страница13/45
Дата22.01.2019
Размер3.23 Mb.

Провинциальные сезоны Всеволода Мейерхольда. 1902 – 1905 гг


1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   45

XIII. У нас есть театр!


За две недели, с 24 февраля по 7 марта, казалось бы, не произошло ничего особо примечательного. Сыграли восемь спектаклей, из которых «Гибель “Надежды”» и «Чайку» повторили дважды, а «Мещан» — три раза. Отзывы рецензента «Южной России» Рудина мало чем отличались от рецензий его херсонских собратьев. Не упуская возможности указать «образцовой» труппе на мелкие недостатки в постановке или исполнении, в целом он восторженно писал об увиденном. Более чем серьезно отнесся к стремлению антрепренеров утвердить на провинциальной сцене «идейный» репертуар и был не на шутку озадачен выбором комедии из жизни {78} цирка «Акробаты». Обругав пьесу за вопиющее неправдоподобие, Рудин недоумевал: «Нас еще больше поражает, что могло заставить г. Мейерхольда и г‑жу Будкевич перевести эту бесцветную пьесу. Неужели только сценичность ее привлекла их»cclxi.

Подождем, пока провинциальные критики оценят «Акробатов», а тогда и поговорим о том, чем привлекла Мейерхольда эта пьеса. Здесь же, в Николаеве, для Рудина это был единственный прокол в гастрольном репертуаре.

Но вот местная публика признала приезжих не сразу. И никто, пожалуй, не сказал бы тогда, что эти две великопостные недели станут началом настоящего романа николаевцев с Мейерхольдом. Романа, который продлится несколько лет. Мейерхольд явно симпатизировал городу. Кто знает, возможно, потому, что жил здесь когда-то в № 13 по Артиллерийской улице его кумир — Гаршин, в чью честь, по одной из версий, и назвался Всеволодом принявший православие в 21 год лютеранин Карл Теодор Казимир Мейергольд. Так или иначе, но Мейерхольд будет приезжать сюда с удовольствием, и здесь, именно здесь подчас поймут тоньше, примут радушнее.

Однако в первую неделю гастролей Рудину едва ли не ежедневно приходилось сетовать на «странное и обидное равнодушие»cclxii публики к гастролерам. А когда «херсонским гостям» удалось, наконец, побороть это равнодушие и зрители стали «охотно посещать театр»cclxiii, пора было уезжать.

Действительно, обидно покидать город, когда сборы от спектакля к спектаклю стали, наконец, возрастать. Так, если первое представление «Гибели “Надежды”» дало 92 рубля, то второе — уже 131. Сборы от «Чайки» возросли от 223 до 375 рублей. А самым большим успехом пользовались «Мещане»: 369, 525 и 612 рублей. Горьковская пьеса шла в Николаеве впервые. «Артисты, — писал Рудин после премьеры, — превосходно воспроизвели пред зрителем картины мутной, мещанской жизни. Чувствовалось в этот вечер, как между зрительным залом и сценой установилась связь, заставлявшая публику проникаться настроением, которым были полны все “сцены в доме Бессеменовых”. Часто мы забывали, что видели перед собой игру актеров — сама жизнь, неприкрашенная, реальная, проходила перед нами, что следует всецело приписать достоинствам отдельных исполнителей и безукоризненному ансамблю, которым так хорошо зарекомендовали себя наши гастролеры в предыдущих спектаклях»cclxiv. По мнению рецензента, «они вполне справились с трудной задачей — заставить публику проникнуться духом и настроением пьесы» и в «Трех сестрах», где «артисты играли все время с любовью, искренностью и добросовестностью»cclxv, а в «Докторе Штокмане» ансамбль «превзошел всякие ожидания»cclxvi.

{79} Самой поэтичной была, очевидно, «Чайка». Во всяком случае, как некогда и в Херсоне, николаевский рецензент впал в состояние, едва ли не близкое к трансу, и описывал завораживающую атмосферу спектакля, точно в гипнотическом сне: «Сад. Озеро дремлет, озаренное мягким лунным светом. В саду тихая беседа. Далеко, далеко за озером слышатся два свежих сильных голоса, — то замирая, то выделяясь поют “Не искушай”. <…> За окном воет, то жалобно, то гневно, одинокий ветер. Бушует глухая осенняя ночь. Тихо, томительно тихо в комнате, еле освещенной двумя свечами. Из дальней комнаты слышатся звуки шопеновской мелодии. Охваченная ее грустью, меланхолично передаваемой задумчивым роялем, и сумраком ночи, тяжело рыдает у темного окна Маша… Публика проникается настроением этих живых картин, где никто не говорит, где лишь звуки рояля, завывание непогоды, стук бодрствующего сторожа и другие мелочи обстановки создают в нашей душе прекрасное дополнение к деятельности героев пьесы»cclxvii.

Если согласиться с предположением, что под псевдонимом Рудин скрывался Савелий Семенович Раецкийcclxviii, то восторги рецензента можно отчасти приписать пылкой увлеченности юных лет — в это время Раецкий еще гимназист. Между тем, за два дня до конца гастролей «Южная Россия» опубликовала «Письмо в редакцию». Его автору недавно минуло семьдесят три. Он много повидал в жизни. Брат известного художника, популярного драматурга, отец актера Александринки, сам прозаик и драматург, секретарь городской думы, Григорий Николаевич Ге раньше частенько помещал в николаевской печати статьи о театре, однако в последние годы печатался редко. Вновь «схватиться за былое перо свое» побудила его премьера «Мещан». «Незабвенные, славные наши Щепкин и Гоголь на 40 лет опередили всех в Европе по делу оживления театра переходом от ложного классицизма к “натуральной школе”, т. е. к правде. <…> Но все же в русском театре сделанное Щепкиным, Гоголем и всей плеядой первого смогло только удержаться, не пойти назад». Затем, по мнению Ге, нас, Россию вновь опередили — мейнингенцы. «Но тем не менее мы вправе сказать, что вот такое опережение нас еще далеко не разрешает задачи даже и вообще сценического искусства, а нашего русского тем паче. Для нашего театра еще не наступило время иллюстрации истории <…> дело у нас идет еще о самом насущном хлебе — о наших нравах, навыках, болячках, безобразиях, неправдах и проч[ее]. А у нас и то, что заложили для театра и Гоголь, и Щепкин, и что потом достраивал Островский, стоит уже заваленным разным хламом. <…>

Но вот Москва снова забрала голос в этом деле <…> не лавры, не похвалы меня занимали во всех говорах и писаниях о Московском Художественном театре Станиславского, Я радовался, слыша, что у г. Станиславского {80} театр представляет дело мейнингенское только со стороны его разработки, изготовления; что же касается содержания, то он представляет современное течение нашей жизни в разных кругах народа, и потому при своеобразной игре артистов захватывает душу зрителя как бы самая действительность.

Наконец, всем нам в Николаеве было в конце прошлого года известно, что в Херсоне театр сняла труппа гг. Кошеверова и Мейерхольда, играющая по школе Московского Художественного театра.

Не думаю, чтобы я один, а многие, если не все, понимали так, что действующая труппа в Херсоне, конечно, пустилась в подражание, в некоторое подражание труппе Станиславского. А потому это, должно быть, все-таки еще не новый, не действительный театр, а только несколько улучшенное старое, обыкновенное у нас дело театральной антрепризы.

И вдруг на второй неделе поста явилась из Херсона к нам эта труппа артистов.

Разумеется, я ожидал увидеть дело несколько исправленным, улучшенным.

Я увидел это дело. Я видел его теперь уже несколько раз. И я говорю, не было у нас театра, каким он должен быть. Но вот у нас уже есть театр, действительный, живой, животворный театр. Следовательно, благодаря Москве мы снова впереди в этом важном, чрезвычайно важном деле для всякого народа.

Разумеется, это не Станиславского московские представления в его Художественном театре. Но все же эта новая, молодая труппа играет строго по системе Станиславского и потому своим служением публике делает прекрасное, благое и чрезвычайно приятное дело. Наслаждаясь высоким удовольствием, получаемым в таком театре, зритель (сужу по себе) все более и более проникается уважением и любовью ко всем этим актерам и актрисам.

Да, у нас уже есть, несомненно есть театр»cclxix.

С таким напутствием труппа и направилась дальше. Их ждали в Севастополе.


1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   45

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Провинциальные сезоны Всеволода Мейерхольда. 1902 – 1905 гг