• 2. Лесные курсы



  • страница7/20
    Дата14.01.2018
    Размер7.73 Mb.

    Приток партизан в наши отряды значительно усилилсяГ. Линьков война в тылу врага


    1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   20
    Часть третья.

    Удар по коммуникациям.

    1. Мобилизация
    Первая военная страшно тяжелая зима подходила к концу. Март еще огрызнулся морозами, ночами вы­падал снег, но к апрелю сугробы начали заметно оседать, и на болотистых полянках кое-где появились лужицы. Приближалась долгожданная весна, до чер­ной тропы оставались считанные дни. За зиму, в пер­вых схватках с врагом, мы приобрели некоторый опыт партизанской борьбы, и у всех нас росла решимость действовать. С наступлением весны перед нами откры­вались исключительно широкие возможности. Основ­ной нашей задачей стала мобилизация сил.

    Гитлеровцам был известен район лесных болот, в котором находилась наша центральная база.

    Они прекрасно видели их на карте, но карта — это еще не местность. Пойма реки Березины тянется по­лосой на сотню километров. Когда человек заходит в эти места, то ему кажется, что он превращается из взрослого в подростка. Это легко представить каждо­му, встав на колени. В болоте человек, погружаясь на четверть метра в почву, видит, как перед ним сокра­щаются горизонты. Земля кажется прогнутой наподо­бие чаши, заполненной грязной киселеобразной мас­сой, а люди в ней похожи на насекомых, попавших в посудину со сметаной. Летом человек увязает в грязи, зимой в снегу. А вокруг тебя лес или кустар­ник, и дальше пятидесяти метров ты ничего не видишь. Мы прожили несколько месяцев на хуторе Ольхо­вый, в четырех километрах от шоссейной дороги, по которой двигались вражеские части. Но надо знать, что из себя представляли эти километры.

    Вспоминается и теперь, как один из моих коман­диров, недостаточно владевший компасом и картой, выехал с тринадцатью бойцами на подрыв неболь­шого мостика на указанной дороге.

    Шоссе тянулось с северо-востока на юго-запад; просека, идущая на север, пересекалась дорогой. Когда подрывники ночью подъехали к дороге, по ней двигалась автоколонна. Командир товарищ Б. бла­горазумно отвел подрывников в глубь леса.

    Когда движение автомашин закончилось, люди тронулись к дороге, но таковой, увы, не оказалось. Одиннадцать часов подряд кружился этот командир по болоту в поисках выхода к дороге, но так и возвра­тился ни с чем.

    Иногда, попадая на незнакомые островки, местные жители не могли выбраться, погибали или сходили с ума. Нам довелось однажды встретить женщину, опухшую от голода и потерявшую рассудок. Гитле­ровцы в этих болотах были бессильны, они боялись в них заходить. А когда их туда загоняли силой для «прочесывания», то они возвращались изъеденные мошкарой или с обмороженными конечностями. Мы изучили хорошо эту местность в течение зимы и нахо­дили нужные нам островки.

    Гитлеровцы не смогли использовать благоприятное для них время на борьбу с только что зарождавшим­ся партизанским движением осенью сорок первого года. В марте сорок второго они понимали, что благоприятное время для борьбы с нами было ими упу­щено. Карателям ничего не оставалось, как перейти от активных действий к блокаде. И они, мобилизовав местных полицейских, обложили нас плотным кольцом застав и засад. Некоторые дороги, а местами и сухие подходы к лесу были заминированы. Выходить из леса напрямую почти не было возможности из-за глу­боких сугробов. Мы стали испытывать недостаток в хлебе. Отсутствие мяса заставило перейти на конину, и лошади, сослужившие нам боевую службу зимой, пошли в пищу.

    Намечая план широких действий на коммуника­циях врага, мы должны были привлечь из деревень все активное население, не потерявшее способности продолжать вооруженную борьбу с ненавистными фа­шистскими оккупантами, организовать и подготовить отряды бойцов и подрывников.

    Наступило время, когда лес мог уже принять и укрыть всех, кто желал бороться с врагом. Мы реши­ли начать в деревнях выборочную мобилизацию.

    В десятых числах апреля из-под снежного покрова показались торфяные кочки с ярко рдевшей клюквой, и мы перешли на новое, летнее положение.

    Ожил, зашумел лес. С наступлением тепла «вы­таяли» из-под снега такие партизанские группы, ко­торые перезимовали в лесу, не обнаруживая никаких признаков жизни и не имея связи с местным насе­лением.

    Одна такая группа из семи бойцов, попавших в окружение, всю зиму провела в березинских болотах неподалеку от озера Палик. На небольшом холмике люди построили себе землянку, заготовили соли, мяса, муки, зерна, достали в деревушке ручную мельницу, сложили русскую печку и заперлись в землянке, как медведи в берлоге, на всю зиму.

    Постов они не выставляли, караульной службы не несли. «Зато на ночь, — рассказывал потом один из этих зимовщиков, — изнутри закрывали землянку на надежный крюк». Но заслуга товарищей состояла в том, что с наступлением черной тропы они начали активно действовать. За два весенних месяца семерка выросла в полутысячный отряд, превратившись впо­следствии в хорошую боеспособную бригаду.

    За зиму мы объединили десятки местных комму­нистов, не успевших эвакуироваться или оставшихся в тылу по заданию ЦК КП(б) Белоруссии. Подполь­ные парторганизации направляли к нам своих людей.

    Мы проводили с ними совещания. Они рассказы­вали нам о проделанной работе и получали от нас задания,

    Наша главная задача заключалась в том, чтобы подготовить из местных жителей надежные кадры. Мы на деле доказали, что в условиях суровой зимы, при наличии тесных связей с населением и при уме­лой тактике, никакие карательные отряды не в со­стоянии ликвидировать партизанское движение. И зи­мой и летом, в лесу и в деревне партизанам жить и действовать можно. И мы действовали, используя для этого все возможности.

    Весной сорок второго года массовое партизанское движение стало развиваться по всей Белоруссии с неимоверной быстротой.

    Красная Армия к тому времени окончательно развеяла миф о непобедимости фашистской армии. Гитлеровская стратегия «блицкрига», построенная только на движении вперед, рухнула. Остановка и топтание на месте означали для фашистских войск непоправимое поражение, а отступление — гибель.

    В первой половине апреля на зеленой лужайке в лесу в яркий солнечный день мы провели совещание коммунистов. Обсуждался вопрос об организации про­верки людей, идущих в леса, и о комплектовании их в боевые подразделения. В совещании участвовало до сорока коммунистов. Доклад сделал Дубов.

    — Люди, не дрогнувшие в самое тяжелое для на­шей родины время — осенью сорок первого года, — говорил Дубов, — не подведут нас теперь, в период массового подъема партизанского движения. Мы не можем, не имеем права закрывать двери для желаю­щих вместе с нами встать на путь борьбы, хотя бы мы людей этих знали недостаточно. Конечно, мы должны строго следить за тем, чтобы в наши ряды не пролезали предатели, агенты врага. В глазах насе­ления высокое звание посланцев Москвы мы оправда­ли. Нам верят, за нами идут массы советских граж­дан.

    После выступления Кеймаха, Рыжика и других коммунистов мы приняли решение: людей, которые задерживаются в деревнях в ожидании нашего вызо­ва, вывести в лес через наших представителей, при­бывающих самотеком направлять на базу «Военкомат» для проверки на боевых заданиях; людей, не вызы­вающих сомнения, сосредоточить на вспомогательном участке в районе центральной березинской базы для прохождения курсов по подрывному делу, непроверен­ных или вызывающих сомнение собирать на вновь организованных точках и там вести с ними соответ­ствующую работу.

    Вывод людей в лес мы называли тогда мобилиза­цией, а прибывавших к нам — призывниками. Их долго потом так и называли.

    Первичным боевым звеном являлась диверсионная группа в составе пяти подрывников, включая коман­дира. Такое звено могло пройти где угодно, оно обеспечивало организацию крушений железнодорож­ных поездов и осуществление взрывов на промышлен­ных объектах противника. У нас уже было достаточно проверенных, опытных, подготовленных товарищей, способных быть командирами таких звеньев.

    Для выполнения более сложных заданий — напа­дения на живую силу противника — пятерки соединя­лись в отделения и взводы. Отделение включало в себя два звена. Два отделения составляли взвод. Три-четыре взвода — отряд. Пять-шесть отрядов, имев­ших определенные сектора для своих действий, со­ставляли соединение. Такая структура существовала у нас до прихода частей Красной Армии, до лета сорок четвертого года, и вполне себя оправ­дала.

    С работой по выводу людей в лес особенно хоро­шо справились Иван Рыжик и Тимофей Ермакович, знающие характер и обычаи белорусского населения. Иногда они замечали то, что нам не сразу бросалось в глаза. Людей, вызывавших сомнение, они посылали на боевое задание не сразу.

    — В военном деле, — говорил Иван Рыжик, — вы­держка очень важна. Тот, кого нужно проверить, пусть посидит да поскучает малость. Если он человек наш, — побольше злости накопит и лучше будет драть­ся. Ну, а если хлопец «так себе», случайно в лес подался, то мы не против, если он передумает и вер­нется домой: значит, зелен еще, не дозрел... Ну, а если это враг, подосланный немцем, то мы его за это время раскусить сможем. Вот мы и попридерживаем кое-кого...
    * * *
    С целью мобилизации людей один из моих помощ­ников, Брынский, еще 29 марта собрал в ополченской деревне Липовец узкое совещание наших работников и объявил приказ о мобилизации в трех районах Витебской области: Лепельском, Чашниковском и Холопиническом. В этих районах у нас имелись под­польные группы, проводившие работу зимой и подго­товлявшие списки людей для вывода в лес с наступле­нием черной тропы. В списки заносились приписники - окруженцы, активисты белорусских колхозных дере­вень, молодежь, не успевшая явиться на призывные пункты и отойти на восток вместе с Красной Армией.

    После совещания по деревням были разосланы мелкие группы наших людей и нарочные-проводники. Часть мобилизуемых мы решили направлять в «Воен­комат» для проверки, часть — прямо на центральную базу, на остров в районе хутора Ольховый.

    Гитлеровцам, очевидно, стало кое-что известно о наших попытках вывести в лес активные силы де­ревни. Они торопились уничтожить как можно больше «подозрительных». В Чашниках в один только день карателями было арестовано и расстреляно восемь­десят пять человек. Но эти карательные акции только усиливали ход нашей мобилизации. Народ хлынул в «Военкомат». Люди шли в одиночку и группами, с оружием и с голыми руками. Всех надо было раз­местить, накормить, пристроить к делу. Надо было торопиться с выводом актива из деревень, но нужно было и фильтровать этот поток: он мог принести к нам тайную агентуру гестапо.

    В район березинских болот с наступлением тепла стали прибывать мелкие партизанские группы и отря­ды с Большой земли и из других районов Белоруссии.

    Еще 3 апреля мне доложили, что на хуторе Ольховый побывали какие-то неизвестные люди. Лыжня прошла мимо наших полусожженных землянок и потянулась по нашим запорошенным снегом следам в глубь болота.

    Это меня взволновало. «Неужели разведка кара­телей все-таки решилась нас разыскивать по нашим старым следам спустя тринадцать дней?..» — подумал я. И, не теряя времени, в сопровождении нескольких человек обследовал лыжню.

    Она была совсем свежая. Люди прошли здесь, ви­димо, накануне вечером, после того как порошил не­большой снежок. Их было три-четыре человека. Гит­леровцы в таком количестве прийти сюда не рискнули бы.

    Послал человек восемь ребят на поиски неизвест­ных. Часа через два вернулся один из них и доложил, что ими задержано четыре человека, которые назвали себя партизанами из отряда старшего лейтенанта Воронова, прибывшего из-за линии фронта.

    Я приказал их задержать и обезоружить.

    И вот передо мной четыре удрученных человека.



    • Ну, что вы скисли, если партизаны?

    • Да мы-то партизаны — это точно, а кто вот нас обезоружил, мы не знаем...

    • Вы пришли в лес, в котором живут люди рус­ские, такие вот, как мы, и что же вы думаете, что это оккупанты или полицейские здесь обосновались? Те мерзавцы изредка здесь бывают, но какой смысл им строить здесь жилье? Да, кроме всего прочего, у них нехватит мужества на такой подвиг.

    По мере того как я говорил, ребятки веселели, а через несколько минут один из них радостно вос­кликнул:

    • Честное слово, наши!.. Если необходимо для начала обезоруживать, так вот возьмите пистолет, припрятал — думал не свои, — радостно закричал один, передавая револьвер нашим.

    • Если свои, так зачем же вас обезоруживать? Верните им оружие, — сказал я. Сомнений больше не было, и я послал двоих бойцов на связь. А часа через два у нас был сам Воронов с начальником штаба.

    Молодой и энергичный человек, отпустивший темно-русую бороду, докладывал нам все по порядку, без тени сомнения, с кем он имеет дело. Я смотрел на него и думал: «Не одним нам пришлось колесить по незна­комым просторам Белоруссии и испытать все тяготы первой военной зимы...»

    Воронов, инженер-дорожник по специальности, благополучно переправился через фронт, прошел око­ло трехсот километров без потерь. Но в нашем районе, обложенном сплошным кольцом карателей, напоролся на засаду. В схватке с карателями потерял до десятка человек убитыми, в том числе комиссара и радиста с рацией. Гитлеровцам попала подвода с боеприпасами и взрывчаткой. С остальными ему уда­лось пробиться в наше расположение.

    В отряде Воронова оказалось несколько человек тяжело раненных. Мы поместили гостей в своих за­пасных землянках, раненым помогли медикаментами, полученными из Москвы с последним самолетом.

    В начале апреля я с небольшой группой бойцов выехал в Ковалевичи, чтобы проследить за выводом в лес людей. В «Военкомате» меня встретил Тимофей Евсеевич Ермакович и доложил обстановку. Оказа­лось, что Брынский запоздал с выполнением моего приказа о вызове в лес Василенко с его «полицаями». Всех их арестовали и вывезли в гестапо в Лепель. Арестовали и Кулешова.

    Я знал, что Брынский вызывал Кулешова в Липовец на совещание актива и поручил ему, как бурго­мистру, срочно вывезти для нас оружие, припрятан­ное местным активом в одной из деревень Сеннинского района. Оружие Кулешов вывез уже 1 апреля, но вместо немедленной доставки в «Военкомат» припря­тал его у себя в Кушнеревке. 2 апреля нагрянула из Чашников полиция во главе с комендантом Сорокой, обнаружила спрятанное оружие и арестовала бурго­мистра вместе с семьей. Двойственная игра Кулешова окончилась.

    В Чашниках Кулешов будто бы заявил своему шефу — фашистскому коменданту, что оружие он на­мерен был передать гитлеровцам, как это делал и раньше, и что теперь у него собран богатый материал о партизанских связях, который он может передать гестапо. Подозрительного бургомистра немедленно переправили в Лепель.

    Кроме Василенко и его «полиции», гестаповцы арестовали Зайцева из Заборья, Ковалева из опол­ченской деревни Московская Гора и некоторых дру­гих наших людей.

    Трудно было судить на основании этой первой информации, полученной от Ермаковича, кого из на­ших выдал в гестапо Кулешов. Странно было одно: бургомистр знал о наших людях в ополченской де­ревне Московская Гора, но среди них никто не по­страдал. Не были арестованы и некоторые другие наши люди, о связях которых с нами было прекрасно известно Кулешову. Можно было только предпола­гать, что хитрый и ловкий бургомистр, запутавшийся в своей двойной игре, не выдал ополченской деревни потому, что боялся разоблачения своих давних свя­зей с партизанами.

    Позднее нам стало известно, что Кулешов пытался спасти свою шкуру разоблачением тех, кто уже был арестован и кому все равно грозила смерть. Он при­сутствовал при допросе Зайцева и Ковалева, которых при нем жестоко избивали плетью. Зайцев назвал Кулешова провокатором и плюнул ему в глаза. Через час после допроса наш доблестный товарищ был уже расстрелян. А к Василенко Кулешов и подступиться боялся. Того допрашивал какой-то «главный». Он подвергал Василенко страшным истязаниям, требуя указать местонахождение главной базы. Василенко жгли огнем и забивали в тело гвозди, но он не сказал ни слова и умер геройски. Судьба Ковалева осталась нам неизвестной. Узнали только, что и его пытали страшной пыткой, требуя указать нашу центральную базу. Несчастный не смог бы этого сделать, даже если бы захотел, — никто, кроме самых близких отря­ду людей, не знал, где она находилась.

    Удалось ли Кулешову вымолить себе жизнь у гестаповцев, мы так и не узнали.

    Мне была крайне подозрительна роль старшего полицейского, интенданта из окруженцев Лужина. Я спрашивал у своих людей, что с ним стало после ареста Кулешова, но точно мне никто об этом ничего не мог сообщить.

    5 апреля продолжались аресты по деревням Чашниковского района. Арестовывали всех, вызывавших хоть малейшее подозрение у полиции. Облавами ру­ководил сам комендант полиции Сорока.

    Рано утром 6 апреля я вышел из землянки. У костра сидели Садовский, Купцов, Терешков, сын заслуженного врача БССР из Чашников, и старший полицейский из Кушнеревки Лужин Я поздоровался. Отвел в сторонку Садовского и спросил, как оказался вместе с ними этот человек.


    • Я и сам не знаю, товарищ командир, — ответил Садовский. — Кушнеревка была оцеплена полицией, он был в деревне. Там арестовали несколько человек, но как ему удалось избежать ареста, не понимаю. Он присоединился к нам, когда мы уже подходили к Ковалевичам.

    Полицай, одетый в дорогое меховое пальто, чув­ствовал себя очень неудобно. Он, вероятно, не рассчи­тывал, что встретит меня. Я обратился к нему:

    • Ну как, Лужин, ты не забыл своего заявления о том, что пока ты будешь находиться около Кулешо­ва, с ним ничего не произойдет плохого?

    • Извините, товарищ командир, — ответил Лу­жин, отводя глаза в сторону, — ошибся...

    «А может быть, и в самом деле ошибся? — Мелькнуло у меня в голове сомнение, но я отверг эту версию. — Нет, не такое время, чтобы не додумывать подобных вещей... Это не отсталый деревенский му­жичок».

    Проверка показала, что Лужин действительно прибыл в лес по поручению гестапо. Он был рас­стрелян.

    Около ста «призывников» командир Брынский про­бел в березинские болота и расположился с ними на одной из запасных точек, где у нас Непрерывно дей­ствовали «подрывные» курсы.

    Был ли Брынский неосторожен, или кто-то из его Группы работал на врага, но только о выводе в лес большой группы партизан гитлеровцы сразу же узнали и направили в лес батальон пехоты. Батальон прошел через деревню Стайск по следам партизан, но до зимней нашей базы на хуторе Ольховый е; полкило­метра не дошел, так как дальше путь «призывников» проходил через то болото, где фашистские Каратели уже однажды попали в огневой мешок. Окопавшись на подступах к хутору, они просидели в засаде около полутора суток, не встретили никого из партизан, Но вдруг открыли ураганный огонь по лесу. Впослед­ствии нам стало известно, что открыли они огонь по второй группе переодетых карателей, показавшихся в лесу. Какие понесли потери гитлеровцы от гитле­ровцев, мы не знали. Наша разведка, посланная в район перестрелки, обнаружила там окопы, вырытые в полный профиль. Видимо, враг нервничал, боялся и вместо наступления готов был в любой момент пе­рейти к обороне.


    * * *
    Более трехсот человек вывели мои люди в лес. В числе бежавших от гестапо я встретил на центральной базе Ивана Сергеевича Соломонова. «Это был первый человек, оказавший мне помощь на оккупиро­ванной врагом территории. Я очень обрадовался встрече. Мы обнялись и расцеловались по-братски. Он был такой же — стройный и подтянутый, только лицо его как будто постарело, появились морщины, которых я раньше не замечал.

    Мы сели с Соломоновым в уголок землянки. Я смотрел на него и думал: «При каких обстоятель­ствах состоялось наше первое знакомство с этим че­ловеком? Тогда я был один, чувствовал себя неопыт­ным, и как нужна мне была его помощь... Теперь он сам пришел ко мне вместе с другими и предложил свои услуги».

    — Восемнадцатого сентября я вас проводил,— на­чал рассказывать мне Соломонов,— а двадцать седь­мого пришли к нам в Корниловку каратели, деревню оцепили и меня взяли. Повезли, а возчик-то, наш му­жик из раскулаченных, говорит:,«Дайте мне винтовку, я его, сукина сына, застрелю, он коммунист, у нас колхозы делала. Привезли меня в Чашники в комен­датуру, немцы у меня бумагу спрашивают: «Папир, го­ворят, дай папир». Я вынул из кармана бумажку, где сказано, что был директором райзага, Один гражда­нин тут подвернулся наш, советский Он сказал нем­цам, что, дескать, Соломонов — ничего, надежный. Ну, офицер после этого отправил меня в полицию. Да, а начальник полиции то Гисленок, приезжий, при совет­ской власти десять лет за бандитизм имел. Велел он Меня раздеть до белья и бросить в подвал. В подвале том зарубили семь партизан, на стенах и на полу кровь и грязь, сесть нельзя, холод.

    Соломонов тяжело вздохнул и продолжал:

    — Ну, сижу я, вторые сутки проходят, весь поси­нел. Ожидаю мучений. Часов в шесть вечера вызы­вают меня к следователю. Сидит за столом человек, с виду культурный, белорус, говорит чисто. «Ты, спрашивает, Соломонов Иван Сергеевич?» — «Я, гово­рю, Соломонов». — «Для чего сюда прислан и кем?» Здешний, мол, — отвечаю. «А вот этих знаешь?» — и показывает мне список, а в нем вся группа, сем­надцать человек, с кем я по заданию ЦК фронт пере­ходил. «А подпись эту знаешь?» Я ото всего отказы­ваюсь. «Ну как же, говорит, не знаешь? Это ваш же партизан Смоляк. А командир ваш Попков. Смоляк вас всех и выдал». — «Не знаю, господин следова­тель, говорю, ничего не знаю». А он мне: «Врешь, такой-сякой. Когда ребра станем вынимать по одному, все вспомнишь. Смоляк тоже молчал, а когда язык ему стали выворачивать да пальцы ломать, заговорил. Ну, иди, посиди, подумай, а завтра с тобой то же будет». Стал я просить его, чтобы не сажал он меня в подвал, застыл я там вовсе голый. Он велел при­нести мне одежду и посадить в общую камеру. Дали мне красноармейское все и ботинки дали. Я как лег на нары, так и заснул как убитый, и снится мне, что я дома и немцев нет — так хорошо! Назавтра опять следователь вызвал: тот же разговор. Полчаса допра­шивал и опять послал в камеру. На нарах рядом со мной председатель колхоза имени Чапаева оказался. Он мне и говорит: «Следователь добрый, наш человек. Он при советской власти художником был, член пар­тии. Он многих наших людей вызволяет. А с ним вместе бургомистр Калина, бывший инженер-строи­тель облздрава. Они вот так допрашивают людей с пристрастием, и если кто выдаст своих партизан, того в расход. А кто ведет себя стойко, того выгораживают и отпускают. Калина райврачу Терешкову друг, да с Терешковым-то я и сам приятель». Ну, легче на душе у меня стало. Жена тут еще с передачей ко мне пришла, принесла кое-что поесть. Я бутылку из-под молока ей передал обратно с запиской, вместо пробки заткнул: написал, чтобы шла она к Терешкову, про­сила помочь. Сижу уже шесть дней. Тисленок уехал на облаву, должно быть, против вас, следователь меня все допрашивает, грозится, а пытать не пытает. Жена мне пишет: все, мол, в порядке, известные тебе люди обещали освободить. Председателя колхоза имени Чапаева тем временем отпустили, обещал и он мне посодействовать. И вдруг в двенадцать часов ночи меня вызывают. «Ну, думаю, казнить!» Ввели меня в кабинет. Смотрю — сидят у стола следователь и бургомистр Калина, полный такой, и его помощни­ки. Начинает Калина меня допрашивать. Кричит, ру­гает ругательски. Сознайся, мол, кто тебя заслал, с каким заданием. Я ему — одно: «Ничего, господин бургомистр, не знаю». А он как закричит: «Ты откуда знаешь, такой-растакой, что я бургомистр?» И гово­рит конвойным: «Увести эту сволочь назад». На сле­дующую ночь совсем чудно получилось: Калина меня допрашивает — следователь защищает. А наутро сле­дователь мне объявляет, что решено меня отпустить под расписку и приказано: жить в Чашниках и в по­лицию на регистрацию являться.

    Иван Сергеевич остановился, помолчал немного и снова заговорил:

    — Вот так-то я и очутился в Чашниках. Жена и дочка ко мне приехали. Через Терешкова познакомил­ся я с Верой Кирилловной Таратуто, у нее на кварти­ре помощник начальника полиции жил. Так мы через Веру Кирилловну с ним связались. С его же помощью троих своих ребят в полицию пристроили. И все как будто пошло хорошо, только узнаю я от своих поли­цейских, что я включен в список на изъятие, значит надо бежать. Говорю жене: «Как быть?» А она мне: «Беги, Ваня. Мне, говорит, и так и так от извергов погибать, а ты в партизанах еще много вреда гитле­ровцам сделаешь». Мы распрощались, а тут услышал я, что вы отдали приказ своих людей в лес выводить. Под предлогом купить сена корове ушел я из Чашни­ков. Случай один еще тут помог: под Кажарами пар­тизаны полицая убили — лица-то не распознать, а фигурой со мной схож, — я и распустил слух, что это меня убили. Через пять дней гитлеровцы оцепили мою квартиру, меня искали, а через десять дней жена пошла в полицию и заявила: пропал, мол, мой муж; плакала, помощи просила. Выходила она потом ко мне на свидание в Гили, передавала: гитлеровцы дочек-то наших в Германию на каторгу повезли. А ведь они, Григорий Матвеевич, еще дети: одной пятнадцатый, другой тринадцать. Так они дорогой-то спрыгнули с машины в проулок да в сумерки задами, огородами и ушли. И с тех пор нету их, и жене о них ничего неизвестно. Жену все по допросам таскают. Может, и арестовали уже.

    Соломонов не мог больше говорить, слезы высту­пили у него на глазах, Я тоже молчал. Что я могу сказать человеку в таком положении? Ведь горе, при­несенное нам ненавистными оккупантами, захлестнуло миллионы советских матерей, жен и отцов. И выход был только один — борьба до полной и окончательной победы.


    * * *
    Гитлеровцы как будто смирились с тем, что березинские болота для них недоступны. Во всяком случае после встречи, устроенной нами карателям 20 марта на хуторе Ольховый, у них отпала охота проникать в места базирования нашего отряда. Но в деревнях фашистские собаки—полицаи — стали выказывать излишек преданности своим хозяевам. Надо было поубавить им прыть, и я сформировал специальную группу для проведения соответствующих операций.

    Вечером 12 апреля восемнадцать партизан выступ

    пили в Таронковичи.

    В глухую, черную пору, около полуночи, они оце­пили дом волостного правления. Часовые и полицей­ские попрятались, помещение было пусто, столы и шкафы стояли запертыми. Их вскрыли топорами, несгораемый ящик рванули толом. Через несколько минут волость пылала Ребята бросились искать по­лицию по дворам.

    Соломонов с Садовским вбежали в одну из хат, где квартировали полицейские. В хате никого не было. Но остатки ужина на столе и недопитая бутыль са­могона выдавали присутствие полицаев. Садовский кинулся за перегородку, отдернул полог у постели: в углу, прижавшись к стене, стояли двое.


    • Полицаи, сволочи? — крикнули партизаны.

    • Полиция, — коснеющим от испуга языком про­лепетал полицейский.

    Два выстрела прозвучали одновременно. Полицей­ские упали, обливаясь кровью. Садовский и Соломо­нов захватили их винтовки и побежали дальше.

    Больше ни одного человека в деревне не нашли. Партизаны построились цепочкой и, не отдыхая, по­шли на Чашники.

    Не доходя семи километров до Чашников, подло­жили под мост сорок шесть килограммов толу, и мост взлетел на воздух. В этот день было подорвано еще несколько мостов и столбов линии связи на шоссе между Чашниками и Лепелем.

    В деревнях заговорили, что триста партизан вышли мстить за Зайцева и Василенко. Немцы организовали крупную облаву, но наши люди, сделав свое дело, уже давно находились на базе.


    2. Лесные курсы
    Мы ориентировались на развертывание в широких масштабах диверсионных действий, стремились нано­сить врагу удары по наиболее уязвимым местам: взрывать железнодорожные мосты, где позволяла обстановка, пускать под откос вражеские эшелоны, минировать шоссейные дороги, прерывать линии свя­зи, организовывать засады на дорогах и только в крайних случаях, если необходимо, нападать на гар­низоны или сталкиваться в открытых боях с про­тивником.

    Партизанские формирования включают в свой со­став мужчин и женщин, подростков и стариков. Они вполне Могут выполнять диверсионную работу и под­час даже лучше бойцов регулярной армии, потому что им легче подойти к цели, они меньше вызывают подозрений. Но эти люди, не имея специальной воен­ной подготовки, не могли быть использованы в откры­тых схватках с гитлеровцами. Да и каждый наш подрывник был для нас исключительно дорог, и мы не могли ими рисковать.

    В годы гражданской войны, когда основным видом вооружения была винтовка, партизаны могли бить врага в открытом бою.

    В Великой Отечественной войне народные мстите­ли могли достать, и не в малом количестве, орудия, танки и даже самолеты. Но для того чтобы привести их в действие, требовалось большое количество бое­припасов и горючего. А это можно было получить лишь при бесперебойном, плавном снабжении. Поэто­му на оккупированной фашистами территории тяжелая техника в партизанских отрядах не могла найти при­менения. Даже артиллерия использовалась в очень ограниченных размерах.

    Мы знали, как в подвижном соединении Сидора Артемовича Ковпака отпускались снаряды на прове­дение операций. Каждый выстрел строго учитывался, потому что снаряды доставлялись партизанам только на самолетах. Даже патронов автоматных и винтовоч­ных требовалось для открытых боев исключительно много. Ведь самый расчетливый автоматчик в течение нескольких минут боя может расстрелять несколько автоматных дисков. А где их взять в тылу противни­ка? Поэтому гитлеровцы всячески старались вызывать партизан на открытые бои. Для нас же самым могу­щественным и незаменимым средством была взрыв­чатка — тол.

    Тот, кто по опыту гражданской войны ориентиро­вался только на винтовку и на автомат и недооценил значение взрывчатки, тот и не мог нанести существен­ного ущерба противнику в период Великой Отече­ственной войны.

    Весной сорок второго года наш отряд пополнился сотнями новых бойцов. Большинство из них были но­вичками не только в партизанской борьбе, но и в воен­ном деле вообще. Перед командованием соединения встала неотложная задача, которую пришлось ре­шать не месяцами, а буквально днями и часами,— научить новичков в совершенстве владеть ору­жием, подрывными средствами и тактикой партизан­ской борьбы.

    Мы всегда придавали огромное значение мелочам. Да, по моему глубокому убеждению, мелочей и нет на войне. Девяносто пять процентов боевой операции в тылу врага обычно состоят из «второстепенных» под­готовительных «мелочей». Основное в партизанской подрывной тактике—умение правильно подойти к объ­екту, миновав посты и заставы врага, а это, в свою очередь, зависит от умения пользоваться компасом и картой, умения маскироваться и бесшумно передви­гаться на местности, наконец от хладнокровия, вы­держки и выносливости. Ведь иной раз, для того что­бы пустить под откос поезд, нужно потратить одну-две минуты на минирование железнодорожного полотна и несколько суток на то, чтобы к нему подобраться. И тут уже трудно переоценить значение той или иной мелочи, как трудно разграничить одну от другой мель­чайшие, мелкие и крупные составные части всякой боевой операции. Пулемет самого сознательного, смелого и хорошо подготовленного бойца может в решающий момент боя отказать только потому, что заело ленту, оказавшуюся не совсем исправ­ной, или какой-то патрон вошел в ствол с за­усеницей и заклинился. И это может повлечь за со­бой неисчислимые беды: остается в живых враг, ко­торый потом может уничтожить лучших наших бой­цов, удается прорыв врага или срывается атака нашего подразделения.

    Разумеется, всего не предусмотришь, но добивать­ся того, чтобы наши бойцы овладели всеми «мелоча­ми» боевой техники, нужно было со всей энергией и упорством. Конечно, необходимо было направлять эту энергию на главное, основное звено. Этим основным звеном в описываемое время являлось для нас подрыв­ное дело и умение совершать переходы по тылам гит­леровских захватчиков.

    Мне хотелось поскорее начать выполнение прика­за главного командования и пустить в ход на желез­нодорожных коммуникациях противника те мощные подрывные средства, которые были доставлены само­летом из Москвы. Надо было самыми быстрыми тем­пами подготовить первый ударный отряд из людей, в совершенстве владеющих этими средствами. От этого зависел успех в нашей дальнейшей работе. Первые взрывы вражеских поездов должны были создать уве­ренность у наших подрывников в своих силах, послу­жить образцом, школой для вновь вступающих на этот путь товарищей. Поэтому я особенно большие требования предъявлял к подготовке наших первых групп. Нужен был энергичный руководитель, способ­ный увлечься этим делом сам и увлечь других. Мой выбор остановился на капитане Щербине, имевшем некоторый опыт в партизанской борьбе и хорошо знав­шем подрывное дело.

    Горячий по характеру, отчаянно смелый, Василий Васильевич Щербина охотно шел на любую операцию. Далеко окрест знали его коренастую фигуру и ску­ластое лицо. Совсем еще молодой, он «для солид­ности» отрастил себе большую черную бороду, став одним из самых видных партизанских бородачей. Так и звали его все: «Бородач». Единственно, чего ему недоставало, — это опыта управления людьми в слож­ных условиях партизанской борьбы. И горяч он был, и доверчив иной раз не в меру, но, по правде ска­зать, трудно было распознать людей и руководить ими, когда в партизанские отряды стремились про­лезть полицейские и тайные агенты гестапо, когда на смелого человека иной раз нападала робость, а роб­кие, казалось бы с первого взгляда, люди иногда вне­запно обретали силу и мужество. Подрывное дело Щербина знал отлично, а перспектива рвать к чорту, на воздух фашистские поезда была для нас самой же­ланной. И он стал у нас инструктором по подготовке подрывников.

    В десятых числах апреля первая группа минеров была подготовлена и должна была выступить для действий на линии Вилейка—Полоцк. Чтобы не ра­скрыть наших планов, подрывники не должны были появляться в населенных пунктах, расположенных по пути следования ближе двадцати пяти—тридцати ки­лометров от нашей базы. Во-первых, потому, что мы, как уже говорилось, были обложены кольцом засад и каждый шаг, сделанный нашими людьми, прини­мался всерьез противником; во-вторых, потому, чтобы не разоблачить наших маршрутов и не дать противни­ку вовремя принять меры к охране своих коммуни­каций. На предстоящий путь их нужно было обеспе­чить полностью продуктами питания. Конское мясо без картошки и хлеба быстро приелось. Многие, кро­ме того, жаловались на расстройство желудка. Обес­печить людей более доброкачественными продуктами взялся Саша Шлыков, к тому времени уже почти выздоровевший и исполнявший в отряде обязанности старшины.

    В деревне Домжарица на расстоянии десяти — двенадцати километров от центральной базы у гитле­ровцев был собран колхозный скот для снабжения мя­сом местных гарнизонов. Там же имелся небольшой запас муки. Домжарица расположена на открытой местности в трех километрах от шоссе Лепель—Бегомль. Оккупанты иногда выезжали из деревни, воз­лагая охрану продовольственных запасов на местных полицейских. Их было в деревне всего восемь чело­век. Отнять продукты у полицейских не представляло большой трудности, нужно было только точно устано­вить, когда гитлеровцы выедут на ночь из деревни или хотя бы оставят ее на несколько часов.

    На выполнение операции Шлыков попросил трое суток. С десятком бойцов он подобрался к ближай­шим выходам из Домжарицы и целые сутки вел наблю­дение. Ему удалось точно установить, где у гитле­ровцев склад продовольствия и фуража, через мест­ного крестьянина узнать, в каком дворе находится скот.

    К счастью Шлыкова, эскадрон оккупантов и пять жандармов, расквартированных в деревне, на второй день выехали в Лепель. Часового партизанам удалось схватить без шума. Жена полицейского, выпекавшая хлеб для гитлеровцев, в ту ночь не спала. К утру, она сделала две выпечки хлеба, и партизаны ушли из де­ревни обеспеченные необходимым. Им удалось вы­нести около ста двадцати килограммов печеного хле­ба, два центнера муки и угнать в болото двух круп­ных коров прекрасной упитанности. Два полицая, уве­денные в лес, были расстреляны, у трех были взяты письменные обязательства работать на нас. Осталь­ным удалось сбежать к гитлеровцам за подмогой. Но подкрепление, посланное из Лепеля, опоздало. Пар­тизаны успели уйти в болото, залитое водой, а для гитлеровцев оно было недоступным.

    Сформированные подрывные группы получили доб­рокачественные продукты.

    Почти до конца апреля на болоте под верхним слоем мха еще была хорошо промерзшая твердая почва, 14 апреля отряд из двадцати восьми лучших подрывников, под руководством капитана Щербины — «Бородача», комиссара Кеймаха и помощника коман­дира отряда капитана Черкасова, вышел болотом на север. В вещевых мешках бойцы несли взрывчатку и все необходимое для того, чтобы сбрасывать под от­кос фашистские эшелоны, непрерывно мчавшиеся на восток по линии Вилейка — Полоцк.

    С болью в душе отпускал я самых лучших, испы­танных своих ребят, вместе с которыми делили мы труды и горести минувшей суровой зимы. Но в годы жестоких испытаний родина требует жертв и подви­гов, и мы расстались, подбадривая друг друга и ста­раясь заглушить в себе тревогу: суждено ли нам уви­деться и когда?

    Весна твердо вступала в свои права. На вытаяв­ших из-под снега кочках потянулись к солнцу первые

    травинки. Почки березы лопались. Трубочкой вылезала на поверхность нежная, ярко-зеленая бахрома листьев.

    В воздухе еще не было комаров и мошек, но на согретых солнцем стволах деревьев появились чудом где-то перезимовавшие лесные насекомые. В оттаяв­шем грунте засуетились мелкие зверюшки, между ветвей деревьев начала порхать прилетевшая с юга птичья мелочь, над лесом стали кружить пернатые хищники.
    * * *
    «Побольше взрывчатки!» — просили мы, радируя в Москву об отправке первого отряда подрывников на коммуникации врага...

    С приемкой очередного самолета не пришлось дол­го ждать: он находился в воздухе одновременно с нашей радиограммой. А с приемкой груза произошло маленькое недоразумение, благодаря которому мы встретились с партизанами из отряда Заслонова.

    Этому отряду посчастливилось. Прибыв 15 апре­ля из района Орши, люди Заслонова набрели на на­шу запасную базу и, обнаружив там неизрасходован­ный запас конского мяса, «поселились» поблизости. Ночью присланный к нам из Москвы самолет так разбросал свой груз, что два грузовых мешка из одиннадцати попали к заслоновцам.

    А в мешках, вместе с взрывчаткой, автоматами, пистолетами и гранатами, нам прислали к празднику Первого мая по нескольку фляг в каждом мешке не­полученного фронтового пайка.

    — Вот видите, Григорий Матвеевич, — шутил по этому поводу Константин Заслонов, — не всегда быва­ет справедливой старая русская поговорка: «Была бы выпивка, а закуска найдется». На этот раз у нас по­лучилось наоборот. Сначала оказалась закуска, а уж потом «нашлась» и выпивка. Буквально «с неба сва­лилась».

    С Константином Заслоновым мы уладили дело по- хорошему: «за проявленную инициативу» в поисках и распаковке присланного нам груза мы передали заслоновцам четыре автомата и шесть пистолетов, а за­куску и выпивку они обещали нам возвратить нату­рой после победы над фашистскими захватчиками.

    С этим самолетом вообще у нас тогда получилась большая неувязка. Радиограмма, посланная нам из Москвы, по неизвестным причинам запоздала на двое суток и была принята 15 апреля одновременно со второй радиограммой, в которой говорилось: «Два че­ловека и груз выброшены вам в ночь на четырнадца­тое апреля. Радируйте получение».

    Я был в полном недоумении: как быть? Как искать людей и груз, выброшенных без сигнала неизвестно где? Наш сигнал в это время изображался тремя кострами, расположенными в виде равностороннего треугольника, Мы совершенно не слышали в ночь на четырнадцатое гула самолета, не разводили установ­ленных костров. Люди и груз, сброшенные без сигна­ла, могли попасть в руки врага, но как и где органи­зовать поиски, невозможно было себе даже предста­вить. Мне пришла в голову мысль: светящийся тре­угольник поднять над лесом, чтобы сброшенные лю­ди, если они находятся где-либо в нашем районе мог­ли его увидеть с большого расстояния. Но как это осуществить? В то время у нас не было возможно­стей устроить световой сигнал из электролампочек. Поэтому было решено сделать крестовину на высокой еловой жерди. К концам крестовины были привязаны проволокой сухие смолистые чурки. Зажженные смоляки долго горели на высоко поднятом кверху длин­ном шесте, изображая правильный светящийся тре­угольник. Несколько бойцов в ночь на шестнадцатое ходили с этим сооружением по острову, поворачивая светящийся треугольник своей плоскостью в разных направлениях. Этот движущийся световой сигнал с недоумением наблюдали наши соседи, заслоновцы, да, вероятно, и гитлеровцы, не понимая ни смысла, ни на­значения этого своеобразного «крестного хода». Но затея оказалась не напрасной.

    Герой Советского Союза, летчик Груздин, выле­тевший к нам в ночь на 14 апреля и не обнаружив­ший установленного сигнала, возвратился вместе с людьми и грузом обратно на прифронтовой аэродром и в ночь на шестнадцатое вылетел вторично. Заметив нашу сигнализацию, он начал делать развороты над островом. Мы на всякий случай быстро разложили три костра на прилегающем болоте, и летчик сбросил направленных нам людей и грузы.

    Мы послали Груздину благодарность, но попроси­ли: в следующий раз сбрасывать парашюты более кучно.


    * * *
    Лесные курсы подрывников работали непрерывно.

    Почти ежедневно уходили с центральной базы обученные люди: кто в составе пятерок — на шоссей­ные дороги для подрыва мостов и порчи телефонно-телеграфной связи, кто — на железнодорожные ком­муникации врага, в распоряжение капитана Щербины. Антон Петрович Брынский готовился вывести пять­десят человек подрывников на линию Борисов—Орша.

    Много людей уходило на операции, но еще боль­ше новичков прибывало к нам в леса. Уцелевшие от разгрома связные, ополченцы из Липовца и Москов­ской Горы едва успевали провожать людей на базу.

    Всю эту массу людей надо было кормить, снаб­жать продуктами на дорогу.

    Наш зеленый песчаный островок, размером в не­сколько гектаров, окруженный со всех сторон болота­ми, залитыми водой, жил полной жизнью, В лесах и кустарниках вокруг острова по вечерам кричали на разные голоса дикие утки, журавли и всевозможные породы куликовых. Лесные опушки по ночам гремели непрерывным бормотаньем токующих тетеревов. Но людям, собранным на центральной базе, не было вре­мени слушать эту разноголосую музыку пернатых.

    Только журавлям, прилетевшим на свои болота и разместившимся с нами по соседству, удалось при­влечь внимание наших бойцов и командиров своим назойливым, но осмысленным криком.

    В березинских болотах мало водоплавающей ди­чи — гусей, уток, но очень много журавлей. С ними мы познакомились и «подружились», как только они вернулись сюда, на свои прежние гнезда. Кое-кто из наших хлопцев заговорил было об охоте, но охотить­ся мы запретили. Ведь это была наша советская тер­ритория, и на нее должны были распространяться со­ветские законы, по которым охота весной разрешает­ся только с подсадкой на селезня.

    Журавли точно «проведали» о нашем к ним рас­положении и скоро перестали нас бояться. Они не улетали, когда мы проходили неподалеку, а стоя на месте, издавали какой-то особый крик, то ли преду­преждающий об опасности, то ли успокаивающий. Этот крик совершенно не походил на тот, какой они издавали, заметив на болоте лисицу, волка или лося.

    Я заметил это и стал безошибочно угадывать по­явление человека па окружающих нас болотах.

    Бойцы, которых мы посылали для выяснения лич­ности появлявшихся поблизости людей, первое время никак не могли понять, каким образом я узнавал о появлении непрошенных гостей. А когда я раскрыл им секрет, они не поверили:



    • Да что вы, товарищ командир, смеетесь над нами? Ведь журавли кричат почти безумолку, а вы посылаете нас только тогда, когда действительно на болоте появляются люди...

    • А вы послушайте, как они кричат, журавли-то. Всегда ли они кричат одинаково? Вот выпустите за остров лошадь — журавли сразу начнут перекликать­ся. Уберите потом лошадь, пошлите туда человека и послушайте, как изменится журавлиный крик...

    Скоро все наши бойцы стали угадывать появление поблизости людей по журавлиному крику. Эти бди­тельные, неподкупные стражи бессменно охраняли нас. Незаменимую службу журавлей все поняли и оценили. Их больше не трогали и не пугали.
    * * *
    Вызванные в лес бойцы и командиры, грязные, по­луголодные, с раннего утра до позднего вечера изу­чали технику подрывного дела.

    Старшина отряда, Саша Шлыков, проявлял в это время кипучую деятельность. Приходилось не только кормить огромную массу людей, но и заботиться о санитарном сотоянии лагеря. Шлыкову помогали своим Советом, а кое-где и трудом наши старички — Дубов, Рыжик, дед Пахом.

    Однажды утром Шлыков попросил разрешения за­нять несколько человек земляными работами. Получив людей, он вырыл котлован и погреб. В Котловане построил баню. Кирпич и галька для печи были до­ставлены вьюками на двух оставшихся лошадях с за­брошенного хутора Ольховый.

    И вот на нашем острове затопилась баня, баня простая, сделанная из бревен, врытых в песок, с пе­чью, осыпанной песком и обмурованной внутри кирпи­чами, но пара — хоть отбавляй. В вениках так же не было недостатка.

    — Ну, прямо как у нас дома! — говорил красный, как рак, сибиряк, выскакивая из бани на зеленую лужайку.

    — Вот это баня! — твердили хлопцы, надевая про­жаренное белье и гимнастерки.

    Наполовину набитый снегом погреб Шлыков за­полнил картофелем.

    Как выяснилось потом, несколько буртов карто­феля у стайских колхозников зимовало на поле непо­далеку от деревни. Немецкий каптенармус из веленщинского гарнизона обследовал эти бурты и приказал старосте перевезти их в деревню Веленщина в бли­жайшие дни, как только позволит дорога.

    У нас не было недостатка в надежных людях в этой деревне. Александр Шлыков всевозможными способами переговаривался со стайскими колхозника­ми даже тогда, когда в деревне было полно немцев. Стоило ему высунуть какой-либо знак в установлен­ном месте на прилегающей опушке леса, как в дерев­не, где-нибудь у скворечника или у плетня, появля­лась жердь или вилы. Эти знаки были понятны только нашему старшине да некоторым жителям деревни, отвечавшим на условные сигналы. Шлыков так разра­ботал свою азбуку, что с ее помощью мог узнавать о передвижениях гитлеровцев, договариваться о вре­мени и месте встречи.

    И в один прекрасный день бурт картофеля, предназназначенный для фашистского гарнизона, оказался в нашем погребе. Люди заметно повеселели. Картофель сдабривал конское мясо. Но Шлыков на этом не успо­каивался.



    • Картофель без свежего молока не годится,— го­ворил он в кругу ребят. — Молока надо раздобывать.

    • Козу надо купить у полицианта! Я знаю, в Рудне у одного есть коза хорошая, говорят, что он ее у гитлеровцев на сало выменял,— подтрунивал над старшиной боец Батурин:

    Шлыков не сердился на едкие замечания, а только хмурил брови, всерьез думая завести на базе молоч­ный скот.

    В окружающих деревнях можно было достать продукты только с боем. Терять на это людей при на­личии черной тропы, когда каждый боец на учете, было жалко. Но вот в двадцатых числах апреля из деревень начали выгонять скот на пастбища. И Шлы­ков тотчас же разведал через пастухов, что в деревне Подстрежье, расположенной за тридцать километров от базы, оккупанты до распутицы не успели угнать коров колхозной молочной фермы. А перед самой распутицей там наши хлопцы разрушили мост на про­селке, соединявшем эту деревню с Домжарицей. Староста готовился перегнать коров, как только будет исправлен мост, но пока они паслись в общем стаде. Наш старшина предложил опередить гитлеровского служаку и пригнать часть скота на наш остров.



    • А как же можно определить — какая корова колхозная, а какая принадлежит единоличникам? — спросил младший политрук Насекин.

    • Сразу видно, что в колхозе не работал,— отве­тил Шлыков, лукаво подмигивая товарищам,— не знает, что у колхозных коров вымя гораздо больше, чем у единоличных.

    • Да они и держатся ближе к лесу, к нам боль­ше уклоняются, вроде сочувствуют партизанам,— добавил Михаил Горячев.

    Прошло два дня, и двадцать пять лучших дойных

    коров, Принадлежавших колхозной ферме, были при­гнаны на зеленый остров.

    Количество людей на обслуживание базы увеличи­валось. Пришлось назначить бойцов пастухами и вы­делить доярок.

    1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   20

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Приток партизан в наши отряды значительно усилилсяГ. Линьков война в тылу врага