• Организация бригады
  • Рабовладельцы



  • страница9/20
    Дата14.01.2018
    Размер7.73 Mb.

    Приток партизан в наши отряды значительно усилилсяГ. Линьков война в тылу врага


    1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   20

    5. В Западной Белоруссии
    Была светлая, почти белая ночь, когда мы пере­шли старую границу. Вокруг чернели хаты поселков. Хотелось побывать в них, присмотреться, как живет здесь народ, но на всем лежала одна, хорошо знако­мая нам печать фашистской оккупации.

    Около 12 часов ночи мы обходили небольшое мес­течко Хотеничи. Мы не знали, есть ли в нем гитле­ровцы. В стороне, на отшибе, стояло несколько хат. Оттуда доносились мужские голоса какой-то пьяной группы. Несколько человек развязно болтали с жен­щинами. «Полицейские», — промелькнуло у меня в голове.

    Я остановил хлопцев неподалеку от дорожки, иду­щей к местечку. Часть полицейских направилась ми­мо нас.


    • Стой! Кто идет?

    Полицаи растерялись. Один из них крикнул: «При­готовиться, партизаны!» и кляцнул затвором винтов­ки, другие бросились бежать.

    • Огонь! — скомандовал я.

    Наши автоматы застрочили короткими очередями.

    Оставив троих убитых и одного тяжело раненного, полицаи разбежались. Мы подобрали на месте одну новенькую винтовку. Она нам была очень кстати. Ранее, по пути, мы присоединили к себе трех человек из бойцов-окруженцев, у них на троих был только один револьвер. Один из них шел с нами. Когда ему была вручена отнятая у полицаев винтовка, он запры­гал на одной ноге от радости, как ребенок. Винтовку он прижимал к себе и гладил ее, как бесценный дар.

    — Вот она наша русская, родная, — говорил боец, торжествуя.

    Мне этот восторг бойца был понятен. Я сам ходил несколько дней в тылу врага, когда искал своих лю­дей, с дубиной в руках вместо винтовки и с булыж­никами в карманах вместо гранат.

    К утру 30 мая мы достигли условленного места встречи, но ни Щербины, ни его людей там не оказа­лось. Нужно было ждать. Я выделил еще одну группу из шести человек во главе со Шлыковым и послал со взрывчаткой на линию железной дороги, а с осталь­ными решил дожидаться Щербины. В непролазной лесной чащобе было тихо и глухо — тут бы и отдох­нуть, отоспаться, да вот беда: мы оказались в «кома­рином заповеднике». Ничего подобного я не видел ни в ленинградских болотах, ни в дикой якутской тайге. Комары осыпали нас непрерывным мелким дождем, не успокаиваясь ни днем, ни ночью. Мы пытались укрыться от них под плащ-палатками, но они прони­кали в мельчайшие щели и жалили, жалили без конца. Лица и руки у нас распухли и нестерпимо зу­дели: мучения наши становились совершенно невыно­симыми еще оттого, что мы не знали, когда же появится Щербина и прекратится комариная пытка. Мы терпели ее три дня и уже начинали терять на­дежду на встречу, когда утром 2 июня часовой заме­тил на дороге группу человек в двадцать пять, — люди громко говорили по-русски.

    Я вышел из леса и через несколько минут уже обнимался с капитаном Щербиной. Вместе с ним при­были представители трех крупных партизанских отря­дов: «Мститель», «Борьба» и «Отряд дяди Васи». Все вместе мы возвратились на основную стоянку. Вновь прибывшие были комиссарами соседних со Щербиной отрядов и пришли просить взрывчатку и арматуру для подрыва поездов и минирования шоссе. Надо было помочь товарищам. Мы договори­лись, что они выделят тридцать человек, и товарищ Купцов (тот самый, что когда-то допрашивал меня у Садовского) проводит их на базу Ермаковича, где им дадут сто двадцать килограммов тола и полтора десятка противотанковых мин. Треть этого груза они обещали передать Щербине.

    Кеймах попросил оставить его в отряде Щербины. На счету отряда к этому времени было уже четырна­дцать пущенных под откос железнодорожных составов на линии Вилейка — Полоцк. Как ни жалко было мне расставаться со своим старым другом, но обстановка заставила меня согласиться с приведенными им дово­дами. В распоряжении Щербины было теперь более ста подрывников, прошедших наши лесные «курсы». Кроме них, к отряду присоединилось около семиде­сяти новичков. Пятнадцать человек из своих людей, которым трудно было переносить напряжение пере­хода, я тоже решил оставить в отряде Щербины.

    Согласно разработанному нами плану, на месте стоянки отряда должен был остаться товарищ Кей­мах с сорока бойцами и задачей действовать на же­лезнодорожной линии Крулевщизна—Молодечно и Молодечно—Минск. Капитан Черкасов с такой же группой должен был перебазироваться в район озера Нароч и работать на линии Вильно—Крулевщизна и Вильно—Молодечно, а Щербина, уйдя в леса Налибокской пущи, южнее города Воложина, — рвать поезда иа участке Барановичи—Лида—Молодечно— Минск—Барановичи. Для установления связи с Мо­сквой мы передали Щербине вышколенного недав­ними злоключениями радиста с рацией.

    К 6 июня на месте стоянки собрались все выслан­ные нами на подрыв железных и шоссейных дорог пя­терки. 8-го мы провели небольшой прощальный ми­тинг. Остающимся я пожелал дальнейших боевых успехов. Кеймах и Щербина в своих выступлениях да­ли слово попрежнему хранить железную воинскую дис­циплину, сохранять престиж москвичей-десантников, выполнить задачу нашей партии, поставленную перед коммунистами, посланными в тыл врага для организации партизанской борьбы белорусского на­рода. В ночь на девятое мы в составе пятидесяти двух человек тронулись дальше в путь. И снова нам казалось: покидаем мы теплый, обжитой уголок, род­ных и близких нам людей, с которыми так много пере­жито и которые делают то же, что и мы.

    Они составляли с нами единую боевую когорту... Мы двигались молча по лесной неезженой тропе. В ушах звучали прощальные золотые слова, сказан­ные Дубовым: «До встречи в день победы в нашей красавице Москве».

    Сколько еще ночей и дней войны отделяет нас от этого счастливого момента? Кому из нас доведется услышать звон бокалов, поднятых боевыми друзьями за победившую родину, за партию, за полководческий гений Сталина?
    Организация бригады
    Едва мы вышли из леса, как увидели огромное зарево пожара и клубящийся столб густого черного дыма, — так могла гореть только нефть или спе­циальные снаряды, применяемые для дымовой завесы. Это была работа шестерки Александра Шлыкова, высланной нами из вилейского «комариного заповед­ника». Перед нашим выступлением бойцы Щербины подорвали еще один эшелон, а группа Кеймаха сидела в засаде на том же участке, поджидая, когда возоб­новится железнодорожное движение, чтобы нарушить его новым взрывом.

    Вскоре нас встретил Шлыков со своей группой и доложил, что им подорван немецкий эшелон, гру­женный снарядами и дымовыми шашками. Пожар, возникший при крушении эшелона, задымил подобно вулкану. Огромный багрово-черный столб дыма, ги­гантским грибом распустившийся над местом круше­ния поезда, был виден на оранжевом от зарева фоне неба за несколько десятков километров. Из ближай­ших селений в лес устремились окруженцы и бежав­шие из плена бойцы с целью найти людей, зажегших этот фейерверк, и присоединиться к ним. Шлыков привел с собой восемь таких бойцов.

    Я вызвал командира восьмерки. Ко мне подошел среднего роста широкоплечий блондин с голубыми глазами, лет двадцати семи—тридцати, и назвал себя Анатолием Седельниковым. Не ожидая вопросов, он коротко рассказал о себе и о каждом из бойцов своей группы. Ни один из них подозрений у меня не вызвал, и я дал согласие на присоединение всей восьмерки к отряду. По существовавшим у нас правилам нович­ков разбили по группам подрывников. Седельников, как и остальные, был зачислен бойцом в одну из пяте­рок. Я заметил, что он сильно прихрамывал, и это мне не понравилось. Приказ не отставать и не остав­лять людей по пути был незыблемым законом, от точ­ного выполнения которого зависел в значительной степени успех нашего рейда.

    Мы остановились в мокром болотистом лесу в тре­угольнике Вилейка—Молодечно—Красное. Отсюда мы послали еще две группы на подрыв вражеских эшелонов. Через эти места мы проходили неделю назад, когда шли на встречу со Щербиной. Места нам были знакомы, да и в окружающих деревнях о нас уже знали, мы здесь расстреляли крупного шпио­на, выдававшего себя за сапожника. Поэтому здесь можно было ожидать карательных отрядов гитле­ровцев.

    По направлению дальнейшего маршрута были выставлены две усиленные заставы. Во второй поло­вине дня я с двумя автоматчиками направился разве­дать местность.

    Командир первой заставы товарищ Шишкин доло­жил, что немцев поблизости не замечено. Но сменив­шиеся часовые сообщили, что в лесу шатается много безоружных людей. «Вроде кого-то ищут», — выска­зали хлопцы предположение.

    — А ну-ка, Шишкин, задержите — и сюда их. Да не говорите, кто, зачем. На обратном пути я с ними потолкую.

    Шишкин стал рассылать бойцов на выполнение приказания, я с автоматчиками направился на вторую заставу. О наличии в лесу посторонних узнал и Дубов. Желая предупредить меня об опасности, он, прихва­тив с собой Осокину, деда Пахома и одного бойца, направился за мной следом.

    На заставе Шишкина они застали только млад­шего политрука Чугунова с больной ногой, все осталь­ные разбрелись по лесу. Чугунов доложил комиссару о моем приказании.

    Дубов решил подождать нас на заставе Шишкина. Чтобы не выдавать себя, он сел к костру и прикрыл автомат плащ-палаткой, то же сделали и другие. Только дед Пахом заявил, что ему трудно укрыть «свою стрельбу» (он, как всегда, был с централкой).



    • Это и хорошо, ты будь на всякий случай с дро­бовиком наготове, а подозрительного в этом ничего нет. Мало ли теперь по лесу бродит людей с дробо­виками, — заявил Дубов.

    Из леса вывели пять человек задержанных. Предупрежденные конвоиры, не обращая на Дубова внимания, предложили неизвестным сесть у костра.

    • Эх, братцы, да здесь уже есть рыба. Здрав­ствуйте вам, — сказал один боец, подсаживаясь к Осокиной.

    • Здравствуйте, — также нарочито небрежно от­ветил Дубов.

    • А ты, красавица, почему не отвечаешь на при­ветствие? — спросил тот же боец, придвигаясь ближе к Осокиной.

    • А я не знаю, кто вы, поэтому и не отвечаю.

    • Испугалась малость, вот и промолчала, — заявил второй из задержанных.

    • Испугаешься, если вас ведут под ружьем, как уголовных преступников, — отрезала радистка.

    • А ты, дед, чего с ружьем сдался? — сказал третий, обращаясь к деду Пахому.

    • А чего ж я поделаю с дробовиком супротив автомата? — уклончиво ответил старый партизан.

    • Сам, поди, как увидел гитлеровца с автома­том — пулемет или пушку бросил, а других упрекает за то, что они с дробовиком не решились оказать сопротивление автоматчикам, — отчитала девушка и третьего.

    • Интересно, откуда она сама-то здесь взя­лась? — заметил один из неизвестных.

    В это время из леса вывели еще группу безоруж­ных людей.

    • Приказано — иди, не рассуждай. А то «куда, да зачем...» В плену у немца были? Были. Не рас­суждали почему — боялись автомата. А у меня в ру­ках, чай, тоже автомат, не чурка. Или, думаете, я стрелять не умею?.. Вот садись здесь и поджидай, когда тебя спросят...

    Все это было так интересно, что мы остановились, не доходя костра, в густом орешнике, чтобы понаблю­дать и послушать эти разговоры.

    • Почему с нами поступают как с арестованны­ми? Какое они на это имеют право? — кричал один из приведенных.

    • А во время войны право за тем, у кого сила. Законы будет устанавливать победитель войны, — заметил Дубов.

    В это время из лесу Шишкин вывел человека лет тридцати, огромного роста и богатырского телосложе­ния. Шишкин держал автомат наготове.

    • А ну-ка, садись вон там, — указал он место верзиле,— и помалкивай. «Я лейтенант»! Ты, может, капитаном был, да разжалован, коли обезоружили... А я не знаю и знать не хочу, кто ты. Вижу, в такое время человек по лесу без оружия шляется, значит по меньшей мере дезертир или фашистский прихво­стень — полицейский.

    • Послушаешь, вроде народ-то непокорный, а оккупантам сдались, — многозначительно заметил Дубов.

    • Замолчи, старик, покуда я до тебя не добрал­ся, — вскричал человек, приведенный Шишкиным, выговаривая слова с кавказским акцентом.

    • У этого силы-то, как видно, хватит, вот хватит ли ума? — заметила Осокина.

    • Вы, барышня, меня не оскорбляйте, а то я осе­тин... я могу...

    • Ничего вы не можете. Вас немцы не так оскорбили — оружие отняли, да и то вы смирились, — ответила девушка.

    • Попривыкали с бабами по деревням воевать, вот и ерепенятся,— заметил дед Пахом.

    • Злости много, а толку нет, — добавил Дубов.

    Я так заинтересовался происходящей сценой, что спрятал маузер и предложил своим бойцам подвести и меня к костру как задержанного в лесу.

    • Здравствуйте, — сказал я,— может, у кого есть махры на закрутку?

    • Здравствуй, если не шутишь, — ответили мне человека два из числа неизвестных.

    Мои люди умышленно промолчали.

    • На, отец, завертывай, самосад крепкий, полициант дал моему хозяину, а он мне уступил с пол­стакана.

    Мы все были теперь убеждены, что перед нами окруженцы, проживающие в прилегающих к лесу де­ревнях, и вышли они искать связи с нашим отрядом, но среди них могли быть тайные полицейские и про­вокаторы.

    • Шутить-то, кажется, времечко неподходящее... Что вам в деревне-то не сидится? Зачем в лес вы­шли? — Все задержанные вопросительно посмотрели на меня.

    • А затем, зачем и остальные, — сказал один не­решительно.

    • Остальные вышли, чтобы задержать вас. Это они, кажется, и сделали, вот и прошу мне ответить, кто такие и почему шатаетесь по лесу. Партизан, что ли, ищете? А то ведь теперь время военное, решение принять недолго.

    • Да вот узнали, что вчера в этот лес про­следовал отряд Бати... Хотели встретиться, попро­сить...

    Мы действительно сутки назад, проходя безлесное

    поле, запоздали и переходили вброд реку Рыбчатку на глазах проснувшихся селян прилегающей деревни.



    • Ах, вон вы зачем в лес вышли! Это где же вас проинформировали, в полиции или в гестапо? А толь­ко Бати здесь нет, он еще вчера ушел отсюда. Я один из его командиров, прошу мне доложить, че­го вы от него хотели, а я уже дальше передам вашу просьбу.

    • Не в полиции и не в гестапо, на опушке леса лошадей пасли и сами видели, как они проходили,— заявил один.

    • Вот хотели его попросить, чтобы взял нас в свой отряд и... — добавил другой.

    Во мне все закипело от злости. В такое время, и такой народ водит в ночное лошадей, как в мирной обстановке.

    • И выдал бы вам оружие, хотите вы сказать?— резко прервал я говорившего.

    Все замолчали.

    — Я должен вам сказать, что вы плохого мнения об этом командире. Зачем вы ему — скажите? Кашу есть? Для этого у многих из вас, я вижу, есть ору­жие. (Бойцы начали прикрывать локтями ложки, торчащие из-за голенищ сапог.) Но Батя не нуж­дается в кашеедах. У него люди тащат в мешках взрывчатку, а не пшено. И какое право имеете вы итти и просить оружие там, где вы его один раз уже получали? Вы его бросили на поле боя или передали в руки врага и теперь решили получить вторично... Как можно поручиться за то, что этого не случится и еще раз? Да и откуда видно, что вы решили воевать против оккупантов? Вот, например, вы! — указал я на сидящего против. — Кем вы были в армии?



    • Я лейтенант танкист. В армии был командиром танка «КВ».

    • Ну, видите! Страна ему доверила стальную кре­пость, а он сдал ее врагу, нарушил присягу и теперь бегает по лесу за советским командиром, чтобы полу­чить автомат, может быть с той же целью.

    Лейтенант, сжав кулаки, начал вытирать высту­пившие на глазах слезы. На меня это подействовало успокаивающе, я продолжал разговор более спокойно.

    • Здесь в деревнях есть по два, по три полицей­ских. Они путем не могут заряжать выданных им немцами новеньких трехлинейных винтовок, Если из вас кто хочет воевать, тому оружие достать впол­не возможно. А так кто же вас знает, что у вас на уме?

    • Товарищ командир, я слышал, что Батя москвич, я тоже из Москвы, с Красной Пресни, у ме­ня там мать осталась. В армии я был сержантом. В бою под Белостоком был ранен в голову и в плен попал не помню как. А когда пришел в себя, на тре­тий день сбежал. Перезимовал в деревне у хорошего человека, выздоровел и теперь вышел в лес воевать с оккупантами. Большинство этих людей я знаю, и если вы верите мне, я за них ручаюсь, они вышли в лес за тем же. Но у нас нет никакого оружия, не с чего начать. А главное, у нас нет командира, мы не организованы, и так у нас ничего не выйдет.

    • Ну как, Павел Семенович? — обратился я к ко­миссару.

    • Надо помочь, — ответил Дубов.

    • Младший политрук Чугунов!

    Парень поднялся и стал в положение смирно.

    • Хорош ты хлопец и жалко мне тебя, но не дой­дешь ты со своей ногой Назначаю тебя командиром этой будущей бригады. Шишкин, выдайте ему запас­ной диск к автомату. Да только не посрами отряд де­сантников. Тебя, москвич с Красной Пресни, я назна­чаю помощником командира, надеюсь, что и ты не подкачаешь. Оружия у нас лишнего нет. И вам при­дется его добывать самим.

    • Товарищ командир, у меня в группе есть за­пасная винтовка, — доложил мой командир группы Насекин.

    • Передайте ее москвичу с Красной Пресни, — распорядился я.

    Хотелось чем-нибудь вооружить и осетина. Выру­чил Пахом Митрич, он предложил дробовик с двумя десятками патронов. У него был другой, свой доморо­щенный, который бил более «хлестко».

    Солнце склонялось к горизонту, а ночью мы хо­зяева в лесу. Дубов сказал несколько напутственных слов будущим партизанам. Я назначил хлопцам место явки для встречи с людьми, оставленными в этом районе. Чугунов был очень доволен своим назначе­нием. Он только попросил «на два составчика» взрыв­чатки, мы ему отпустили и разошлись — они на юго- запад, а мы к юго-востоку.

    Этот эпизод до сих пор хорошо сохранился у меня в памяти, и я его привожу почти дословно.


    • А ведь может из ребят толк выйти, — говорил на следующий день на привале Дубов. — Тут главное, чтобы народ обид поднатерпелся, злости больше на­копил, а уж потом он свое покажет.

    Эти вчерашние-то, видимо, крепко обозлились. И впоследствии пенять на этих людей не приходилось. Сформированная нами таким необычным образом бригада оказалась одной из первых. Назначенный после нас командиром этой бригады товарищ Лунин (младший политрук был переведен в начальники шта­ба этой бригады) впоследствии был удостоен звания Героя Советского Союза.

    • Эх, фашисты, фашисты, — добавил в раздумье Дубов.— Из-за них, проклятых, я от мирного дела оторвался и на старости лет парашютистом стал.

    Ему вторил Иван Трофимович Рыжик:

    • Я вот в колхозе пять лет озимку выводил. В тридцать пятом откуда-то к нам в жито несколько зерен этой пшеницы попало, А в этом году мы пол­гектара посеяли... Боюсь, что ничего там не сохранят на семена. Поэтому, когда я целюсь в какого-нибудь захватчика, то думаю, что этот уж моей озимки не вывезет.


    Рабовладельцы
    В западных районах Белоруссии немцы проводили иную политику, чем в восточных ее районах. Крестья­не здесь почти не знали колхозного строя. Землю помещиков, полученную при образовании советской власти в 1939 году, они не успели освоить. Полу­чить — это не то, что взять с боем. Гитлеровцы везде насаждали здесь свое юнкерское землевладение и лишь в некоторых местах вернули землю сбежавшим в 1939 году в Германию владельцам. В помещичьих хозяйствах была введена барщинная система с ее средневековыми порядками.

    Система крепостного угнетения крестьян гитлеров­цами восстанавливалась здесь в полном смысле слова. Пресловутый «новый порядок» был виден воочию. Однажды наши разведчики — все молодые ребята, — вернувшись из разведки, волнуясь, наперебой расска­зывали о встрече с крестьянами, работавшими на по­лях. Крестьяне эти сообщали страшные, невероятные вещи. В их фольварк, где был при советской власти совхоз, вернулась прежняя барыня-помещица. Бар­ский двор на месте совхоза устроили — с лакеями, с дворовыми девками, — пили там, развратничали гит­леровские офицеры, а мужиков обязали совершен­но даром, со своим тяглом, четыре дня в неделю работать на барыню в поле и в лесу — везде, куда ни пошлют. Барские приказчики били му­жиков плетьми, а иных так и просто тут же, на поле, убивали, коли не потрафил или какое слово неладно сказал.

    — Что же это такое, товарищ командир? — возму­щались мои бойцы. — Барыня издевается над бабами и девками, бьет по щекам, за косы таскает и бу­лавками колет, и все ей должны подчиняться и мол­чать? Ведь это же самое настоящее рабство полу­чается!

    Ребята волновались: их, рожденных и воспитанных при советском строе, до глубины души возмущало крепостное право, возрожденное гитлеровским «новым порядком».

    Меня стали наперебой просить хлопцы разрешить им пойти и расправиться с рабовладелицей. Да и у меня было большое желание поступить так же. Но в больших делах нельзя доверяться чувствам и жела­ниям. Я хорошенько подумал и решил, что этого де­лать не стоит. Уж слишком наглядно здесь демонстри­ровалось то, чего добивались фашистские варвары. Пусть, подумал я, посмотрят, хорошенько почув­ствуют этот «порядок» местные жители и сами сде­лают соответствующие выводы.

    Рассвет застал нас в редком сосновом бору. Лес был густо изрезан накатанными проселочными доро­гами. Возвращаться назад в глухие леса было далеко, да и поздно.

    Куда деваться? Где укрыться, чтобы провести семнадцатичасовой день и не обнаружить себя? А ме­сто было явно неподходящее: в трех-четырех киломе­трах — местечко Радошковичи, в пяти-шести киломе­трах впереди — железная дорога, которую предстояло нам переходить ночью, один-два километра справа — фольварк, в котором свирепствовала злая дворянка- помещица.

    Маленький густой соснячок, площадью в несколь­ко сотых гектара, находился в развилке трех посел­ков. Я приказал людям расположиться в этом сосняч­ке. Замаскировавшись, мы лежали целый день не ше­велясь, без пищи и воды.

    Под вечер Дубов начал распекать одного здорово­го бойца, который все время отставал от колонны.


    • Ты что же, брат, валяешь дурака? Другие идут, не отстают. А ты?..

    Дубова поддержал Рыжик:

    • Сколько раз я тебе еще зимой говорил: трени­руйся, не ленись. А ты чуть что — привалишься на сани. Другие идут, а ты, видите ли, не можешь. Да и хоть бы ехал-то как следует, а то и на лошади та­щишься тише пешехода.

    • А он считает, наверное, что лучше плохо ехать, чем хорошо итти,— с усмешкой заметил Саша Шлыков.

    • Ты, Саша, обожди, не подтрунивай, — сказал Рыжик. — Ты сам тоже иногда такого мнения придер­живаешься — привалишься, когда другие идут. Себя бы не жалеете, вот что. Сила-то у человека в муску­лах, как вода в источнике. Если воду в колодце или в кринице отчерпывать, вода и прибывает до своего уровня и даже выше, и всегда она — свежая, прият­ная на вкус. А если колодец забросить, не брать из него воды, то вода зацветет, позеленеет, пересохнет. Так и с человеком...

    • Да и не только с человеком. Ежели конь долго не ходит в упряжке али под седоком — тоже теряет силу. Ноги-то, они и гнутся легко, когда часто хо­дишь, — добавил Пахом Митрич.

    Потом разговор перешел на другие темы.

    Дубов лежал на земле и кусал сочный стебель со­рванной травинки.



    • За разговорами и отдых слаще,— сказал Рыжик.

    • Оно так, конечно, — заметил Дубов. — Но вся­кий разговор должен иметь свою пользу, и чтобы душа после него стала красивей.

    • Без красоты и жизнь не интересна, — добавил Рыжик.

    • Иван Трофимович уж и за красоту уцепился,— улыбнулся Шлыков.

    Рыжик помолчал. Потом вытянулся возле Дубова и сказал:

    • Что ж, когда душа красива — это хорошо...

    Так за разговором и прошел остаток дня.

    Тронулись мы в путь, когда алая полоска заката

    исчезла за горизонтом, а кроны деревьев на фоне темневшего неба потеряли резкость очертаний. Пасту­хи уже загнали в село с пастбища скот. Они заго­няли его раньше обычного, как требовал того приказ немецких комендантов. По этому же приказу население засветло ложилось спать или сидело в темноте в своих закрытых ставнями избенках, не смея выйти на улицу.

    В течение дня несколько раз проходили и проез­жали мимо нас немцы. Рядом с нами работало около двух десятков женщин, очищавших лес помещицы, но нас до вечера никто не обнаружил. Ах, какой же это был бесконечно долгий день!

    Железную дорогу мы пересекали несколькими ки­лометрами севернее местечка Радошковичи. На этом участке еще не было ни одного крушения. Маленькая деревенька была расположена у самой линии, за кру­шение поезда могли нести ответственность мирные граждане. Некоторые товарищи не понимали, что по­езда надо стараться переворачивать на глазах у мест­ных жителей, чтобы поднять придавленных оккупа­цией людей на борьбу с иноземным захватчиком. Мы перешли полотно без единого выстрела и вступили в крупный сосновый лес.

    Уже всходило солнце, а мы никак не могли в этом лесу найти себе пристанище, где бы остановиться на дневку. Кругом лежали поваленные, свежей рубки деревья, мягкая почва была изрезана колеями от конских повозок. Но опыт, как проводить дневку в подобных случаях, у нас уже был. Мы залегли в не­большом кустарнике, на отшибе, куда вряд ли кому вздумалось бы заглядывать. Это было около шести часов утра, а через два часа весь лес заполнился ле­сорубами и гитлеровцами.

    Здесь происходила массовая валка и вывозка ле­са, или, точнее сказать, хищническое истребление лес­ного хозяйства, — деревья валились подряд. Сотни подвод вывозили лес на станцию и в город Моло­дечно, расположенный в десяти — двенадцати кило­метрах.

    Прошел еще один бесконечно длинный день, про­веденный рядом с гитлеровцами. Вечером, когда лес опустел, мы написали и развесили на деревьях не­сколько объявлений, в которых содержалось преду­преждение оккупантам об ответственности за истреб­ление советского лесного богатства. Объявление за­канчивалось угрозой обстрела лесозаготовителей.

    Ночью мы, отойдя километров двадцать, завер­нули в деревню за продуктами. И здесь жители нам рассказали, что в полукилометре от них живет поме­щик, жестоко притесняющий людей. Кто-то из наше­го отряда предложил организовать в усадьбе этого помещика ужин. Предложение поддержали и другие. Всем хотелось побывать у пана и посмотреть, что он собой представляет. Я подумал и согласился:

    — Хорошо. Пошлите к помещику людей, и пусть они организуют у него ужин, приняв надлежащие меры предосторожности.

    Вскоре бойцы доложили, что ужин готов и мож­но итти.

    Мы пошли к пану.

    Выкрашенный в белый цвет большой деревянный дом со скульптурными украшениями выделялся из темноты. Перед крыльцом блеснул небольшой пруд с беседками у старых лип. Дом обступало с трех сто­рон несколько скучившихся построек — коровник, ко­нюшня, жилье дворовых.

    Вот мы в столовой. Накрыт стол. На столе — гли­няные горшки с молоком, сметаной, сливками,, не­сколько десятков яиц, куски свежего масла, три бу­ханки белого хлеба. Порядок у стола наводит моло­дая женщина. По одежде ее можно принять за при­слугу. Она расставляет тарелки, стаканы, а Саша Шлыков режет хлеб.

    В сторонке, у камина из хороших цветных израз­цов, на табуретке сидит человек лет тридцати, сред­него роста, в бриджах, похожий на военного. Указы­вая на него, младший политрук Насекин доклады­вает:


    • Товарищ командир, хозяин не хотел нам откры­вать, и потому пришлось его малость припугнуть.

    — И что же, помяли?..

    • Никак нет, товарищ командир! Говорит — зубы болят. При нас сам и перевязался.

    • Это он разговаривать с вами не желает, — го­ворит женщина на чистом русском языке.

    • А вы кто будете, гражданка?

    • Я... я.. — Женщина замялась, не ответила.

    • Ну, а кто же ужин приготовил? — обращаюсь я к ребятам.

    • Пришлось самим взяться, товарищ командир. Хозяин заявил, что нет ни хлеба, ни молока. Так я уж на свою ответственность предложил хлопцам посве­тить мне в кладовой,— отрапортовал Рыжик.

    Садимся за стол. Хозяин косо посматривает на команду, которая с большим аппетитом уничтожает съестное.

    • Убрать бы надо эту шкуру, товарищ коман­дир... — говорит Шлыков о пане и, указывая на стоя­щую в сторонке молодую женщину, добавляет: — Это, оказывается, его жена. В сороковом году она училась в Ленинграде, в институте. А он — польский офицер, фашистский холуй, скрывался до прихода немцев. Теперь вот за Ленинград он ее в кухарку пре­вратил. За скотом заставляет ухаживать, стирать, полы мыть. Мужиков, баб плетью избивает. Вчера всю ночь с фашистскими офицерами здесь пьян­ствовал...

    • По-русски говорит?

    • Женщина заявляет, что он хорошо русский язык знает, а он не разговаривает... Убрать ею, что ли?

    • Нет, не надо. Пусть с ним польские патриоты сами расправятся. Неподалеку польские партизаны остановились.

    Когда мы уходили из дому, меня догнал Насекин и доложил, что женщина умоляет нас взять ее с со­бой. Иначе она попадет в гестапо. Ей нужно только три минуты, чтобы прихватить с собой кое-что из одежды. Подумав, мы решили удовлетворить ее прось­бу. Женщина пошла с нами.

    Ее звали Жанной. Она — дочь белостокского учителя. Познакомилась с шляхтичем в период его службы в Белостоке в польской армии и в 1938 году вышла за него замуж. Когда гитлеровцы напали на Польшу, офицер куда-то отступил вместе со своей частью, а Жанна осталась у своих родителей. После прихода Красной Армии отец Жанны продолжал учительствовать, и ему удалось послать свою дочь в Ленинград, в Герценовский институт для того, что­бы она закончила образование.

    В сорок первом году Жанна на каникулах гости­ла у отца, и в это же время ее муж, офицер андерсовской армии, появился в городе вместе с гитлеров­цами. Он силой увез «ленинградскую большевичку» в свое именье под Молодечно, куда был назначен оккупантами управителем, и здесь измывался над ней беспредельно.

    Жанну мы передали впоследствии в один из мест­ных партизанских отрядов, в котором наряду с рус­скими было много поляков.

    Переход из Витебской области в Пинскую явился для нас прекрасной школой по выработке приемов ориентировки в лесу и на местности.

    Останавливаясь в пути, мы рассылали подрывни­ков в разные пункты железнодорожных магистралей для организации крушения вражеских поездов. Место для сбора групп после операций намечалось по карте, иногда за несколько десятков километров впереди, где никто из нас никогда не бывал. Но карта была двадцатилетней давности. Поэтому часто получалось так, что мы выходили не к лесу, который значился на карте, а к деревне, опоясанной полями, или к доро­гам, давно уже заброшенным. При таком положении наши группы не могли нас ожидать в строго наме­ченном месте, и мы, разыскивая их, были вынужде­ны лишь приблизительно ориентироваться на те или иные точки.

    Так случилось со сбором групп подрывников, разо­сланных в Барановичи, Ганцовичи и Столпцы. Ме­стом встречи был намечен пункт далеко впереди. Итти туда надо было сто с лишним километров. Команди­ром одной из пятерок был Якушев, перешедший к нам от Заслонова. Якушев мог бы выполнять и бо­лее крупную работу, если бы он не страдал одним серьезным недостатком: он плохо ориентировался в лесу и даже в степной пересеченной местности. На­ши попытки научить товарища этому несложному искусству успеха не имели.

    На этот раз Якушев попал в исключительно труд­ное положение. Пустив под откос вражеский поезд на первом перегоне к востоку от Барановичей, его груп­па подверглась жесточайшему преследованию кара­телей-эсэсовцев. Видно, гитлеровцев взбесило, что на­ши подрывники начали действовать уже в непосред­ственной близости от города, где находился крупный гарнизон.

    Облава на смельчаков приказом наместника Бе­лоруссии Кубе была поручена коменданту города Ба­рановичи. На всех станциях между Барановичами и Столицами гитлеровцы высадили карателей. Всего было брошено до пяти батальонов. Они не ограничи­лись только наблюдением за дорогой, а заняли все вероятные пути подхода к ней на расстоянии двух- трех километров.

    Якушев, не зная об этом, остался со своей чет­веркой на дневку в непосредственной близости от линии. В следующую ночь его подрывники заметили усиленное патрулирование полотна, но все же под­ползли к дороге на другом уже перегоне и сунули мину под рельсы.

    Под поездом раздался взрыв мины. Была лунная ночь, а от взвившихся ракет стало еще светлей. Под­рывники под перекрестным огнем гитлеровцев рассы­пались и стали выходить из положения кто как мог. Только через десять дней после установленного нами срока они собрались один по одному в намеченном месте.

    Недоставало самого Якушева. Прошло еще пять дней ожидания. Якушев не появлялся. Мы знали, что этот человек живым в руки врага не дастся. Может быть, погиб? Подождали еще некоторое время и, не дождавшись, тронулись в путь.

    Позже выяснилось, что Якушев задержался в пар­тизанском отряде. Трудно было узнать товарища — до того он изменился, блуждая около месяца по ле­сам и болотам. Трижды натыкался он на засады вра­га, израсходовал все патроны, гранаты, и последние десять дней обходил попадавшиеся ему на пути де­ревни, питаясь ягодами да грибами. Но зато он на­учился распознавать в лесу по пням или деревьям направление на север. Дальнейшие его большие пере­ходы в любых условиях местности проходили уже без приключений.

    В пути следования мы пускали под откос враже­ские эшелоны и одновременно разгоняли и уничтожа­ли полицейских, разрушали телеграфную и телефон­ную связь, жгли лесные склады, распускали крестьян, собранных оккупантами для валки леса и для ремонта шоссейных дорог.

    Мы разрушали фашистский «новый порядок» и укрепляли у жителей веру в скорое их освобождение. Лучшая часть населения присоединялась к нам, либо организовывала партизанские отряды на месте. Там, где мы побывали, оккупантам уже трудно было най­ти себе пособников.

    Мы разжигали в людях еще больший огонь нена­висти к врагу, жажду мстить и мстить ему всеми воз­можными средствами.

    О том, что по белорусским просторам движется отряд москвичей-десантников, знало не только населе­ние, но и гестапо.

    Мы двигались так, что позади нас трасса гремела взрывами и освещалась пожарами: горели склады оккупантов, полицейские участки, дома предателей. Враг метался в бессильной злобе, не зная, где и как найти успокоение. Зато радовалось и восторгалось население. И друзья, и враги узнавали нас по делам, по силе наших ударов, по дисциплине движения на­шего отряда. «Вас узнавали по почерку», — сказал нам один белорусский товарищ.

    Мы двигались главным образом ночью, Днем сразу исчезали с дороги. Это не означало, что мы успевали уйти в глухое, недоступное место. Нет, такие места не часто попадались на нашем пути. Чаще всего мы оста­навливались утром в непосредственной близости от села или проселочной дороги. Выбирали кустарник или опушку, не привлекавшие к себе внимания, но откуда можно было наблюдать за тем, что происходит вокруг. Мы скрывались на ровном месте, в траве или в редком кустарнике, всегда настороженные и готовые в тече­ние двух-трех секунд открыть огонь.

    Разрабатывая маршрут перехода, мы исходили из основного требования—в пути следования постепенно облегчать груз своих рюкзаков, то есть расходовать взрывчатку каждый раз при соприкосновении с желез­ной дорогой противника. Когда мы базировались в пойме реки Березины, чтобы добраться до железной дороги, наши подрывники должны были покрывать многие десятки километров и тратить на это уйму вре­мени. Но другого выхода у нас не было. Из-за того, что дороги проходили где-то в стороне от нас, нельзя же было бездействовать.

    Во время нашего похода нам приходилось перехо­дить железнодорожные магистрали, и мы попутно ор­ганизовывали крушения вражеских эшелонов.

    Водные преграды мы форсировали обычно ночью, при помощи специально приспособленных для этой цели водных лыж, которые несли с собой. В деревнях же появлялись вечерами, чтобы подкрепиться и запас­тись продуктами до следующего вечера. Продукты выменивали на парашютное полотно. Население в обмен на шелк охотно давало нам хлеб, сало, яйца, молоко. Правда, парашютный материал имел для бе­лорусов то неудобство, что он был объявлен гитлеров­цами «вне закона». Но мы советовали местным гра­жданам не скрывать факта приобретения ими таково­го полотна, а заявлять фашистским властям, что в де­ревне много, мол, было московских парашютистов, на­сильно забравших продукты и оставивших взамен вот это тряпье. Такой маневр делал излишним самое рас­следование: полотно чаще всего оставалось у граждан в «награду» за то, что они рассказывали о партизанах.

    Молва о взрывах, пожарах, распространяемая местными жителями, полицейскими, а иногда и сами­ми гитлеровцами, имела большое значение. Народ Белоруссии наглядно убеждался в том, что оккупанты не в силах бороться с партизанами и защитить от них свои коммуникации.

    Как-то днем мы вышли из перелеска и завернули в небольшую деревеньку. На карте-пятикилометровке она не значилась и оказалась для нас находкой. По окраинам деревни выставили посты и собрали испу­гавшееся было население. Женщины и дети вначале робко топтались у изб, затем дружно, точно по коман­де, высыпали на улицу. Около нескольких избенок появились столики и скамейки, на столиках — хлеб, сало, молоко.

    Среди собравшихся обращал на себя внимание ста­рик-белорус. Несмотря на летнюю жару, на нем был полушубок, а на голове мохнатая шапка из овчины. Низко кланяясь, он произнес:


    • Здравствуйте, добрые люди!

    • Кому добрые, дед, а кому и нет! — ответил Дубов.

    Да у нас, ить, тоже думка такая... Война не без двух сторон.

    Рыжик что-то намеревался сказать, но я остановил его. Мне хотелось понять мысль старика.

    Оно ежели без войны, — продолжал дед, — то

    можно иной раз угодить и тем и этим. А ежели война, так ясно, этого быть не может. Нам-то вы добрые, ежели «их» много из-за вас на тот свет уходит.



    • А откуда вы знаете, дед, кто мы и как с окку­пантами воюем? — спросил я старика.

    • Э-э-э, сынок, да разве не видно, кто вы... Тут же с неделю назад фашисты собрали полицаев да го­ворили, что неподалеку московские парашютисты по­явились. Вот почему, говорят, и поезда стали перево­рачиваться. А полицаи аж под Молодечно в разведку ездили, народ по деревням собирали да про вас рас­сказывали... И насчет награды обещали, ежели кто их предупредит во-время... А только кто же их преду­преждать-то станет?..

    • Не говори, дед, есть, к сожалению, и такие, — сказал Дубов.

    • Да я ж не об том, что их нету, а только ежели каратели с вами ничего поделать не могут, так поли­цаям и совсем не до этого. Их из всех сел в район собирали, чтобы вместе с немцами облавы на вас устраивать. А только люди говорят, что ничего у них не выйдет. Ежели железную путь от вас уберечь не могут, так уж и леса не огородят. Где же им тягаться с людь­ми, которые воздухом из Москвы заброшены...

    Разговоры о наших действиях опередили нас даже в этой спрятавшейся в лесу деревеньке, опередили потому, что мы задержались на целую пятидневку в одном месте в ожидании возвращения групп, выслан­ных для подрыва поездов на ближайших железных дорогах. На этот раз мы организовали крушения на магистралях Лида—Богданов, Молодечно—Минск и Барановичи — Лида, огибающих полукольцом Налибокскую пущу.

    Фашистское командование без труда могло опреде­лить в то время место расположения нашего отряда, так как мы не скрывались от местного населения и не умалчивали о своей «профессии». Такие дела, как наши, втихую не сделаешь и ни в каком лесу не укроешь. Мы считали строжайшим секретом свой маршрут и все то, что намечали сделать сегодня и в ближайшие дни. Предупреждая всякую болтливость в своей среде, мы неоднократно говорили хлопцам: за­чем говорить о том, что еще не сделано, а то, что уже сделано', что же о нем говорить? Наша забота своди­лась к тому, чтобы все разговоры о нас следовали позади нашего отряда, с опозданием на один-два су­точных перехода.

    Однажды мы пересекли железную дорогу и, подо­рвав вражеский эшелон, остановились, чтобы прихва­тить трофеи. Линия была перерезана с обеих сторон, а болотистая местность затрудняла подход гитлеров­цев к этому участку по грунтовым дорогам.


    • Что у вас, Митрич? — спросил я деда Пахома, попросившего разрешения обратиться.

    • Ды вот из энтой деревни, — указал он на вид­невшиеся постройки, — пришли люди и просят пропу­стить их к комиссару.

    • А чего же они хотят?

    • Да обыкновенно христьяне — чего-нибудь по­просить али же посоветоваться...

    • Ну как ты, комиссар? — обратился я к Павлу Семеновичу.

    • Да пусть идут. Тут все равно от них не скроешь, да и скрывать-то уже нет смысла.

    • Их много? — переспросил я у Митрича.

    • Да, кажись, человек с шесть будет.

    • Ну давай их сюда.

    Митрич отошел в сторонку и крикнул. Из леса вышли трое мужчин, одна женщина, и совсем молодые — парень и девица. Впереди всех — солидный крестья­нин лет сорока с красивой окладистой бородой.

    — Здравствуйте! Чего вам от нас угодно? — за­говорил Дубов.



    • Здравствуйте, — раздались голоса нестройно.

    • Да вот пришли к вашему комиссару посоветоваться... Пусть скажет, как нам теперь — итти в лес аль с собой возьмете? — пояснил мужик с бо­родой.

    • А вы решайте сами, как и куда вам нужно.

    Все пристально посмотрели на бородатого. Вроде хотели сказать: «Ну, поясняй, чего же ты на этом остановился...»

    И крестьянин, откашлянув, продолжал:



    • Говорите: решайте сами... А как решать-то, ежели мы решили, а вы наше решение крест-накрест и в мусор.

    • Это как же понять? — осведомился Дубов.

    • А очень просто. Тут, видишь, ранней весной парашютисты из Москвы несколько поездов перевора­чивали. Ну, а немцы, значит, многие деревни попалили и население в Германию на работу поотправляли, еже­ли кто скрыться не успел. А нашу деревню оставили потому, как поблизости крушения не было. Меня вот старостой назначили и подписку отобрали, чтобы я в случае чего немедля докладывал...

    • Ишь ты, выходит, господин староста? Так ты, может быть, адрес перепутал и не сюда попал? — не выдержав, вставил я реплику.

    • Нет, нет, товарищ командир аль как вас? Он ничего не перепутал... Все мы до вас с просьбой, что­бы нас с собой взяли... А старостой-то его за бороду назначили, так что он не виноватый. Всех нас тогда на собрание сгоняли. И при всех на него офицер не­мецкий указал пальцем и сказал: «Вот этот в старо­сты бородой вышел», — вот так назначили. А у меня муж в Красной Армии, и я за него ручаюсь... — пояс­нила женщина.

    • Он к немцу докладывать не пойдет. А только мы так решили: ежели крушения близ деревни не бу­дет, то до уборки жита подержаться, а там в лес... Ну, а вы тут такое понаделали на глазах у всей де­ревни, что уж и дальше некуда, — пояснил второй крестьянин,

    • Теперь нам ждать нечего. А старосту ежели поймают фашисты, они яму бороду вместе с головой отрежут, — добавил третий.

    • Отрезать могут тые и эти. Мое дело теперь труба. Хоть в воду, — уточнил староста.

    • Тогда надо в лес. Зачем же в воду? — посове­товал Дубов.

    • А как, всем? Али оставить кого в деревне-то для связи с немцами?.. А то в лясу-то тоже за ворот­ник возьмете да станете допытываться: сколько, мол, их приезжало и зачем? Чи были у них пушки? Ста роста, мол, и должен знать...

    • Н-да,— поддакнул Павел Семенович.

    • Это тоже верно. Ну ты как? Или мне поруча­ешь?—спросил я у Дубова.

    • Решай сам, — ответил он охотно.

    • Ну коли так, то всем в лес. В деревне одну семью оставьте, что половчее и понадежнее. У нас возьмите тяжело раненного из охраны поезда и оставь­те в этой семье. Пусть ухаживают по-настоящему. А придут немцы, передадут и скажут, что у партизан выкрали.

    • Вот это нумер! — не выдержав, заметил наш Митрич.

    • Этак-то ладно будет. Глядишь, и постройки па­лить не станут. Ну, давайте побыстрее, а то, гляди, и немец скоро нагрянет.

    • Пойди, Митрич, в санчасть и скажи, чтобы вы­дали. Да пусть врач перевяжет хорошенько.

    Три мужика и женщина направились в санчасть. Девушка и парень не уходили.

    • Я не пойду. Мой год в армию призван, так что прошу зачислить и определить куда ни на есть... — заявил парень.

    • А я убила полицая тяпкой и стрелять умею, прошу принять партизанкой, — добавила девушка.

    • Давайте мне их, товарищ командир... А то ору­жие теперь есть, а людей у меня маловато... — заявил Рыжик.

    * * *
    Несколько дней назад, в лесу, где производились немцами лесозаготовки, я набросал схему нашего дальнейшего движения и, наметив сборный пункт далеко впереди, разослал группы подрывников в раз­личные пункты железнодорожной сети. Одна группа пошла на линию Лида — Богданов Садовский дол­жен был вернуться назад к месту нашего перехода. Соломонову поручалось организовать крушение поез­да между станциями Радошковичи и Беларусь, две группы были направлены на линию Молодечно— Богданов.

    Намеченный пункт встречи на этот раз был выбран неудачно. Обозначенного на карте шоссе в действи­тельности не оказалось. Проложенный когда-то через болото деревянный настил засосало илом, а сверху все заросло травой и мохом. Только опытный глаз мог угадать в заболоченной грязной просеке исчезнувшую шоссейную дорогу. Но делать было нечего: пришлось, тщательно сверившись с картой, выставить опознава­тельные знаки и ждать, волнуясь за участь людей, которым грозила опасность отрыва от отряда, Как и куда будут они пробираться, если отобьются от нас? Какая участь ждет маленькую кучку людей, затерян­ных среди придавленных «новым порядком», набитых карателями деревень и незнакомых глухих лесов? Мысли об этом не давали мне покоя ни днем, ни ночью. Однако к вечеру 17 июня две группы благопо­лучноприбыли на сборный пункт. Подрывники рапор­товали о своих успехах. Особенно хорошо развернул­ся на просторе Садовский.

    Филипп Яковлевич долго колебался, прежде чем вышел в лес партизанить, но, уж раз выйдя, отдался работе всем существом. Выдержанный, смелый, рас­четливый, он действовал со спокойной мужицкой хит­рецой. Забота о своих людях была у него на первом плане. «Лошадь не корми, она и то не повезет, а чело­век, чай, не лошадь», — говорил он. И, глядишь, то лишнюю буханку хлеба расстарается для ребят, а то так и пару-другую штанов прихватит, заговорив зубы завхозу. «Что ж, я их голых, что ль, поведу, чай, они люди». Взрывчатка и арматура у него всегда были заранее приготовлены, подогнаны, тщательно уложены. Зато и вид у Садовского и его ребят был всегда подтянутый, веселый.

    Поезд, подорванный пятеркой Садовского, шел из Молодечно в Минск с живой силой и на большой ско­рости. Полотно было заминировано так удачно, что бо­лее половины состава разбилось вирах, а светлая ночь давала возможность точно установить размеры катастрофы. Однако отходить предстояло по открытой местности, и эта же светлая ночь могла погубить под­рывников, Поэтому Садовский отослал своих ребят в лес, — всех, кроме Терешкова, который никак не шел прочь. Затаились метрах в семидесяти от линии. Язычки пламени кое-где пробивались сквозь обломки вагонов, и ночной ветерок нес в сторону наблюдав­ших запах дыма и гари. Только через добрый десяток минут уцелевшие фашисты опомнились и начали бес­порядочный обстрел местности. Тогда Садовский и Терешков отползли на близлежащую высотку и оттуда, из мелкого кустарника, продолжали наблюдение вплоть до восхода солнца, когда на место крушения прибыли два санитарных поезда: один — из Минска, другой — из Молодечно. Тут, наблюдая, как гитлеров­цы грузили в поезда раненых и убитых, товарищи на­считали свыше трехсот человек, выведенных из строя силами одной пятерки.

    Ночью на пути к условленному месту встречи Са­довский с ребятами слышали сильный взрыв в стороне Радошковичей. Очевидно, Соломонов со своей группой также выполнил свою задачу и с часу на час должен был прибыть к нам. Я даже высылал людей ему на­встречу, чтобы он не миновал как-нибудь нашу просе­ку, но тщетно: Соломонова не было. Тем временем наше положение усложнилось.

    Произошел весьма неприятный и даже позорный для нас случай. Один мужичок из ближайшей дерев­ни якобы сообщил моему командиру хозотделения некоему Сыско, что неподалеку в лесу скрывается группа командиров: их было будто бы двенадцать че­ловек — все молодые, здоровые, одеты хорошо, воору­жены автоматами и хотели связаться с каким-нибудь большим партизанским отрядом. И вот Сыско стал настойчиво просить, чтобы я пустил его связаться с этими командирами. Я запретил, объяснив, что такой группе незачем искать отряд партизан, они сами его прекрасно организуют, Но Сыско не унимался. Полу­чив отказ у меня, он начал уговаривать Брынского. Через несколько минут подошел Антон Петрович и стал убеждать меня, что Сыско прав и следовало бы удовлетворить его просьбу.

    И вот тут-то я проявил недопустимую для коман­дира уступчивость. Чорт его знает, почему я это сде­лал: то ли от усталости, то ли от беспокойства за от­бившиеся группы — голова была занята не тем, — только я отпустил Сыско и с ним еще одного бойца. При этом я все же предупредил его, что захо­дить им в деревню обоим категорически запрещаю. Второй из них должен быть наблюдателем на опушке леса. В случае провокации он прикроет отход Сыско из деревни. Меня заверили, что это будет выполнено в точности. Сыско пришел в наш отряд из Чашников. Его знал хорошо Соломонов. Он был у нас вне вся­ких подозрений.

    К той поре, когда отпущенным в деревню надо было бы возвращаться, с той стороны послышались хлопки винтовочных выстрелов, и мы поняли, что на­ши разведчики нарвались на полицейскую засаду. Под вечер наши ребята встретили местного лесника, и он им рассказал, что двое партизан попались полиции в соседней деревне, один был убит наповал, другой сдался живым. По описанию лесника, сдавшимся в плен был Сыско.

    Я всегда считал, что трус— это предатель в потен­ции, и не только потому, что он оставляет товарищей в бою, а потому, что может допустить взять себя в плен живым. А там, под пыткой, перенести которую не всякому храбрецу под силу, слабый человек пока­жет все, что угодно. Ясно было, что Сыско попался на провокацию и теперь в гестапо, может быть, уже вы­давал место нашей стоянки. Кроме того, я узнал от одного бойца хозотделения, что разговор мужика о группе командиров происходил не с Сыско, а с одним из бойцов его отделения, о чем сам Сыско узнал от этого бойца позже. Таким образом, этот человек обма­нул меня и Брынского. К тому же, как мы потом установили, Сыско не выполнил моего приказания оставить посланного с ним бойца на опушке леса. Не за тем ли, чтобы перейти на сторону гитле­ровцев?

    Надо было сниматься и уходить немедленно, но как же можно было уйти, бросив на произвол судьбы отставшие группы подрывников? Ведь они могли по нашим же опознавательным знакам прийти прямо в лапы карателей, Оставив наблюдателя на месте сто­янки, мы перенесли ее на три километра в сторону и, тщательно приготовившись к обороне, стали ждать. В ночь с 17 на 18 июня никто в отряде не сомкнул глаз.

    Следующий день прошел в напряженном ожида­нии, а к ночи появилась одна из отставших групп, с успехом выполнившая свое задание. Теперь не было только пятерки Соломонова. Мы записали на свой счет девятнадцатый пущенный под откос эшелон врага. Но радость наша была омрачена: командир группы сообщил, что в одном из местечек, мимо которых он проходил со своими • подрывниками, была захвачена полицией пятерка партизан. Двоих из них, оставшихся в живых, каратели взяли в гестапо. Что это были за люди, нашим подрывникам установить не удалось, но местечко это было на пути возвращения Соломонова, и все мы про себя подумали, что это были наши друзья. Я решил, что Соломонова и его отважных товарищей уже нет в живых. И мы все крепко горевали.

    С тяжелым сердцем я приказал сниматься — ждать нам было больше некого.

    В полученной в это время радиограмме из Москвы нас предупреждали, что при дальнейшем отклонении отряда на запад радиосвязь с Москвой может стать ненадежной. Намеченное нами место для базирования отряда в новом районе — озеро Выгоновское — нахо­дилось почти на двести километров западнее этих мест. К тому же приходилось учитывать и то, что произошло: если Сыско — предатель и, находясь в Отряде, добывал нужные сведения для врага, то он мог как-то разузнать о конечном пункте нашего перехода. Поэтому я решил изменить наш дальнейший маршрут.

    Конечным пунктом для базирования отряда было намечено озеро Червонное Житковичевского района Полесской области.

    1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   20

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Приток партизан в наши отряды значительно усилилсяГ. Линьков война в тылу врага