страница3/7
Дата11.05.2018
Размер0.95 Mb.

Прмч. Афанасий Брестский


1   2   3   4   5   6   7

Racz wasza milość ex offitio suo aby iak nayprędziey wysłali, bo res cum personis illustribus agitur y na prędkim koniu potreba y sama moia rada iest, bo gdy iuż do Krakowa odiedzie, trudno będzie y co wyrzeć, o nich serio upominać, aby predko przysłali.

Temu kozakowi musiałem dać za drogę 15 zlotych, ad rationem dziesięć dałem, a wasza miłość macie mu dać tam pięć, a przytym przoszę abyś go wasza miłość humanissimo, ut solet, przyięć raczyi y iemu y koniowi nim go wasza miłość odprawicie nie żałuiąc strawy. Szerey wypisałem i do panow, panow braciey waszey miłości. Wasza miłość z tego listu wyrozumieć biędziesz raczył. A ia lecz osobliwey zasługi moiey chęci ych miłościey wyglądam.

A waszą miłość, mego miłościwego oyca, ktorego ia aminorennitate ad ditum ku sobie znałem, proszę, proszę abyś mię wasza miłość w modlitwach swoich swiętych nie przepominał przy ofiare świętey iterato oremus, proszę. A za tym wszytkim ich miłościam oycomo czołem biiąc, waszey miłości, miłościwego oyca łascie, iako naypilniey s poslugami memi oddaie się.

Z Warszawy 3 maia anno domini 1644. Waszey miłości, mego miłościwego oyca y starego dobrodzieia, zyczliwy sluga W. Zyczewsky.

Сразу же после этого письма великие притеснения и обиды от иноверных и от униатов начались (о чем ниже в «Новинах» описано), и возобновилось первое наше церковное дело. В то время взяли меня в тюрьму по приказу короля пана (как бы по делу Дмитровича, царевича московского) в Варшаву, где и был в оковах год и больше. Там же из тюрьмы, указав на невинность свою в деле царевича московского, объясняю о себе, убогом, что есть я слуга Божий и о том, в каком деле от давнего времени волею Божиеей орудие. И, собственно, под время сейма года 1645, когда Король Пан со второй раз уже жениться хотел, написал «Новины» православным.

Новины правоверным, посвященные успокоению веры и Церкви православной Восточной, в виде ходатайства о них перед Королем и Сенатом Его всем, согласно титулов каждого в таких словах.

Наияснейший во Иисусе Христе Королю Польский, Пане, Пане и добродетелю мой весьма милостивый!

Как верный подданный Вашей Королевской милости Пана, Пана мне милостивого, я , убогий монах устава святого Василия Великого, как Вашей Королевской милости, Пану мне милостивому, так и всем чинам высшим, средним и низшим возвещаю то, что весьма-весьма желал и готовился уже содействием Духа Святого (как тому простым сердцем верую) на Сейме вальном ныне, в году 1645 на предостережение всего христианства в этот час заката мира (о чём воля Творца есть), написав на нескольких десятках страниц, в Костёле варшавском в присутствии Вашей Королевской милости, как в наиспокойнейшее время, различным особам и сенаторам подать, возвестить и в точности не от себя, но о укрепляющем меня Иисусе Христе, довести и указать.

Однако дивные дела Бога в Троице святой православно славимого и Пречистой Богородицы, Ходатаицы, Благодетельницы и Заступницы нашей, упредив то время перед сеймом на несколько недель, как бы о причине иной — Дмитровича, царевича московского — (а то. собственно, по образу вождения слепорожденного от суда к суду ради лучшего проповедания, говорю всем, такой великой, страшной, важной и святолюбивого дела светлости желанной веры православной) — взяли меня в тюрьму и в оковы. За что я, смиренным сердцем, как православный слуга Божий, православно Творца моего возблагодарив, сие из заключения, согласно воле Божией и времени потребного, вспомоществованием Пречистой Богородицы, по послушанию своему в точности исполняю, о воле Его пресвятой и о себе убогом объясняю в таком порядке.

Я, убогий Афанасий Филиппович, который, воистину. с детства и от сознания ума своего милостью Божией и молитвами Пречистой Богородицы в вере православной и Церкви истинной Восточной постоянно пребывающим состою, зная науки церковнорусские, служил в разных местах, и у покойного пана Сапеги, гетмана, семь лет служил инспектором Дмитровичу, какому-то царевичу московскому, который в королевствование Жигимонта Третьего под опекой его был.

Там же, осознав преходящесть мира сего, чернецом стал в году 1627 в Вильне при церкви православной Святого Духа пострижен быв господином отцом славной памяти Иосифом Бобриковичем. И был на послушании в монастыре Кутеенском под Оршей и в Межигорском под Киевом время немалое, научаясь воле Божией и монашескому житию.

Однако бывает у монахов перемена. Из Межигорья по послушанию когда снова уезжать мне пришлось, святой памяти достойный муж господин отец Комментарий, в то время игумен межигорский, при отце Самуиле Борецком сказал мне на пользу такие слова: «Брате Афанасий, ты есть монах монастыря Межигорского. Упомянутые три вещи храни. Первую: будь послушен старшим своим. Вторую: правила церковные соблюдай. Третью: бесед женских остерегайся. И, если даст Бог, то сохранишь, спасешься и будешь нужен на служение Церкви Христовой. Иди с миром!»

Когда шел я в Вильно, за Чернобылем перед Мозырем, на берегу Днепра, в пуще на дороге попался мне человек весьма больной. Взял я его на себя и нес немало. Тот человек потом дивные дела о тайнах Божиих много со мной говорил, дал мне Имя наисладчайшее Иисус Христос на сердце моё и указал, как я должен то сохранить.

1. Мирность со всеми людьми в жизни рассудительно иметь; 2. Послушание, чистоту и нищету сохранить монашеские; 3.О смерти двоякой памятовать всегда; 4. Воле Божией всегда-всегда во всем отдаваться. что я, памятуя (дара Божия согласно времени таить не следует), и по сей час начертанное милостью Его святой на сердце своем имею

Я, убогий Афанасий, из Вильни, по посвящению в иереи, по воле Божией и старших моих, был назначен наместником в монастырь Дубойский под Пинском. Там три года с духами злыми, видимыми и невидимыми, весьма сражался.

И когда князь Радзивил, канцлер Литовский, по имени Полоза, в году 1636, притесняя Церковь православную, отбирал монастырь тот Дубойский в попьзу иезуитов, весьма мудрых, наделяя имуществом их в граде Пинском, в то время весьма страшные видения на небе и на земле, не во сне, но днём и наяву, только будто в восхищении каком-то будучи) видел: на небе — тучи весьма гневные с войсками вооруженными, на кару готовыми, и на земле — семь огней адских, на семь грехов смертельных приуготовленных. В тех огнях, в пятом — жарком гневе — трех лиц отчетливо видел: нунция легата в короне папской, Жигимонта Короля и Сапегу гетмана, за преследование Церкви Восточной весьма печальных сидящих. То видение, когда другим указывал, видеть не могли. Только один святолюбивый муж, господин отец Иларион Денисович, игумен Купятичский и Пинский, те дела Божии видел и дивился.

Подстароста Пинский, пан Огродинский, спустя немного, когда заезжал в этот монастырь, громко вопиял: «Отцове! Ради Бога, что же это делается! Страх меня объемлет. Не имеешь ли какого предательства? Балки под мостом не подпилены ли? Отцове, ради Бога, не шучу, страх меня объемлет!» И долго так тревожа, даже после провода отцов виленских, в монастырь со всем поездом въехал и взывал.

Я сейчас же по ревности моей к благочестию святому, написав жалобное письмо от людей православных, которых там не тысяча была, имея добрую надежду в вере православной, что те люди, или же в лице тех людей вся Церковь Восточная к Православию святому должна вернуться, и посвятил то письмо Пречистой Богородице Купятицкой с подписями рук людей достойных немало. А именно подписались: отец Сильвестр Краскиевич. игумен циперский, Леонтий Шитик, игумен дубойский, Иларион Денисович, игумен купятичский, Самуил Рогаля, печатник братства виленского, Афанасий Филиппович, наместник Дубойский, Себастьян Гуляницкий, урядник дубойский, Иван Крупка, писарь дубойский и иных немало. Меня от того времени на послушании в монастыре Купятичском оставили, и был я тому покорен.

Я, убогий Афанасий, который в году 1637 из Купятич на сбор жертвы на Белую Русь быв выслан, дивным делом Божиим и спутешествием Пречистой Богородицы Купятицкой (образ которой на границе московской истинно на небе явлен был нерукотворно), чудом до столицы Московской доехав, за рекою Москвою, на Ордынской улице, на дворе постоялом там случившемся будучи, справедливо о том, что в дороге случилось, историю написав согласно виденного от Господа (как тому простым сердцем верую), Царю Московскому на укрепление, защиту и умножение веры святой православной подал.

Я, убогий Афанасий, который в году 1640 послушно из Купятич волей Божией (что точно доказывается) на игуменство Церкви православной в Берестье Литовском, где основание унии проклятой заложено было, приехав, права и привелеи, на пергаментах найденные со страшным проклятием на униатов, в книги городские внес и огласил в церкви и на разных местах, по воле Божией, указывая, что это разделение Руси, т.е. принятие унии с ненадлежащим пастырем незаконным чином есть весьма проклятое. Потом, из метрик Вашей Королевской милости варшавских в выписках те дела изъяв, новый привилей с подтверждением оных прав на церковь православную берестейскую от Вашей Королевской милости, Пана нами счастливо правящего, Владислава Четвертого, с подписью руки получил. Однако запечатать его ни канцлер, ни подканцлер и за тридцать талеров твёрдых не желали. И когда был в покоях их милостей, говорили мне: «Будьте все униатами. так и даром запечатаем. ибо знайте, что под клятвою. возбранено от святого отца папы, да не умножается более здесь вера греческая». В то время ксендз Клецкий в покое канцлера был и желал, прочитав привилей, чтобы был он запечатан. Однако никаким способом не желали запечатать.

Потом обратился я к отцам старшим моим, и понял, что каждый из них только свой собственный интерес знает.

Господин отец Коссов двух тысяч золотых каждый год на владычество Могилевское доходит.

Отец Гулевич изгнанника из себя изображает, владычество Премышльское пустив в вечность — как в конституции написано — «на унию».

Отец Жолуд кирпичный заводик только в Вильне правом наделяет.

Отец Шитик привилей, один себе на архимандритство Овручское, а второй Филатею на игуменство Златоверхого Михаила приобретает.

Единственный господин отец Варлаам Дедковский святолюбиво в деле церкви Печерской с рассуждением духовным действовал.

Иные отцы все и монахи ради своих интересов приехали и говорят между собой: «Я имею, я имею на нужды своих церквей. Как себе кто хочет, пуской договоривается и достигает. Я же дела не имею до того» И уже об ссновательном успокоении веры православной нет и помина.

Мещане же убогие из Люблина, Сокаля, Орши, Пинска, Бельска, Кобрина, Берестья, и из иных городов и местечек плачут и скорбят, что уже нет и пастырей, с кем бы они церквей своих добиваться могли! Нет уже мужа святого Леонтия Карповича, архимандрита Виленского, и отца Иосифа Бобриковича, старшего Виленского! Нет уж мужей памяти достойных Михаила Кропивницкого, Лаврентия Древинского и пана Мефодия Киселя с товарищами его на поле брани не стало, кто бы мог успокоения основательного веры православной греческой добиваться! Нет уже богослужения свободного, из-за смущения православных людей, даже и за деньги!

Ах, беда! Креста не приняв, детки и взрослые без брака живут, а почивших в полях, в огородах, в погребах тайно в ночи хоронят. Нет уж, говорю, свободы уже и за деньги! Тут в панстве христианском православные люди большую неволю терпят, чем под турецкой неволей! Ибо оршане бедные за то, что новую церковь в братстве своем построили, двести червоных золотых подканцлеру за печать давали. А соколяне сто червонных золотых и пятьдесят коров в фольварк особы одной за дозволение только давали. И иные также много чего истратили, но ничего не добились.

Как и в прошлые времена, противники правды святой умышленно (под воздействием духа злого), желая уничтожить тут в панстве христианском веру православную греческую, от сейма к сейму. безбожно утесняли, и возмущая сеймы, откладывали принятие конституций, не дозволяя, чтобы обиженная справедливость обрела.

То всё увидев и уразумев, я, убогий, по дару Духа Святого (как тому простым сердцем верую) шел на постоялый двор за «Панну Марию» через новое городище в Варшаве, размышляя в себе через имя Иисус Христово, в сердце моем вычерченное, от ревности исповедания православного говоря «О Боже справедливый! Как это весы несправедливости уже-уже к самому долу опустились? Вот-вот отцы наши старшие веры православной об умножении хвалы Божией ревновать не будут; уже все ее как будто стыдятся. И что больше — некоторые ради славы и свободы мира сего, латинством и многим о себе разумением обмануты будучи (ах беда же!), из веры правдивой к иной вере, как Смотрицкий , Скуминович и иные, тайно переходят. И уже немало кто из латинников наших милых, право, в один струп слившись, уже в косность людям простым веру истинную и Церковь Восточную вменяют, и словно бы благочестиво, вопиют: «О. и та, о и та вера есть добрая!» А того быть не может, чтобы много вер было добрых. ибо написано: «Един Господь, едина вера, едино крещение» и прочее.

Так размышляя, увидел вдруг деву, от костела «Панны Марии» как бы в отчаянии обнаженную бегущую и вопиющую великим криком, руки заломив за голову: «Погибла! Взяли у меня с ложа изголовье и покрывало!» И помыслил я про себя через имя Иисус Христово: «Так теперь Церковь православная тут в панстве христианском плачется, будучи окрадена злодеями полуденными (то есть униатами проклятыми), похитившими ложе мысленное Соломоново и обнажившими ее от покрова ее прекрасного» Ибо в тот час изменник какой-то, злодей и кощунник какой-то Касьян Безухий издал книжку, обнажая таинства пресвятые Церкви православной Восточной. То мысля, когда поравнялся с той девой, дал ей червонный золотой, говоря: «Купи себе, что можешь». И пал тут же на меня Дух Святой в слезах жалости, и долго о том ревниво плакал.

Потом на господе у Русина, пекаря, в коморке, когда совершал акафист к Пречистой Богородице, тогда на тех именно словах: «От всех нас бед свободи», весьма повелительный голос от образа Пречистой Богородицы слышан был таковой: «О Афанасий! Ходатайствуй теперь на сейме с образом Моим, в Кресте изображенным Купятичским, перед Королем и Речью Посполитой, грозя праведным гневом и страшным судом Божиим, который истинно вот-вот наступит, если сие не увидят. Пускай же во-первых унию эту проклятую навечно уничтожат, ибо это первое нужно. и может еще все будет благополучно».

В повелении Пречистой Богородицы и силе честного Креста о имени Иисуса Христа, как это и объясняется, в году 1643, права имея достаточные. как игрок некий, имеющий карту хорошую, и как Илия пророк, ревностью о православной вере в Варшаве на Сейме вальном образ Пречистой Богородицы, в Кресте изображенный Купятичский, в семи экземплярах, на полотне написанный, с историей московской (о верности в том Вашей Королевской милости, Пану мне милостивому, свидетельствуя) и с надписью на предостережение от гнева Божиего и Страшного суда Его вместо ходатайства от Церкви Восточной, в замке и в избе передал магистрату и присутствующей Вашей милости, Пану мне милостивому, и некоторым весьма важным лицам сам лично, а в рыцарском кругу через диакона моего некоторым особам также важным, подали и вслух, согласно смотрению Божию, права наши предъявляя, вопияли.

«Наияснейший Королю Польский, Пан мой милостивый! Вот такую неправду и обиду несносную имеем: не хотят нам, людям правоверным, в делах богоугодных церковных привелеев запечатать, не хотят нас согласно прав сохранить верными Вашей Королевской милости . И это уже пятьдесят лет вера истинная и Церковь Восточная под вами, владыками христианскими, в Королевстве Польском ради приобретений унии проклятой сверх меры притеснения терпит. И это с помощью и по начинанию ненавистных капланов римских, а наиболее иезуитов наиболее мудрых. Те иезуиты, стремления человеческие в детках малых льстивыми словами на науки лицемерные и на титулы высокие направив, в школах комедии устраивая, в костелах кафедры имея и книжки переиначенные, измышленные обманом сатанинским, издавая, безбожно людей простых в поругание предают потакателям своим и преследуют правоверных христиан, сами будучи неправоверными».

Я, убогий Афанасий, назавтра в субботу, согласно советов некоторых панов сенаторов, сам пришел с диаконом моим Леонтием, к пану Опалинскому, маршалку, напоминая о своем деле. А от пана маршалка был послан к его милости ксендзу бискупу познаньскому, по имени Андрей Шолдровский, человеку весьма уважаемому, о котором и его милость отец наш митрополит Могила говорил (когда был я в Киеве — слышал): «Добрый то есть мой приятель». Тот вечером приехав из Сената от Вашей Королевской милости, то утешение велел нам объявить, что Король, Пан наш милостивый, приказал запечатать тот привилей, которого мы требовали. Прийдите утром к ксендзу подканцлеру, а теперь идите на господу.

Я, убогий Афанасий, от отцов своих старших к запечатанию привилея не был допущен и в злых словах обвиненный, за сумасшедшего выдан, а заодно ко всему (Пане Боже им прости) обруганный, оплеванный и осмеянный и обвиненный остался, за то самое, что я им наперед не доложил, составляя те ходатайства (если это необходимо докладывать о таких таинах Божиих).

Ах беда, мудрые от латинства до чего дошли! Уже ничему веры не имеют и воли Божией не допускают, однако во всем на себя и на разум свой положившись, свою волю исполняют и своя своих уничижают. Ибо там, в Варшаве тут же на Долгой улице, на дворе постоялом у единоверного Вашей Королевской милости по имени Ян Желязовский, несколько недель до разъезда сейма под арестом меня с диаконом моим Леонтием держали и удручали. С этой неволи я никаким способом (в деле таком знаменитом церковном, которое вопиет, согласно воли Божией) к рассудку их духовному привести и добиться не мог, и ревностью Дома Божиего воспылав и в себе воссвирепев, не будучи помешанным и при этом имея имя Иисус Христово на сердце моем начертанное, только для вразумления старших моих отцов, добровольно, не жалея обнажить себя и в болоте вымазаться, да только Церковь, возлюбленная Христова, одета и очищена была, сумасшедшим будто учинившись, из-под ареста сам вышел нагим, только клобук и парамант для знака монашеского на себе имея, в болоте весь выплескался и, посохом себя бия,. по улицам варшавским бегал и вопиял громким голосом: «Беда проклятым и неверным! Беда проклятым и неверным!! Vae maledictus et infidelibus!» Что челядь владычняя обнаружив в господе, вслед меня побежали и бегущего меня уже к воротам краковским (ибо хотел я и на рынок и в костелы забегать и вопиять те же слова, — а это было в день Благовещения, — по новому : «Беда, беда проклятым и неверным!»); там тогда под брамою меня обложили.и свалив в грязь, по колено и еще более глубиной, стояли надо мной с великим стечением людей долгое время, пока из господы воз не привезли. Тогда я, убогий Афанасий, словно бы мертвым став, великий холод терпел (а был то месяц март), и уже едва живой был на возе на двор постоялый господский привезен и снова под арест заключен.

Я, убогий Афанасий, обвинен будучи за ходатайства мои через образ Пречистой Богородицы, в Сенат поданные, и за обнажение мое ради Церкви Христовой, словно быв сумасшедшим, начинанием какого-то Даниловича, писаря владычнего, от старших отцов (меня, впрочем, согласно места и сейма в деле том судить ненадлежащих) был осужден, низложен, из священства и игуменства своего извергнут.

И уже при отъезде из Варшавы, не зная, куда меня деть, был посылаем из господы в господу: от отца владыки к игумену луцкому, от того к старшему виленскому, от господы снова к отцу Косову за Вислу реку челном перевезен, из-за Вислы повторно в Варшаву препроважен к отцу старшему Виленскому, господу над банею имеющего. Старший виленский, отъезжая, приказал челяди своей отдать меня отцу Шитику под надзор. Тот в третий раз перевез меня через Вислу. Оттуда я желал приглядеть, чтобы запечатали привилей (согласно приказа бискупского) у подканцлера. Не поверив мне в то, отцы мои старшие спровадили меня из Варшавы в Киев.

В Киеве никто меня не спросил, в чем и перед кем был я виновен, немалое время. И это меня весьма возмущало, ибо я при этом все время видел, что о покое церковном и об умножении славы Божией не заботятся. Кроме того, подвергся я уязвлению огней алхимических, которые палили в семи печах на обман одной особы, на которой в то время много лежало надзора за верой восточной и Церковью Восточной, о чем и поведал отчасти господину отцу Зосиме Печерскому и отцу Иосифу Дунаевскому.

Я, убогий Афанасий, снова (по злому наущению) по расследованию его милости отца нашего митрополита Киевского Петра Могилы, в консистории Киевской духовными отцами, как злодей некий, судим был. На том суде, когда припомнил,. как меня в Варшаве водили от господы к господе, отец Гизель сказал: «Как от Анны к Каиафе». Потом, видя, что я и без вызова, сам стал перед ними, обвинителя не имел, сразу же меня от того постановления свободным учинили. И по благословению отца нашего митрополита Киевского и всея России, экзарха святого Апостольского престола Константинопольского Петра Могилы с диаконом моим служили Литургию святую как в Печерах, так и на великом престоле в Церкви Успения Пречистой Богородицы Печерской чудотворной весьма часто. А тот суд и декрет, незаконно обо мне в Варшаве учиненый и отмененный, остался безвестным.

Я. убогий Афанасий, наипервей волей Божией. и потом благословением в письме выраженном Его милости отца нашего митрополита Киевского, с назиданием пастырским, снова, согласно желанию братства православного Берестейского, на игуменство присланный, где и в монастыре убогом с братией моей монашеской числом некоторым (что ведомо Богу и людям) пристойно живя, имели и там и сям, как и братия моя (а мещане убогие — отдельно) от студентов своевольных иезуитских и от попов униатских неоднократно побои, бития, поругания, на монастырь нахождения, дорогою, идя через рынок с вымыслами всякими препятствия и несносные учинения.

В Кобрине Облочинский какой-то, архимандритом униатским именуясь, на дороге свободной иноков, на моих конях ко мне из Купятич посланных, насильственно захватив (о беда же!), священнноиноку бороду урезал, диакона обнажил и выгнал их. А коня два с возом, с вещами на несколько сот золотых присвоил. И от иных на многих местах имели весьма великие обиды и беды.

В случившихся тогда нуждах церковных и монастырских, особенным призрением Божиим, ездили мы в Краков. Там, будучи у его милости пана Сапеги, воеводы новогородского, просили его, как добродетеля нашего (ибо на его милости земле располагаемся), чтобы с милостью своей подписать убедил Вашу Королевскую милость лист увещевательный к тем нашим обидчикам, ради того, что каждое право нам, православным христианам, использовать по справедливости трудно. На каждом месте, во дворах. в судах, ругаются на нас и гучат: «Гу-гу, русин. люпус, релиа, Господи помилуй, схизматик, турко-гречин, отщепенец, Наливайко!» и больше того, и кто их знает, что ещё, на срам нас выставляя, пред людьми измышляли. И вот потому от того утиснения нашего и поругания, листа увещевательного к тем обидчикам просили.

Однако — убогих злоключение — панам шутка. Сказал Сапега: «Поп с попом побились — мне что за дело? Будьте униатами, будьте, и в покое жить будете, или же идите себе к их старшим за справедливостью. Письмо же ко мне написанное, в котором признает. что неправду учинил, вот вам на свидетельство права вашего отдаю. А сюда зря прибыли и истратили несколько десятков золотых».

По сему я все оставил в покое. Только поездив немного около города для сбора жертвы — а , знать, и призрением Божиим), был у посла московского, напоминая ему и о пребывании моём, содействием Божиим, в году 1638 в столице московской. А когда был спрошен о Дмитровиче, о котором в отсутствие мое в Берестье уже дознался он от пана Галенского, наместника городского, в каком он здесь звании и содержании, то я сказал: «Дмитрович и сам о себе не знает, кто есть он есть по настоящему, одноко не подписывается царевичем». И я, как не знающий никакой хитрости и не имея посвящения ни от кого в тайны о нём, дал карточку его, с его господы ко мне писанную, с подписью руки его в тех словах: «Ян Фавстин Дмитрович».

Из Кракова ехали в Варшаву для выкупа привелея, о котором в писании юриста, по имени Зычевский, имели извещение, что тот привилей, которого и на сейме требовал, уже запечатан. Однако за такую печать требовал шесть тысяч золотых, говоря. что его через иезуитов добыл, и ценой весьма великой. Я же, убогий, к задатку первому в десять червоных золотых (на которые и сейчас расписку его имею) давал еще двадцать червонных золотых, а и сверх того расписку давал. Однако же не взял. Тогда я, осмотрев тот привилей запечатанный, и обнаружив, что его в метриках нет, больше не убивался. Предоставил все воле Божией и времени более счастливому.

1   2   3   4   5   6   7

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Прмч. Афанасий Брестский