у Ермаковича бумагу. Записку писал наш чело­век из полиции. В ней сообщалось:

    «Вчера в полиции района узнали, что агенты ге­стапо исчезли в вашей деревне. Сообщил тайный по­лицейский Коржик, из Оосновки, к которому два по­следних гестаповца заходили, когда направлялись к вам. Завтра ожидают майора гестапо из области. Ка­рательный отряд может быть послезавтра...»



    • Это Степан доносит? — опросил Дубов.

    — Он, — ответил Ермакович.

    • Положение серьезное...

    • По-моему, — сказал командир ополченцев, — нужно разрешить людям разъехаться по деревням. Гитлеровцы, ясно, деревню и так и этак опалят. Зато народ хоть уцелеет и с наступлением тепла в лес выйдет...

    • А мне кажется, — сказал Дубов, — нужно взять за жабры Коржика и заставить его опровергнуть сде­ланное им донесение. Он нас боится, знает, что мы не немцы —везде найдем. И если его поприжать, то он выдаст нам подписку и все предпримет, чтобы спа­сти свою шкуру. А трупы можно перепрятать у него в огороде, кому-нибудь из своих поручить их обнару­жить и сообщить в гестапо.

    У меня не было уверенности, что Коржику поверят и не начнут расправы. А для выполнения всего плана нужно было два-три дня, которых у нас не было.

    • Я предлагаю Тимофею Ермаковичу немедленно отправить в наш семейный лагерь жену и дочку, а са­мому «сбежать» к нам на центральную базу. Команди­ром же группы вместо Ермаковича оставить Алексея Фомича Березкина, — высказал я свое решение.

    • И?.. — спросил Дубов.

    • И доложить в гестапо, что деревне удалось раскрыть «преступление».

    Все помолчали.

    — Ну, я вижу, у вас возражений нет. Ступайте за Березкиным.

    Ермакович переглянулся с Дубовым и, довольный, пошел исполнять приказание. Вскоре он вернулся с Березкиным — ополченцем в заячьем треухе.


    • Вот что, Алексей Фомич, — сказал Березкину Дубов,— тебе мы поручаем ответственное задание. Сейчас же собирайся и поезжай в район, доложи ко­менданту полиции о том, что агенты гестапо побиты в вашей деревне Ермаковичем.

    Березкин недоуменно посмотрел на Дубова, потом на Ермаковича. Но Ермакович улыбался.

    • Ну, а как же мы без командира? — смутился Березкин.

    • Командиром назначаем тебя. Иначе тебе этого и не поручали бы, — сказал я.

    И тут же, написав несколько слов на листе блок­нота, добавил:

    • Вот тебе приказ о назначении. Объявите его вместе с Ермаковичем. Затем, не теряя времени, ты — в район, а Тимофей кое-что здесь подготовит и сбежит к нам в лес... Все ясно?..

    Потом события развернулись так.

    Березкин отправился в гестапо, а Ермакович в своей хате навел тот беспорядок, какой обычно остав­ляют при побеге, и уехал в лес со своим семейством.

    Что переживали в тот день жители деревни — можно судить по рассказу бабки Василисы.


    • Ух, и длинный же был энтот день! — говорила она.— Фашисты-то и не за такую провинность поселе­ния жгли, а жителей всех начистую убивали. Ну, ска­жем, стрельнул где по них кто поблизости от деревни, али как... А тут ведь четырех... Своими глазами видала и кровь ихнюю поганую подмывать ходила. А когда мы услыхали, что гестаповцы-то нашего Алешеньку не отпустили и порешили к нам в деревню приехать — уж такие страсти на нас напали... Надела я на стари­ка новую рубаху, а сама насыпала целое ведро высе­вок и раз их Пестравке — коровке своей. До этого ей все по горстке давала, а тут думаю — пусть пожует досыта перед последним концом... Да и я ли так уби­валась одна? Лушка Митряева, так та свою десяти­летнюю Нинку на руки взяла да как грудную к себе и прижимает. Ну, в общем, конец, думали. А вишь, так не получилось. Бог миловал. Видно, объегорили их наши-то...

    Автомашины с ходу остановились на улице. Поли­цейские прибыли на большом грузовике, в закрытом кузове, солдаты — в автобусе, начальство — на легко­вой. На окраинах деревни появились часовые с автоматами, в касках.

    Майор гестапо Фогель и комендант полиции Драч направились к хате Ермаковича. Позади следовало не­сколько немцев и полицейских, впереди — Березкин.



    • Ну, ты, осел, чего уши-то развесил! — прикрик­нул Драч на Фомича, который остановился на пороге, пораженный картиной хаоса.

    • А ну-ка, переложи подушки... Открой шкаф... Закрой... Сядь на постель... Встань! — приказывал Драч Березкину.

    • Заходите, господин майор! Здесь все в поряд­ке,— крикнул комендант через дверь, убедившись, что хата не заминирована.

    • Здесь б иль бандит, который бежаль бистро? — произнес гестаповец на ломаном русском языке, войдя в комнату.

    • Господин майор! Разрешите доложить комен­данту, — обратился один из двух полицаев, вошедших в хату после обыска во дворе.

    • Фогель брезгливо отвернулся и молча начал осмат­ривать бревенчатые стены.

    • Господин комендант, двор обследован, обнару­жено: одна корова, одна свинья, одиннадцать кур и петух двенадцатый, — отрапортовал полицай.

    • Еще, господин комендант, на погребце...— начал второй. Но первый так сунул ему кулаком в бок, что тот хмыкнул и умолк на секунду.— Еще, господин комендант, на погребце... — оправившись, продолжал он, но снопа запнулся от удара под ребро.

    • Майор как-то неестественно откашлялся и возму­щенно зашагал по комнате, с хрустом сжимая пальцы рук. Драч же так хватил в челюсть полицая, что тот стукнулся затылком о косяк двери и уже больше рта не открывал. А второй, воспользовавшись этим, сооб­щил, что на погребце обнаружены кадка сала, корзи­на яиц и горшок с маслом.

    • То, что полицаи докладывали об этом при Фогеле, настороженно слушавшем, взбесило коменданта по­лиции.

    • Вон отсюда, болваны! — взревел он на поли­цаев и, указывая на Березкина, спросил: — Господин майор, этот нам тоже больше не нужен?..

    • У меня есть несколько вопрос!.. Скажить, как ви установиль, что козяин этой хат совершиль бандит­ский поступка? — спросил майор у Березкина.

    • Вчера я увидел во дворе Ермаковича серую ло­шадь, — сказал спокойно Березкин, — этого коня я ви­дел раньше у полицейских. А от бургомистра волости слышал, что где-то здесь поблизости исчезли полицей­ские вместе с лошадью. Я — к мужикам. Ну, а у нас народ какой: чаво да каво? А он, этот Ермакович, на­верное, сметил да на паре коней из ворот и за дерев­ню. Ну мы: де-ер-жи-и, де-ер-жи-и!.. А в деревне-то и дробовика нет. Нечем в спину плюнуть... Вот так и ускакал, проклятый... Ну, а я тотчас же к вам с за­явкой.

    • Может ступайт,— безразлично бросил геста­повец.

    • Ротозеи, целой деревней задержать не смог­ли,—проворчал вслед Березкину комендант полиции.

    • Слова этот мужик есть большой доля правда. Он говориль не так, как твой полициант докладываль результат обиск, — заметил майор и тоном приказа добавил: — Масло, яйки доставляйт моя квартир... Хата палит костер. Деревня оставляйт покой.

    • Корову, свинью и кое-что из одежды комендант полиции приказал отправить к себе, яйца и сало было приказано отвезти на квартиру майора гестапо, кур передали рядовым гитлеровцам, а чугуны и ведра — вдовам полициантов, побитых партизанами.

    • Когда гестаповцы и полицаи забрали трофеи и вы­езжали из деревни, а хата Ермаковича догорала, лю­ди несколько успокоились.

    • Кажись, бог миловал? — спросила бабка Ва­силиса у Березкииа.

    • Бог богом — спасибо москвичам, — облегченно вздохнул Березкин.

    • Да и тебе, Алеша, большая благодарность от всей деревни...

    • А мне-то за что?.. Я — член партии. Как прика­зали, так и сделал.

    Разговор, происходивший между гестаповцами, нам удалось примерно установить несколько месяцев спу­стя при допросе взятых нами в плен коменданта поли­ции и полициантов, производивших обыск во дворе Ермаковича.

    Народ выходил на улицу точно после долгой же­стокой бомбежки...

    Отличилась Московская Гора и весной сорок вто­рого года. В деревне был задержан полицай, достав­лявший важное донесение в гестапо из соседнего рай­она. При задержании о« оказал сопротивление и был убит. Для того чтобы выгородить хлопцев, было про­демонстрировано нападение партизан на Московскую Гору и соседние деревни.

    Оккупантам так и не удалось дознаться, что де­ревня Московская Гора была партизанской и что там существовала группа «ополченцев».

    Бойцы этой группы вступили затем в ряды Совет­ской Армии. Часть из них дошла до Берлина и, возвра­тившись домой, ведет теперь борьбу за высокие кол­хозные урожаи.

    Примерно по такому же образцу возникло ополче­ние и в деревне Липовец, Холопинического района. Вначале оно действовало неплохо, но в феврале, ко­гда мы благодаря тяжелой обстановке выпустили из поля зрения этот населенный пункт, гестаповцам уда­лось там завербовать себе агента, и группа снизила свою активность.


    * * *

    На базе, выстроенной после ухода с «Красного Борка», мы прожили только три дня. Я поручил Чер­касову промять дорогу на два-три километра в глубь болота, Капитан не додумал и соединил ее с дорогой из деревни Домжарица. На второй день к нашим землянкам подъехали два паренька на быках, взявшие пропуск в лес за сеном. Ребяток отпустили, отобрав подписки. Но каратели могли выведать у них и по­ступить с ними так же, как они поступили с Румянце­вым. Пришлось покинуть с таким трудом построенное жилье и уходить на «новые места».

    На этот раз решили мы обосноваться на заброшен­ном хуторе Ольховый. Один полуразрушенный сарай мы утеплили под жилье, в другом устроили коню­шню, стоявший в стороне овин был приспособлен под баню.

    Баню мы устроили так, что можно было позавидо­вать. Печь сложили из камней, валявшихся здесь же в овине, покрыли ее железными боронами. На бо­роны привезли гальку из разрушенной бани Кулундука, воду кипятили снаружи в большом котле, добытом на сожженной смолокурке.

    В деревне Терешки решили, что бороны мы взяли для маскировки наших троп.

    Предатели сообщили это Булаю, и он усиленно искал след бороны, протянутой по снегу. На хуторе Ольховый мы прожили до конца марта.


    12. Косой
    Попытка гестапо очистить деревни от людей, актив­но участвовавших в нашей работе, не увенчалась успехом. А зима приближалась к концу. Даже тупым гестаповским комендантам было ясно, что с наступле­нием черной тропы партизанское движение примет более широкий размах. От них надо было ждать экстренных мер в борьбе с нашим отрядом.

    Много усилий приложило гестапо, чтобы как-нибудь пробраться в штаб нашего отряда.

    Февраль был на исходе. Мы усиленно искали путей и способов связаться с городскими коммунистами. Это стало известно гестапо, и там решили попробовать «помочь» нам установить связь с лепельекой «под­польной» организацией.

    Еще в декабре, когда мы раздавали хлеб населе­нию, председатель колхоза из Волотовки Азаронок рассказал мне, что он слышал от аношкинского бурго­мистра Горбачева о лепельском агрономе, который очень интересовался нашим отрядом. Агроном этот обязательно хотел встретиться со мной, обещая со­общить, но только мне лично, что-то очень важное. Между прочим, он предлагал сваи услуги помочь нам установить связь с лепельекой подпольной органи­зацией.

    Аношкинского бургомистра мы знали как человека весьма осторожного. На письменное наше предложе­ние работать на партизан, переданное ему через Азаронка, он ответил, что на это у него нехватит ни сил, ни мужества, но он твердо обещал не чинить никаких препятствий в нашей работе, а по возможности и по­могать. Позже мне передавали, что на сельских схо­дах Горбачев советовал людям поменьше болтать о партизанах, «так-то, мол, лучше будет», и делал неко­торые другие указания в нашу пользу. У оккупантов

    Горбачев был на хорошем счету. Я ему и верил и не верил. Разумеется, предложение связаться с лепельскими подпольщиками было более чем заманчиво, но почему агроном доверился именно Горбачеву и почему он открыл этому человеку такие сугубо конспиратив­ные сведения? Я предложил товарищу Азаронку осто­рожно вести наблюдение за агрономом, не открывая ему никаких связей с партизанами. Среди других сво­их дел я помнил об агрономе и постоянно осведомлял­ся о результатах наблюдений.



    В середине января мы познакомились с председа­телем колхоза деревни Замощье Кульгой. О нем я слышал от своих ребят много хорошего. Открытый, добродушный человек, с широкой улыбкой на круглом лице, Кульга сразу располагал к себе своей доверчи­востью и готовностью итти на любое дело. Но вот эта- то доверчивость и была его существенным недостат­ком. В первое же свидание Кульга мне рассказал, что у него есть в Лепеле знакомый агроном, который дав­но уже добивается встречи со мной. Агроном будто бы связан с бывшим секретарем Лепельского райкома Мельниковым, который якобы руководит подпольной организацией города. Я насторожился: «Снова этот агроном, и снова он сообщает совершенно секретные данные постороннему для организации человеку». А Кульга с увлечением рассказывал, как он помог агроному, передав ему шестнадцать килограммов тола, который привез сам прямо в Лепель, как сообщил, где запрятали отступавшие красноармейцы станковый пулемет, — подпольщикам пригодится!

    • — Одно мне, по правде сказать, не понравилось,— закончил Кульга свое сообщение. — Но это пустяки, конечно, — он смутился и даже порозовел. — Агроном простой такой, сердечный человек, разговаривает куль­турно, а взгляд у него нехороший —косой, косит он сильно, ровно мимо тебя смотрит.

    • Я спросил, когда Кульга был в Лепеле, и он отве­тил, что с неделю уже прошло, как вернулся из горо­да. Я поручил Кульге выяснить, во-первых, цел ли пу­лемет, и, во-вторых, чем именно лепельский агроном мог бы быть нам полезен.

    • Еще через неделю Кульга сообщил, что пулемет вырыт и увезен, а агронома он видел. Тот очень обра­довался и заявил, что готов для нас сделать реши­тельно все—все, что угодно. Я стал расспрашивать: а как этот агроном живет обычно, с кем знается, где бывает? Кульга с готовностью рассказал, что агроном все время разъезжает по волости, чувствует себя сво­бодно, с полицейскими даже выпивает, так что беспо­коиться, дескать, нечего — он вне подозрений.

    • Вот что, Кульга,— решительно сказал я,— иди­те-ка вы к нам в лес, пока гестаповцы вас не пове­сили.

    • Что вы, товарищ командир, почему это они ме­ня должны повесить?

    • А потому, что подведет вас этот человек. Судя по вашим же рассказам, он больше смахивает на агента гестапо, чем на подпольщика.

    • Ну, что вы! Что вы! — Кульга даже обиделся.— Вы просто его не знаете, оттого так и говорите. Я ему вполне доверяю, вполне. Никакой опасности для меня нет, уверяю вас.

    • Ну, как хотите,— сказал я.

    • Кульге и в голову не приходило, что гитлеровцы, оставив его председателем колхоза и отобрав от него подписку, не могли успокоиться на этом. Они ведь знали, что он член партии, а вокруг действовали пар­тизаны, которые частенько заглядывали и к нему в Замощье. Как же могли гитлеровцы не интересовать­ся им, Кульгой?

    • Кульга отыскивал оружие для коммунистов-подполыциков, собирал взрывчатку и все это переправлял в город Лепель, переполненный фашистским гарнизо­ном и гестаповцами. И после всего этого человек счи­тал себя вне подозрений. «Наивное дитя», — думал я. Но информировать его более подробно я не мог. Он мог об этом рассказать «подпольщику» — агроному, которого я считал гестаповцем.

    Мои помощники, где нужно было, распространяли слух о том, что командира отряда очень интересует связь и встреча с агрономом. Расчет был на то, чтобы создать у гестапо надежду на успех их провокацион­ного плана и ослабить действия карателей. Этот рас­чет оказался правильным.
    * * *

    Наступил март. Еще держались крепкие холода. Белорусские леса утопали в глубоких пушистых сне­гах, выпавших во второй половине февраля. Выйти из леса и добраться в деревни теперь не представлялось возможным не только пешком, но и на лыжах. Кресть­янскому населению по-прежнему запрещалось под страхом суровой кары ходить и ездить в лес за сеном и дровами.

    Мы уже не могли маскировать дороги, ведущие к местам нашего базирования. Но и гитлеровцы не мог­ли подойти к нам внезапно, незамеченными. Они мог­ли добраться до нас только по проторенной нами до­роге, которую мы умышленно прокладывали по ме­стам, наиболее выгодным для наблюдения и обороны.

    Гитлеровцы снова начали действовать против нас карательными отрядами. У нас совершенно не было взрывчатки для минирования подходов. К концу под­ходили боеприпасы. Но у нас были запасные базы. Карателей, как правило превосходивших нас по чис­ленности в десятки раз, мы встречали короткими, вне­запными и эффектными ударами. Долго обороняться нам было нечем, и мы отходили по сугробам на запас­ные базы.

    Необходимо было рассредоточиться. С этой целью несколько групп было выделено нами из основного от­ряда и расставлено в лесах между озером Домжарни­кое и Ковалевичами. При этом мы создали еще два подотряда — близ Волотовки, во главе с Ермоленко, и близ Замощья, во главе с Брынским. Подотрядам этим я дал задание: людей, вызывающий доверие, выводить в лес.

    Брынский часто встречался с Кульгой. Они хорошо сработались,— горячие, доверчивые, они быстро на­шли общий язык. Кульга докладывал Брынскому, что агроном не дает ему покоя, просит устроить встречу с. командиром. Нетерпеливому Кульге казалось просто непонятным, что мы так долго тянем, упуская заман­чивые возможности, которые открывает эта встреча, и мало-помалу Брынский заразился нетерпением Кульги. Он начал мне доказывать, какую огромную пользу принесет нам свидание с агрономом.

    Агроном стал бывать в Замощье почти ежедневно, и обещания его росли не по дням, а по часам. Он обе­щал снабдить отряд оружием и боеприпасами в неограниченном количестве; предлагал шрифты для подпольной типографии и наборщицу, по его словам, красивую и вполне надежную девушку. Мало того, он говорил Кульге, что в лесу под Лепелем у него сосре­доточен сильный отряд окруженцев: все командиры, все вооружены автоматами, нужно только, дескать, послать им хорошего руководителя, и они будут де­лать чудеса. И чтобы получить все эти замечательные возможности, нужна малость —одна встреча с коман­диром отряда особого назначения. Брынский доклады­вал с увлечением. Когда я выслушал все это, у меня не осталось и тени сомнения, что «агроном» подослан гестапо.


    • Неужели ты думаешь, что так просто вывезти сейчас из Лепеля через посты целую типографию да еще с красивой наборщицей? И при чем тут ее красо­та? Какое это имеет отношение к делу? — убеждал я в свою очередь Брынекого.— И почему ему так не тер­пится всучить нам эту милую девицу? А что это за группа командиров с автоматами в лесу? Если они все командиры, то почему же они ищут себе варягов со стороны? И наконец, откуда у этого человека не­ограниченное количество оружия и боеприпасов? Нет! Это происки гестапо!

    • Но, увлеченный обещаниями агронома, Брынский не слушал моих доводов.

    • Ну, хорошо, ну, не хотите сами, тогда позвольте мне встретиться с ним. Или не доверяете, думаете, подведу?

    • Я видел, что Брынский готов был обидеться, а с другой стороны, для меня было ясно, что, пока в ге­стапо надеются обезглавить отряд изнутри, они не предпримут серьезных карательных мероприятий. Вы­годно было затянуть игру с агрономом до черной тропы, а там у нас должны были открыться широкие возмож­ности. И я дал Брынскому разрешение на встречу.

    Агронома через Кульгу известили, что он может встретиться лично со мной в деревне Стаичевка через пять дней. На свидание вместо меня должен был явиться Брынский. Я ценил Брынското и не послал бы его на рискованную операцию, но здесь большого риска для него не было. Пока агроном надеялся на свидание со мной, моим помощникам можно было его не опасаться.

    Мы установили тщательное наблюдение за райо­ном встречи. К назначенному дню в деревню Аношки, что находилась в двух километрах от Стаичевки, при­были пятьдесят солдат из карательного отряда СС и •разместились по домам. В Замощье расположился вспомогательный отряд фашистов. Стаичевка была обложена засадами. Точно в установленный час в Стаичевке появился агроном. Он ходил по улицам, и расспрашивал встречных обо мне, где, мол, меня можно повидать. Он описывал мою наружность так тщательно и подробно, как это делалось в гестапов­ских сводках. Мужички заверяли, что они такого че­ловека сроду не встречали. Но скоро прибыл Брын­ский и прекратил поиски, пригласив агронома в дом надежного, своего человека.

    Как водится, сели за стол, и тут, представившись моим помощником по политчасти, Брынский попробо­вал навести разговор на обещания агронома. Однако, несмотря на то, что собеседники уже распили одну бу­тылку и принимались за вторую, агроном никаких обе­щаний больше не давал, а все допытывался, не подъ­еду ли я. Брынский начал уже сомневаться в своем собеседнике и, чтобы проверить его, предложил ему, в виде аванса за встречу со мной, убрать нашего дав­него недруга Булая.


    • Пожалуйста,— ответил агроном, заметно ожив­ляясь, и выразил готовность организовать это дело немедленно.

    • А как вы думаете это сделать? — опросил его Брынский.

    • Подвыпивший агроном сделал едва уловимый жест, и в руках у него оказался пакетик с порошком.

    • Вот! — Он поднял порошок на уровень глаз, показывая его собеседнику,— Я дам ему яду. У меня с собой порция на несколько человек.

    Что стоило после этого взять «агронома» и увести в лесной лагерь, а там уже разобраться если не само­му, то с помощью других. Но Брынскому недоставало доказательств, с кем он имеет дело.

    Условившись о перенесении встречи с командиром на первую среду после смерти Булая, агроном и Брынский расстались. Агроном сел в санки и укатил по аношкинской дороге.

    В гестапо поняли, что их обманывают. Не успели наши собраться в путь, как агроном вернулся.


    • Я слышал, что вы собираетесь в Замощье, я то­же поеду с вами,— заявил он.

    Брынский не возражал. Агроном посадил с собою в сани нашего пулеметчика и поехал вперед, погоняя коня на Замощье. Остальные ехали следом на двух санях. У самого почти въезда в Замощье возле доро­ги стоял большой деревянный сарай. Когда сани поровнялись с сараем, пулеметчик услышал разговор на чужом языке. Не говоря ни слова, он дал очередь по сараю, но агроном выхватил наган и выстрелил в упор в пулеметчика. Потом он подхватил вожжи, хлестнул коней, и сани рванулись в улицу деревни. Наши по­вернули и помчались обратно. Очередью пулеметчика был убит фашистский офицер, а тяжело раненного пулеметчика агроном доставил в гестапо. Но не приш­лось карателям допросить храбреца, он скончался от раны.

    Через два дня были арестованы и расстреляны Кульга и стаичевский бригадир Романовский, в доме которого происходила встреча Брынского с гестаповцем. Несколько позже был пойман и расстрелян Азаронок.

    Мне и теперь, спустя несколько лет, непонятно, почему так грубо действовал этот несомненно опыт­ный фашистский провокатор. Он получил специаль­ную подготовку в берлинской шпионско-дивероионной школе и много лет работал в капиталистических го­сударствах Европы и Америки. Но он никогда не имел дела с народными массами, не знал и не пони­мал психологии советских граждан, поднявшихся на борьбу с фашистскими оккупантами.

    Антон Петрович Брынский при встрече с пред­ставителем гестапо допустил одну очень грубую ошиб­ку, разрешив «агроному» поехать в деревню с наши­ми людьми. На самом деле: если этот человек уже вызывал какое-то сомнение, то какие же были осно­вания довериться ему и пустить с ним наших людей? А если у Брынского оставалась уверенность, что он имеет дело действительно с представителем подполь­ной парторганизации, то тем более нельзя было до­пустить, чтобы этот «подпольщик», находящийся вне подозрения у полиции и разъезжающий с ней откры­то по деревням, появился бы в деревне вместе с пар­тизанами.

    Пятого-шестого марта, еще до встречи Брынского с агрономом, все деревни были заняты карателями, а на дорогах выставлены засады. Казалось, в качестве приманки они оставили для партизан деревню Терешки. Мы знали, что в этой деревне есть тайные полицианты. План гитлеровцев заключался в том, чтобы заманить наших людей в эту деревню, окружить и уничтожить.

    Они уже «уничтожали» нас в течение зимы неодно­кратно. Об этом они широко разглагольствовали в местных газетах. Нам очень хотелось заставить их же опровергнуть эту ложь.

    Восьмою марта разыгралась непогода, и мы ре­шили провести женское собрание в Терешках, — по­казать людям, что мы не только живы, но и по-прежнему действуем.

    Двадцать пять наших бойцов в семь часов Вечера оцепили деревню, а десять бойцов собрали людей в одной из хат. А чтобы снять с населения ответствен­ность за посещение собрания, мы инсценировали при­нуждение. На собрание пришли и мужчины. Собра­ние прошло благополучно. А о том, что «Батя делал доклад», на второй же день стало широко известно в окрестных деревнях.

    Кое-кто из тайных полицейских получил солидную порцию резиновых палок за плохую службу, а кое- кто и совсем исчез. Говорили потом, что их выслали в концентрационный лагерь. Даже командиры кара­тельных отрядов, стоявших в ближайших к Терешкам деревнях, получили взыскания за ротозейство.

    Но в Терешки частенько заглядывали крестьяне из другого района. Их посылали односельчане по­смотреть на партизан, а при возможности поговорить «о том о сем». Ведь подходила уж весна, надо решать и действовать.

    Восьмого марта, как потом стало известно, на собрании был агент гестапо, скрывавшийся в деревне под видом окруженца-лейтенанта. Он даже разгова­ривал со мной, но сделать ничего не мог, хата надеж­но охранялась изнутри и снаружи. Здесь же присут­ствовал крестьянин из деревни Сивый Камень. Ему односельчане поручили посмотреть на партизан «собственноглазно». И он не только посмотрел, но и послушал.

    «В точности как до прихода иноземцев, прямо как при советской власти», — говорил он потом хозяину квартиры, у которого жил несколько дней, чтобы узнать о партизанах.


    13. В руках карателей
    Наступила вторая половина марта.

    Приближалось время Черной Тропы. Нам было Слышно, как непрерывно круглые сутки происходило Движение немецких войск по Шоссе Лепель—Вегомль, в трех-четырех километрах от лагеря. По шоссе двигались танки, автотранспорт и еще какие-то части, а какие — по грохоту мы точно не могли опре­делить.

    17 марта, в яркий солнечный день, мы с ординар­цем Сашей Волковым прошли на верховых конях че­тыре километра по метровому снегу и, оставив коней в кустарнике, подобрались вплотную к шоссе и за­маскировались.

    Мы сидели неподвижно, осыпав шапки и плечи снегом, и смотрели, как мимо нас с тяжелым скри­пом шли осадные орудия. Сначала проплывало не­сколько чудовищ, далеко вытянув свои смертоносные хоботы в чехлах, а потом следовали санки с офице­рами и солдатами, потом — снова орудия.

    Мы сидели и считали их и представляли себе раз­рушения, ужас и смерть, которые они несли нашим городам. Хотелось не считать, а рвать их, поднимать на воздух. Я увидел, как рука моего ординарца нача­ла дрожать, а потом вдруг потянула карабин к плечу. Не говоря ни слова, я с силой сдавил ему локоть, а плечом прижался к его плечу. Он понял и нехотя опу­стил оружие.

    Я разделял его чувства, но убить одного-двух гит­леровцев из карабина было бы бессмысленно, а сде­лать что-либо более существенное мы не могли. У нас не было взрывчатки и боеприпасов. До весны остава­лись считанные дни, и нам необходимо было сохра­нять свои силы для более широких действий, которые открывала нам черная тропа.

    Артиллерия шла около двух часов, а мы лежали — застывшие, не смея шевельнуться или отползти, пол­ные злобы и горьких мыслей, — фашистская армия все еще двигалась на восток!

    Когда последние орудия скрылись за поворотом, мы встали и, похрамывая, разминая затекшие ноги, пошли к коням. Надо было ждать более подходящего момента. Но гитлеровцы ждать не могли. Они отлич­но понимали, какие возможности несла нам весна, и торопились с нами покончить, особенно после того, как все надежды, возлагавшиеся на «агронома», про­валились.

    Мне нужно было более точно разведать, что зате­вали против нас каратели. Я решил лично побывать в Стайске, поговорить со своими людьми, организо­вать наблюдение за передвижением карательных от­рядов. 19 марта я выехал туда на двух подводах с десятком бойцов. В Стайске, по данным нашей разведки, уже больше недели гитлеровцы не по­являлись.

    Поздно вечером мы подъехали к деревне.

    Высланные вперед разведчики вернулись. По их словам, гитлеровцев в деревне не было, только в не­которых избах ночевали пришлые лесорубы. Но в двух километрах, в Веленщине, все еще стоял круп­ный карательный отряд.

    Нам было известно, что гитлеровцы проводили лесозаготовки больше с целью наблюдения за нашим отрядом. Лесорубы эти жили в Стайске около двух месяцев. Добрая половина их состояла из тайных полицейских, связанных с гестапо, которые не столько рубили, сколько искали, что нужно «рубить». Мои люди не раз встречались с этими «лесорубами» и, сделав свое дело, исчезали.

    Я решил, что большой беды не будет, если про­тивнику станет известно о нашем посещении Стайска. С нами были подводы, следовательно нетрудно было через наших людей внушить тайным информаторам гестапо, что мы приезжали реквизировать продоволь­ствие. Приказал выставить засаду с пулеметом на дороге, идущей из Веленщины, и посты на обоих кон­цах деревни. Все было сделано быстро и четко. Под­воды въехали в проулок.

    Войдя в улицу, мы повернули направо. Метрах в тридцати впереди меня шагали Цыганов и Верещагин. В их обязанность входило вызвать нужных мне лю­дей на свидание в одну из хат, расположенную в кон­це деревни. Бок о бок со мной шел Миша Горячев, а сзади, метрах в пятидесяти, нас прикрывали Саша Волков и Виктор Сураев.

    Ночь была темная и тихая. Своих людей я мог только слышать по звуку шагов.

    За два двора впереди у колодца вспыхнул ого­нек и погас. Кто-то загремел ведрами.



    • Товарищ командир, — донесся голос Цыганова от колодца, — это ведро здесь достают — оторвалось.

    И в тот же момент где-то рядом во дворе раздался тревожный, приглушенный выкрик:

    • Эй!..

    • Что это?.. Слышал? — спросил я Мишу Горя­чева.

    • Слышал, — ответил он тихо, — наверное, «лесо­руб» нас испугался.

    Выкрик показался мне подозрителен, но я тут же подавил в себе всякие опасения. Карателей в дерев­не, как сообщили верные люди, не было, подходы со стороны Веленщины прикрывались надежной заста­вой, вокруг меня шагали боевые ребята, а если кто- то из явных или тайных полицаев невольно выдал себя, так пусть его, думал я, улепетывает.

    Мы прошли еще три дома, пустую усадьбу и вошли в хату, которая была нам нужна. Хозяин оказался дома. Мы поздоровались. Хозяйка кинулась разжигать самовар.

    Др-р... Др-р... Др-р...— глухо донеслось из-за хаты.

    В одну секунду мы были снова на улице. Стрельба прекратилась. Подбежали Цыганов, Верещагин, посто­вые с правого конца деревни.



    • Где стреляли? — спросил я у Цыганова.

    • Вон там, — указал он в сторону заставы, вы­ставленной на дороге из Веленщины.

    • Но почему же стрельба так быстро оборва­лась? ..

    Мы постояли еще с минуту, прислушиваясь.

    • Ахтунг!.. Заходите... Тише... — донеслись отдель­ные слова людей из-за хаты, у которой мы стояли.

    • За мной! — сказал я почти шепотом и по про­торенной дорожке побежал к ручью. Ручеек неболь­шой, но талая вода журчала в глубокой снежной тран­шейке, и перебраться через нее было не легко. Я как-то перескочил, перепрыгнул Верещагин и другие, но Анатолий Цыганов обрушился со снегом в воду.

    • Давай руку, — сказал я негромко.

    На звук моего голоса и булькание Цыганова в во­де раздалась очередь. Пули запели над нашими голо­вами. Вспышки выстрелов поблескивали в том самом месте, где мы стояли минуту тому назад.

    Но гитлеровцы стреляли по звукам голосов и шо­роху. Ракет, к нашему счастью, у них не оказалось, и мы, выбравшись из ручья, стали отходить по глубо­кому снегу к опушке леса.

    Гестаповцы начали стрелять по подводам, скакав­шим из деревни. Но подвод также не было видно, и стрельба по скрипу саней, без учета времени прохож­дения звука, оказалась тоже безрезультатной.

    На дороге у леса, около подвод, собрались и под­жидали нас остальные бойцы. Не было среди них од­ного только Саши Волкова.

    — Саша, наверное, тяжело ранен, — сказал Сураев, трудно выговаривая слова.

    Мы ждали около часа. Волков не пришел... Охва­ченные тяжелым предчувствием, молча тронулись в обратный путь.

    Нет среди нас Саши Волкова — это казалось всем невероятным, и все же это было так.

    По пути в лагерь на хутор Ольховый я думал и поражался: как же могли оказаться в деревне карате­ли, как могло случиться, что наши люди не смогли распознать их, пусть даже они переоделись под лесо­рубов? Наши осведомители были люди проверенные, предательства с их стороны я не допускал, застава и посты, как я выяснил дорогой, оставались на месте до первых автоматных очередей, и потому появление ка­рателей в Стайске представлялось мне неразрешимой загадкой. Ясно было одно: мы почти были в руках карателей, но они не сумели нас взять. Лишь несколь­ко дней спустя, когда мне стало известно все, что про­изошло этой ночью, я понял, насколько трагично было наше положение в Стайске. Причиной всему была темнота.

    Оказалось, что семьдесят пять карателей вошли в деревню со стороны Веленщины в белых халатах бук­вально за несколько минут до нашего появления и расположились в близлежащих к проулку дворах. Когда Цыганов окликнул меня от колодца, у которого уже была вражеская разведка, то Булай, находивший­ся вместе с карателями, издал предупреждающий окрик «эй!» со двора, но гитлеровцы в тот момент не были готовы к действию. Несколько человек из них выскочили вместе с Булаем на улицу и пошли следом за мной. Я слышал их шаги, но посчитал, что меня догоняют мои люди. Волков и Сураев тоже почув­ствовали, что я с Горячевым от них близко, и уско­рили шаги, чтобы присоединиться к нам. Гитлеровцы услышали, что наши идут вслед за ними. Сойдя с дороги метра на три-четыре, они подпустили их к себе вплотную и дали несколько очередей из авто­матов - Саше Волкову пуля попала в живот, он упал, как скошенный, потом в горячах вскочил и снова бросился бежать назад вдоль деревни. На другой день каратели нашли его, мертвого, на огородах, раздели донага и оставили на снегу, запретив крестьянам его хоро­нить. Бабушка Жерносечиха ночью пробралась к тру­пу и укрыла его рядном. На следующий день эсэ­совцы сорвали рядно, но сердобольные бабы снова тайком пробирались к покойнику прикрыть его наготу и оплакать его молодость, — далеко окрест любили бойца за его отвагу, веселый нрав и изумительный голос.

    В лагере мы переживали гибель Саши Волкова как одну из самых тяжелых утрат. Мы много уже потеря­ли людей из десантников — славных боевых товари­щей, но этот юноша занимал в сердце каждого особен­но большое место. Никому не хотелось верить, что больше не будет среди нас боевого друга, умевшего в самые тяжелые минуты вносить в нашу жизнь отра­ду и успокоение. В углу над нарами висела его гита­ра. Товарищи, взглянув на нее, отворачивались с гла­зами, полными слез.

    Есть старая пословица русских матерей, в которой о детях говорится так: «Какой палец ни порежь, оди­наково больно». В те дни эта пословица казалась мне не совсем правильной. Смерть Саши Волкова я пере­живал тяжелее, чем другие утраты. Мне было особен­но тяжело еще и потому, что эта смерть предназнача­лась в первую очередь мне. Каратели шли вслед за мной. Они это знали, и если бы они без выстрела по­дошли к хате, в которую я вошел, то мне оставалось бы только с достоинством погибнуть. Саша отдал свою жизнь за меня. Меня утешала лишь мысль о том, что, выйдя живым из этого исключительно сложного по­ложения, я смогу использовать весь свой опыт и упор­ство для нанесения мощного удара по врагу, к которо­му мы готовились всю зиму, для воспитания и подго­товки к этому всех подчиненных мне людей.

    Война есть война, и без жертв не обойдешься.

    Тяжелая, режущая сердце боль переполняла нена­вистью душу, но не могла затмить разум. Напротив, казалось мне: эта ненависть к оккупантам умножала наши силы и обостряла ум при решении боевой задачи. И я думал о том, как встретить врага, который, не­сомненно, придет теперь к нам на Ольховый, и мы вынуждены будем покинуть этот дорогой для нас пункт сбора десантников.
    14. Партизанский рейд
    О том, что к нам прибудут на этот раз гитлеровцы, мы не сомневались: во-первых, потому, что наш отход без боя из деревни создавал впечатление у карателей о нашей беззащитности, а во-вторых, им досталась карта, которая находилась в планшетке у Саши Вол­кова. Хотя на этой карте и не было никаких пометок, но при внимательном ее рассмотрении нетрудно было определить точки нашего базирования по наиболее стертым местам карты.

    Нам некуда было отступать — позади нас прости­рались труднопроходимые березинские болота. Нам надо было куда-то отойти на время: у нас не было достаточно оружия и боеприпасов, чтобы выдержать длительный бой с карателями. Поэтому мы решили отступать по-партизански.

    Нельзя было отойти без боя и позволить врагу итти по нашему следу. В этом случае нам пришлось бы прокладывать дорогу в снежных завалах, а кара­тели, сев нам на «хвост», следовали бы за нами по готовой. Так они могли нас измотать и перебить. Надо было отбить у них охоту нас преследовать.

    С наступлением рассвета 20 марта мною был отдан приказ подготовиться к обороне и к отходу в глубь березинских болот. Повара получили указание наварить побольше мяса на завтрак и обед. Ермаковичу было поручено с помощью трех имевшихся в на­личии подвод промять сугробы по намеченной мною трассе отхода на протяжении трех-четырех километ­ров, ценное имущество погрузить в сани, а остальное запрятать в снегу, в прилегавших к лагерю зарослях. Сам я занялся подготовкой к встрече карателей.

    Хутор Ольховый находился на небольшой, когда-то выкорчеванной полянке, среди дремучего леса разме­ром в восемь—десять квадратных километров. С трех сторон — с севера, запада и юга — к нашему «матери­ку» на десятки километров подступали березинские болота. С востока от острова простиралась «большая земля», отделенная вязким болотом примерно метров в двести шириной, через которое и проходила дорога на Красную Луку и в деревню Стайск. До Красной Луки было полтора километра, до Стайска шесть. Отходить нам предстояло на запад. На чистом болотце перед островком, на подступах к нашей полянке, мы и под­готовили встречу карателям, которые, по нашим рас­четам, должны прибыть по дороге из Стайска.

    Пулемет, установленный в группе больших елей при выходе из болота на остров, мог простреливать дорогу на двести пятьдесят — триста метров прямым кинжальным огнем. По обеим сторонам дороги мы установили еще две огневые точки. Здесь бойцы долж­ны были пропустить мимо себя дозор противника и от­крыть огонь по основному ядру карателей при выходе их на болото. Пулеметчику у входа на остров было приказано не открывать огонь по дозору, раньше чем будет открыт огонь с фланговых огневых точек.

    Этот узкий коридор, заключенный между трех огневых точек, или, как иногда выражаются, «огневой мешок», был подготовлен часам к восьми утра. Все было напряжено, как сжатая под курком пружина. Тянулись долгие минуты и часы., а враг медлил.


    • Товарищ командир! На фланговом дозоре за­держан неизвестный человек. Просит пропустить его к вам, — отрапортовал мне посыльный.

    • Пропустите!

    Я издали узнал с централкой за плечами Пахома Митрича, это был наш связной.

    - Товарищ командир! На вашу базу через Стайск идут каратели из Веленщины, их около сотни. Они распустили слух, будто бы человек восемь наших убито ими вчера в деревне. Теперь они решили выехать и добить остатки в лесу. Я к вам на лыжах напрямую из Терешек.



    • Приврали в восемь раз,— заметил Павел Семе­нович Дубов.

    Я отдал приказание загасить небольшой костерик, горевший около землянки.

    • Не знаете, во сколько они вышли? — спросил я связного.

    • Говорят, из Веленщины тронулись в половине восьмого.

    Поблагодарив старика (Пахому было семьдесят годков), я предложил ему вернуться в деревню, но Пахом Митрич стал просить оставить его в отряде. Эту просьбу от него слышали мы не впервые. Пахом был сельским коммунистом. Из своей местности сбежал, как пришли оккупанты, и прижился в Терешках у своего дальнего родственника. Старый и опытный охотник, он быстро изучил прилегающие леса и был очень полезен нам в деревне. На этот раз он стал до­казывать, что его уход из деревни в такой ответствен­ный момент может быть заподозрен и с ним распра­вится гестапо. Этот довод был резонным. К тому же он доложил, что вместо себя подобрал человека, кото­рый обещал делать все, что мы ему поручим.

    Мы с Дубовым, переглянувшись, решили старика оставить.



    • Хорошо, Митрич, оставайся, так и быть. Только у нас пока нет для тебя винтовки.

    • Я свою стрельбу не сменяю и на автомат, — ра­достно заявил Митрич.

    Я подозвал Тимофея Ермаковича и предложил взять Пахома Митрича к себе в помощь.

    • Мне бы туды — встретить... У меня тут вложе­ны жеканы,— указал Митрич на стволы своей цент­ралки, но, видимо, понял, что не время для подобных разговоров, и зашагал с Ермаковимче.

    • После того как прибыл к нам связной, время потя­нулось еще медленнее. Кажется, сделано было все воз­можное для укрепления наших позиций. В землянках талым песком были наполнены мешки, и снежные око­пы дополнительно укреплены; к передовым огневым точкам у болота были отрыты снежные траншейки; где нужно, были вырыты ложные окопы. Шел двенадца­тый час, а каратели еще не появлялись. В этот день не было завтрака, а время двигалось уже к обеду; не разрешалось разводить костра, а из дозоров не было сообщений о появлении карателей на горизонте.

    • Неужели эсэсовцы решили перенести нападение на ночь, повторить историю с «Красным Борком»? — высказал предположение Дубов. Прошло еще около часа, когда увидели мы бегущего к нам от заставы связного.

    • Идут! Патрули вышли на болото! — доклады­вал он, задыхаясь.

    Каратели появились на болоте ровно в тринадцать часов. Два гитлеровца в белых халатах с автоматами наперевес шли медленно по дороге, представлявшей глубокую канаву в снегу, озираясь по сторонам. Их пропустили мимо себя бойцы, засевшие на флангах. За маскировку можно было не беспокоиться. Траншеи, отрытые в глубоком снегу, обложенные изнутри меш­ками с песком, не были заметны даже с расстояния трех-четырех метров.

    Дозор подошел метров на двадцать к пулемету, за­маскированному на нашем островке в елях, когда на дорогу, проходящую болотом, вышли десятки карате­лей-автоматчиков. Медлить больше было нельзя. На­ши пулеметы и автоматы ударили с флангов, и длин­ной очередью закатился станковый пулемет, установ­ленный у больших елей.

    Не меньше двух десятков фашистских молодчиков сразу полегли на дороге и остались неподвижными, несколько человек поползли, окрашивая снег и свои халаты кровью. Остальные автоматчики, отпрянув назад, открыли беспорядочную стрельбу по острову. Разрывные пули защелкали о стволы деревьев.

    В такой момент, помнится, ко мне подбежали Ермакович, Пахом Митрич, Дубов. В ветвях ближайшей ели пистолетным выстрелом щелкнула разрывная пуля, и дед Пахом автоматически вскинул централку, рассматривая противника в ветвях елки. Мы все не­вольно рассмеялись.



    • Не стреляй! Беличью шкурку спортишь... Забыл, что у тебя в стволах жеканы, — подшутил над Пахомом Ермакович.

    Всем стало весело. Пахом Митрич, сконфузившись, опустил ружье.

    Затем стрельба карателей притихла. А минут через двадцать она стала разгораться снова, справа и слева от дороги.

    Напряжение у бойцов и командиров несколько спало. Снявшиеся с передовых позиций докладывали результаты обстрела гитлеровцев на болоте. Из наших никого не задела даже шальная пуля.

    Мне было ясно, что гитлеровцы дорогой к хутору больше не сунутся и пойдут целиной по рыхлому метровому снегу. На это им потребуется часа полтора.

    Все собрались к нагруженным доверху подводам. Свист и щелканье разрывных пуль стали усиливаться.


    • Что прикажете делать? — обратился ко мне Сураев, исполнявший обязанности начальника штаба.

    Было два часа дня.

    • Раздать обед! — подал я команду.

    • Вот это нумер! — вскрикнул дед Пахом.

    Повар, недоуменно покосившись на меня, начал

    расставлять ведра с вареным мясом и раздавать пор­ции хлеба.

    Бойцы стоя закусывали. Кое у кого дрожали ноги, куски мяса и хлеба слегка прыгали в руках. Но неко­торые уже успокоились и, улыбаясь, подмигивали то­варищам.

    Приказание я отдал механически. И только когда приступили к еде, мне подумалось, что я поступил со­вершенно правильно.



    • Война, братцы мои, тоже требует привычки,— закусывая, говорил Павел Семенович Дубов. — Вот я так же в гражданскую войну поехал на фронт против Деникина добровольцем, а как пошел первый раз в атаку и заговорили вражеские пулеметы да начали бить из орудий, то казалось: в тебя обязательно попа­дут, если не снарядом, то пулей. Потом привык малость, хоть бы что. Особенно когда рассердишься. Русский человек, братцы, дружелюбный, а ежели его допечешь, рассердишь, значит, ну, тогда не остановишь.

    Пища под огнем злобствовавшего в своем бессилии врага не только подкрепляла, но и успокаивала людей для предстоявшего многокилометрового тяжелого пе­рехода.

    Немцы около двух часов обстреливали брошенный нами хутор.

    По звуку выстрелов и свисту пуль можно было определить, где противник и каково его расположение.

    Вместе с последними бойцами мы тронулись от Землянок, когда в редком березняке на правой опушке показались фигуры в белых халатах. Наш пулеметчик, лежавший поодаль от землянки, выпустил две очереди по флангам, фашисты залегли и стали вести огонь с места, мы же не торопясь тронулись в болото по зара­нее проторенной дорожке. Наша засада поджидала их за горушкой — метрах в двухстах за хутором. Но фа­шисты дальше не пошли. Несколько «смельчаков» из них подошли к пустым землянкам, подожгли их и поспешно отошли обратно.

    Каратели увезли с собой до двух десятков убитых и десятка полтора раненых. Трупы, сложенные на три подводы и закрытые брезентом, они выдали в Стайске за убитых партизан. Но эта брехня скоро была разоб­лачена тяжело раненными полицейскими, которые в бредовой горячке разбалтывали подробности органи­зованной им встречи в партизанском лагере.

    Промятая дорога скоро кончилась. По глубокому снегу, слегка затвердевшему на открытых местах, мы двигались, пробивая себе траншею. Лошади, запря­женные в тяжелые возы, увязая в сугробах, падали и не могли подняться. Пришлось их распрягать и все наиболее ценное вьючить им на спины. Мы тогда еще не знали намерения врага. Каратели, перегруппи­ровавшись, могли пойти нашей дорогой. Нам пришлось прикрывать отход засадами.

    Но лошади без упряжки также увязли и легли. Пришлось итти вперед самим — проламывать тропу, а лошадей с вьюками вести позади.

    Кто в своей жизни испытал, как трудно перебрать­ся через сугроб метровой глубины, когда ступни ног не чувствуют опоры, когда приходится ложиться на живот и разгребать снег руками, тот может предста­вить, что означает путь целиной по глубокому снегу на десяток километров. Но если снег мягкий, то его мож­но разгребать руками и ногами. А когда верхний слой образует корку?.. Если бы там выпустить одного чело­века, то он погиб бы, не пройдя двухсот метров. Нас было двадцать пять, и самый сильный из нас мог пройти передним полтора-два десятка метров.

    Мы целиной двигались много часов без отдыха. Вышли на шоссе мокрыми до нитки, точно все пере­правились через воду вплавь, и хотя в эту ночь было градусов десять мороза, от людей и коней валил пар. Все мы дрожали от усталости. На укатанном снегу, испещрённом гусеницами немецких танков, товарищи чувствовали себя неустойчиво. Восемь часов месили их ноги снежную массу, и тут они потеряли бо­ковую опору. Казалось, по шоссе двигалась толпа мертвецки пьяных, качавшихся из стороны в сторону людей. Но отдыхать некогда и нельзя медлить. Уже было около двух часов ночи, часа через три-четыре могли появиться танки или автоколонны противника. Мы вышли на дорогу под острым углом, направляясь к Бегомлю.

    На шоссе развернулись и пошли назад в сторону Лепеля. Пройдя еще около десятка километров, свер­нули по санному следу в сторону Ольхового.

    Только к рассвету мы прибыли в наши занесенные снегом землянки, расположенные в километре от Оль­хового. Об их существовании в отряде, кроме меня, знали лишь пять человек, проводивших здесь строи­тельные работы несколько месяцев назад.

    Насквозь промерзшие землянки выглядели весьма неуютно. Но когда в печках затрещали сухие, давно заготовленные поленья, сразу запахло жилым поме­щением. Люди, добравшись до нар, свалились и за­снули, как убитые, кто в чем был. Уснул и я.

    Проснулся, когда в оттаявшее окно заглянуло солнце. Мои глаза остановились на предмете, завер­нутом в чистую мешковину. «Что бы это могло быть?» — подумал я. Спросить было не у кого. Под­мываемый любопытством, я подошел и поднял кусок мешковины. Тихим звоном отозвались струны Саши­ной гитары. Я с благодарным чувством посмотрел на раскрасневшиеся от тепла юные лица спавших бой­цов. Они в пути побросали все, даже запасное белье. Но ее они не бросили... И несколько месяцев потом она следовала за отрядом, завернутая в алый пара­шютный шелк. Никто ее не развертывал и не дотра­гивался до ее струн. Но ею дорожили и хранили, как бесценную реликвию.

    В нашем неприкосновенном запасе имелось еще около двух мешков муки, но выпечь хлеба нам было негде. Саша Шлыков все же договорился со стайскими колхозниками с помощью сигнализации. На лы­жах на опушку леса, к кривой сосне, он доставлял муку, а через сутки ему туда вывозили выпеченный хлеб. Изолировать нас от населения фашистам так и не удалось.

    Получив хороший удар при подходе к хутору Ольховый, каратели дальше по нашим следам в этот день не пошли. Не решились они нас разыскивать и в последующие дни. Но они блокировали все вы­ходы из березинских болот на Стайск, Острова и Те- решки. И нам приходилось общаться со своими людьми далекими, обходными путями.
    15. Помощь Москвы
    Для восстановления связи с Москвой, как уже выше говорилось, мы в Декабре сорок первого напра­вили через фронт три группы, две из них погибли, третьей удалось пройти только одному — майору яканову»

    Диканов впоследствии рассказывал, как он в од­ной деревне, вместе с бойцом Пятковым и капитаном Остапенко, зашел поесть. Оказалось, что в хате живет семья полицейского, сумевшая оповестить дру­гих полициантов. Полицейские окружили хату наставили в окна дула винтовок и скомандовали: «Руки вверх! Сдавайтесь!».



    • За мной! — подал команду Диканов. Выстрелив через дверь несколько раз, он выскочил в сени, за­тем во двор и, отстреливаясь, скрылся в лесу.

    Что стало с Пятковым и Остапенко, Диканов не знал... Растерялись и остались в хате?

    • При таком положении растеряться — это все одно что сдаться на милость врага,— заметил Саша Шлыков.

    • В такие минуты и испытывается сила духа, — сказал Рыжик.

    • Что верно, то верно, — проговорил Дубов. — Героизм, братцы мои, заключается, между прочим, не в том, чтобы подставлять свою голову под пули врага. Героизм — это ясный ум, быстрота и ловкость. Это означает хорошо соображать в бою. Побольше убить фашистов, а самому остаться в живых... Вот что такое героизм.

    • В живых?.. А как же летчики-то вместе с само­летом врезаются в судно или в танковую колонну врага, и им посмертно звание Героя присваивают? Разве они думают о спасении собственной жизни? — возразил Дубову один из бойцов.

    • Да, бывают и такие случаи, — ответил комис­сар. — Представь себе: самолет горит, или моторы выведены из строя, а у летчика нога перебита. Выпрыгивать с парашютом нельзя. И до своих не дотянешь. Герой в таком случае умрет достойной смертью, обыкновенный человек погибнет как при­дется, а трус может глупо кончить. Но это, когда нет другого выхода.

    • Герой — это, коли человек понял, что прежде всего надо защищать свою землю и свой народ. И ежели пришли фашисты али другие басурманы, то изничтожать их, как собак бешеных.

    • Правильно, Пахом Митрич! Не зря мы вас перевели единогласно из кандидатов в члены ВКП(б), — сказал Дубов.

    • А я так думаю, Павел Семенович, — сказал Рыжик. — Когда человеку дают боевое задание, какое ни на есть, то все же к жизни не все дороги закрыты. Пусть самая узкая тропа или, скажем, отвесная ска­ла, через которую нужно перелезть, чтобы в живых остаться... Задание выполнил — сумей найти и выход. Вот и будешь героем.

    • Правильно, Иван Трофимович, — согласился Дубов, подбрасывая в костер хворост.— Не зря у нас хлопцы считают, что ты философию хорошо знаешь...

    • Какая там философия! Я всего лишь хлебороб. Ну, мужик, что ли, попросту сказать. А мужику, брат, при царе, ох, как много думать приходилось! И пото­му его обмануть трудно.

    • Насчет того, что хлебороба провести трудно, это я по тебе вижу, Иван Трофимович.

    Все рассмеялись.

    Таких разговоров велось у нас немало. Это была своего рода партийная школа у костра. Занятия в этой необычной школе проводились в промежутках между боевыми операциями.

    Еще во время отхода с хутора Ольховый на последнюю базу я послал связных Никитина и Михайла к Ермоленко сообщить о происшедшем. 25 марта они прибыли на новую базу и доложили, что в деревне Стаичевка были какие-то неизвестные люди в десантных куртках, хорошо вооруженные, и расспрашивали обо мне.

    Решил, что это очередная провокация гестапо, но сердце терзалось тревогой: а вдруг на самом деле свои?..

    Последние три дня стояла теплая солнечная пого­да. Глубокие снега, подогретые солнцем, осели. Двадцать пятого с вечера начало морозить.

    Рано утром 26 марта я с группой бойцов пошел по образовавшемуся насту на лыжах к Ермоленко, чтобы порасспросить о десантниках.

    Ермоленко подтвердил, что за два дня до этого в Стаичевке какие-то пять неизвестных, называвших себя десантниками, действительно расспрашивали, как можно разыскать Батю. Но люди эти ушли в не­известном направлении.

    Было похоже, что оккупанты выбросили десант с расчетом поймать нас на эту удочку. Но даже и в этом случае следовало выяснить все более детально. Мне пришло в голову, что легче и скорее люди, доби­вавшиеся связи с нами, могли добраться до известно­го среди наших людей в окружающих деревнях «Военкомата». Большая землянка на ковалевической точке была прозвана нами «Военкоматом» потому, что она служила для приема в отряд всех новичков. Там новые партизаны проходили проверку и первые боевые испытания.

    Предупредив Ермоленко, чтобы он не вздумал поддаться на провокацию гитлеровцев, я отправился в Ковалевические леса.

    Ночью в Волотовке мы заглянули в хату Азаронка и узнали от его жены, что в этой деревне тоже были какие-то люди, называвшие себя десантниками. Они требовали от председателя колхоза, чтобы он провел их к Бате. Но тот, не будь глуп, от всего отказался, заявил, что Батя его не знает, а сам в тот же день поехал в Аношки, к бургомистру Горбачеву, у кото­рого в это время стояли гитлеровцы, и доложил, что в Волотовке появились десантники. Пускай, дескать, сами ловят своих шпионов! Однако Горбачев объяс­нил «панам», что это, должно быть, сотрудники гестапо ищут партизанского начальника. Гитлеровцы так и порешили и выехать на вызов председателя колхоза в Волотовку отказались.

    Мы поспешили и к вечеру были в «Военкомате».

    Встретивший нас боец, оставшийся за старшего, заявил, что к нам выброшена из Москвы десантная группа в составе пяти человек во главе с комиссаром.

    — С каким комиссаром? — переспросил я бойца.

    — Не знаю, товарищ командир, здесь так гово­рили...



    • А ты сам этих людей видел?

    • Нет, товарищ командир, не видел. Я был в это время на задании.

    • А кто же здесь был? — продолжал я допыты­ваться у бойца.

    • Здесь были Брынский и Перевышко. Они и пошли с десантниками на базу Ермоленко. В том районе у них где-то грузовые мешки остались схоро­ненными. Брынский и Перевышко беспокоятся, как бы их не обнаружили гестаповцы.

    За эти сутки мы прошли около семидесяти кило­метров на лыжах. Наступившая оттепель затрудняла передвижение по целине, влажный снег прилипал к лыжам. В кустарниках сугробы проваливались, и лыжи, облепленные снегом, с трудом выдирались из-под корней. Но мне было не до отдыха. Не знав­шие обстановки новички могли в любую минуту попасть в руки карателей. Они могли погибнуть, и дра­гоценный груз, сброшенный нам впервые через семь месяцев, пропал бы, а самое главное — окончательно рухнула бы надежда на восстановление связи с Мо­сквой.

    Я поднял вконец измученных товарищей и повел обратно.

    «Значит, Москве стало известно о гибели комисса­ра, и мне прислали на эту должность кого-то друго­го, — медленно ворочались у меня в утомленном мозгу тяжелые мысли. — Эх, Давид, Давид, попал ты, видать, в лапы гестаповских палачей».

    Мы еле брели, а надо было пройти за ночь не меньше шестидесяти километров. Бойцы, дошедшие до изнеможения, падали на снег и просили оставить их на несколько часов передохнуть. Правда, каратели по такому снегу преследовать нас не могли, если бы даже у них нашлись первоклассные рекордсмены лыжного спорта. Снега, собственно, уже почти не было. Он превратился в киселеобразную мокрую мас­су. Но через несколько часов могло подморозить, и тогда мог появиться удобный для передвижения наст.

    Поэтому никого оставлять было нельзя. Необходимо было всех довести до места.

    Сил наших, однако, нехватило, чтобы за ночь добраться до землянок Ермоленко. К рассвету мы дошли только до нашей центральной базы. Последние три километра шли более двух часов.

    После небольшого отдыха, взяв с собой двух бой­цов, я решил добраться до Ермоленко на верховых лошадях!

    Лед на канавах еле удерживал тяжесть лошади. Путь в пятнадцать километров преодолевали в тече­ние трех часов.

    Хорошо замаскированный часовой узнал нас изда­ли и подпустил к себе, не окликая.


    • Ну, как дела? — спросил я часового.

    • Все в порядке, товарищ командир! Люди и груз находятся в землянках,— бодро отрапортовал боец.

    Мы уже подъехали вплотную, когда из землянок к нам навстречу бросились люди. Среди новичков мелькнула знакомая фигура. Это был Давид Кеймах.

    Вместе с комиссаром прилетел радист с рацией и наш старый знакомый Василий Васильевич Щербина.

    В грузовых мешках было большое количество взрывчатки и арматуры для организации крушений железнодорожных составов противника.

    Это был самый радостный день за все семь меся­цев пребывания в тылу врага.

    Мы получили новую рацию, радиста, новый шифр и программу, стала возможной связь с Москвой. По­лучили также средства для нанесения мощных уда­ров по коммуникациям противника. К тому времени институт комиссаров в Красной Армии был отменен, и у меня стало два заместителя по политической части, Дубов и Кеймах. Для обоих хватало работы

    в нашем разросшемся отряде.


    * * *
    На центральной базе московским гостям долго не давали ни сна, ни отдыха. Их спрашивали обо всем и выслушивали с затаенным дыханием. Все, что они знали и могли рассказать о Москве, о положении на фронтах, представляло для всех исключительную цен­ность. Нам казалось, что москвичи должны были знать все: и как бежали гитлеровцы из-под Москвы, и когда решено окончательно разгромить фашистскую Германию, и как живут наши семьи в далекой эва­куации.

    Радист Коля Золочевский натянул антенну и, наде­вая и снимая наушники настраивал рацию и высту­кивал позывные. Я стоял позади и с замиранием сердца следил за его работой. «Свяжется ли этот?.. Услышит ли нас теперь Москва?..» — думал я, и ми­нуты мне казались часами, а спокойная, уверенная ра­бота радиста — оскорбительной проволочкой времени. На самом же деле радист был исключительно опыт­ный, рация — прекрасной, и все шло хорошо и быстро.

    Через несколько минут Москва откликнулась, можно было передавать, и я отдал свой первый боевой рапорт:

    — Отряд состоит из ста пятидесяти человек, гото­вых к действию — сто двадцать. За время по 20 марта отрядом уничтожено сто двадцать гитлеровцев и по­лицейских. Подорвано восемь мостов и пять авто­машин с живой силой. Вырезано семь километров телефонно-телеграфных проводов. В двенадцати насе­ленных пунктах захвачено и роздано населению четы­реста тонн колхозного хлеба. Принято от вас благо­получно пять человек и пять мешков груза. Присту­паем к подготовке боевых групп подрывников для по­сылки на железную дорогу.

    Ответ гласил:

    «Поздравляем с боевым успехом. Ваша семья здо­рова, шлет вам привет. Вашей основной работой в дальнейшем является подрыв железнодорожных ком­муникаций противника».

    Я облегченно вздохнул. Все было ясно. Получена взрывчатка, установлена непосредственная связь с Москвой, принят четкий боевой приказ командова­ния... Теперь нужно было подготовить людей, которые смогли бы привести в эффективное действие получен­ные из Москвы мощные боевые средства.

    Восстановление связи с Москвой не только делало наши действия более целеустремленными и более эффективными. Москва как бы подтвердила наши полномочия. Теперь никто не мог поставить под сомне­ние, что мы действительно посланы Москвой. К нам прилетели из Москвы подкрепления. У нас была ра­диостанция, посредством которой мы разговаривали с центром.

    Наш авторитет еще больше поднялся среди местного населения. А те задачи, которые мы ставили перед людьми, рассматривались как директивы выше­стоящих парторганизаций. Нас это обязывало предъ­являть большие требования и к самим себе и к своим людям. Я почувствовал прилив сил, энергии, а мои решения стали более четкими.

    1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Приток партизан в наши отряды значительно усилилсяГ. Линьков война в тылу врага