страница14/45
Дата22.01.2019
Размер3.23 Mb.

Провинциальные сезоны Всеволода Мейерхольда. 1902 – 1905 гг


1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   45

XIV. На рубеже


Репертуар, привезенный труппой, в основе своей был для здешнего зрителя новым, в городе никогда не игранным. У критики это вызвало интерес, а у публики — настороженность, ибо она, как утверждала газета «Крымский вестник», «с большим рвением»cclxx посещала театр только в те дни, когда шли пьесы, ей хорошо знакомые или бывшие у всех на слуху. Поэтому, с энтузиазмом встретив нашумевших «Мещан» и «Трех сестер», {81} зрители вскоре заметно охладели. Газета не без сожаления отмечала, что публика «с боязнью посещает новые пьесы»cclxxi. Недоумевал и корреспондент симферопольской газеты «Крым», державший своих читателей в курсе дел севастопольского театра: «Очень жаль, что такой добросовестной и хорошей труппе приходится трать при плохих сборах. Борьба в цирке прекратилась, и оперетки нет, а публика все-таки не посещает театр и остается преданной выше названным развлечениям. Как видно, после этого сезона севастопольцам придется проститься с хорошей драмой впредь до их исправления, а наслаждаться игрой местных любителей»cclxxii.

Что ж поделаешь: нужен, просто необходим людям аттракцион. Не борьба в цирке, так живой автор на сцене. Только в этом случае севастопольская публика оживлялась. Об одном таком характерном случае поведал в «Крымском вестнике» фельетонист Граф Ахтиаров: «В пятницу, 18 апреля, гостящая в Севастополе драматическая труппа поставила на сцене г. Чирикова. Не только пьесу г. Чирикова “На дворе во флигеле”, но и самого автора. Драматургам опасно останавливаться в Севастополе. Сейчас: Пожалуйте на сцену! Без разговоров. А возможно ли уклониться от этого? По-моему, никак невозможно. Надо быть очень недобрым, нелюбезным драматургом, чтобы отказать труппе в таком маленьком одолжении. Ничего ведь тут нет особенно затруднительного. Постоять малое время за кулисами. По востребованию публики выйти на сцену, принять восторженные овации, раскланяться и уйти с миром. Только всего. А для труппы это полезно и приятно. Полезно в том отношении, что личное присутствие автора может оказать благотворное влияние на постановку пьесы. <…> Приятно — в рассуждении сбора. Публика это очень любит, обожает. Сам автор в театре. Его можно будет вызвать. Прелестно! Разве не стоит для одного этого пойти в театр. Мы поклоняемся автору, пускай и он нам поклонится. Многие пошли в театр единственно затем, чтобы посмотреть г. Чирикова. С трудом дождались, когда “На дворе во флигеле” все заснули и опустили занавес. — Автора!!! И вышел г‑н Чириков в сопровождении обитателей “флигеля” и неловко, боком, кивал головою и смотрел на публику через очки близорукими глазами. Публике чрезвычайно понравилась благообразная, симпатичная внешность талантливого писателя, и она без конца повторяла: Автора!!! Опять выходили и кланялись. Очень это приятно!

А гут еще сюрприз: г‑н Максим Горький в театре. <…> Хорошее дело! С быстротой молнии разнеслась весть о присутствии г‑на Горького в театре. Где Горький? — спрашивали учащиеся обоего пола, бегая высуня язык. Где? Где? — суетилась публика. А вон этот! Устремились толпой к одному человеку “подозрительной внешности”, стоявшему возле театра в тени деревьев. Оказалось, что это не Максим Горький, а скорее “горьковский тип”. Ночной джентльмен. Пустились в дальнейшие розыски. И нашли-таки. {82} А потом дошло до сведения публики, что сам автор будет присутствовать на представлении “Мещан” на следующий день. Кто же не пойдет в театр, когда поставят на сцену самого Максима Горького? Видеть г‑на Горького среди его “Мещан”… От такого удовольствия трудно отказаться.

Мы чрезвычайно довольны и радуемся за труппу. Случайное пребывание обоих писателей в Севастополе авось немножко поправит им дела. Для нашей публики мало хорошего исполнения и хороших пьес. Ей нужен еще “гвоздь”»cclxxiii.

Казалось бы, оставалось сокрушаться да сетовать. И действительно, как сообщал А. П. Чехову его корреспондент Б. А. Лазаревский, подружившийся с Мейерхольдом, тому «скучно в Севастополе, говорит он, что и природа здесь каменная, и люди — публика — тоже, это правда». В другом письме Лазаревский уверял, что «Мейерхольд все-таки не унывает, нервной силы в нем много. Когда хандрит, то говорит, что возьмет и застрелится на самом деле в роли Треплева в последнем акте, но такие люди не стреляются»cclxxiv. Ситуация, однако, представлялась Лазаревскому слишком серьезной, и он сообщил Чехову: «Очень полюбив Мейерхольда, я ему все-таки советую как можно скорее бросить свое антрепренерство и ехать в столицу, иначе все кончится острой неврастенией, а может, и самоубийством, если не в прямом, то в переносном смысле»cclxxv. Несколько месяцев спустя тот же Лазаревский напишет: «Это воплощенное оскорбленное самолюбие и самое утонченное декадентство. <…> Мейерхольд — один из несчастнейших людей. Искренний и истинный служитель искусства, он отбился от Художественного театра, его там заклевали, а сам не поднимется — деньги нужны»cclxxvi.

И все-таки новый приятель недооценивал Мейерхольда. Это был упрямый молодой человек. Неудачи его только подхлестывали. Сам он, как ни удивительно, в целом, видимо, остался доволен гастролями, позже писал Чехову: «В Севастополе, Вы знаете, мы оправдали доверие к нам»cclxxvii.

Чехов, действительно, был в курсе. Лазаревский писал ему о гастрольных делах довольно подробно. Особенно, конечно, о его, Чехова, пьесах. Так, «Чайка», по его мнению, «сошла очень неплохо. Веяло порой Художественным театром. <…> В этот день наши морские дамы ставили любительскую “Гейшу” в Морском собрании, и туда вся наша публика валом валила. <…> О труппе прямо можно сказать, что держится она Мейерхольдом и заслуга его очень велика — пустить в провинции отростки настоящего театра»cclxxviii. Лазаревский считал, что «Треплева всякого другого было бы неприятно смотреть. Я не умею давать рефератов, но, зная Вас и Ваши требования к искусству, знаю наверное, что и Вы бы Мейерхольдом остались довольны»cclxxix.

{83} «Дядя Ваня», по уверению Лазаревского, прошел так, «что всякой труппе столичной пожелать можно. Если бы пьеса шла сегодня, то я бы пошел и сегодня. Впечатление цельное и очень сильное. <…> Лучшего Астрова, чем Мейерхольд, и желать трудно: изнервничавшийся, замученный, не могущий забыть об умершем под хлороформом больном, озленный на судьбу за то, что она дает “профессорам” в жены таких девушек <…> Кошеверов вел роль несколько слабее, он играл, хотя и очень хорошо, а в Мейерхольде точно душа такого Астрова, если он был, вселилась. Боюсь, что Мейерхольд подорвется, очень уж отдается сцене и ролям, которые играет»cclxxx. «Три сестры» он назвал «одним из лучших вечеров»cclxxxi. А когда труппа уехала, написал Мейерхольду: «Мы, точно чеховские “сестры”, остались без артиллеристов. <…> А театр, бедный, деревянный, по вечерам темный и грустный севастопольский театр… Впрочем. В воскресенье он был освещен, там любители издевались над искусством, и театру еще грустнее стало…»cclxxxii

Мейерхольд имел собственную точку зрения в оценке успеха или неуспеха сезона. Для театральных обозревателей и рецензентов гастроли удавались тогда, когда они удавались в материальном отношении. В этом смысле севастопольскую поездку успешной не назовешь: дефицита Мейерхольд не допускал, но бывало, что чистого сбора получали 30 копеек. Антрепренера Мейерхольда, безусловно, занимали сиюминутные задачи. Но кроме этих сиюминутных он ставил перед собой и стратегические, и в этом смысле мог записать в свой актив кое-какой опыт.

В Херсоне, предлагая публике ту или иную пьесу нового направления, Мейерхольд часто как бы компенсировал ее чем-то. Так, с «Последними масками» А. Шницлера в один вечер шла комедия Дж. К. Джерома «Женская логика»; «Золотое руно» С. Пшибышевского «приправлялось» водевилем Л. Яковлева «Женское любопытство»; «Счастье в уголке» Г. Зудермана — шуткой И. Щеглова «Мышеловка» и т. д. В Севастополе он решился на эксперимент — подать новые пьесы без развлекательного гарнира. Мало того, 18 мая 1903 года предпринял смелую акцию, пригласив севастопольцев на «Вечер нового искусства».

Вниманию зрителей предложили две пьесы: поставленные еще в Херсоне «Последние маски» Шницлера и премьеру — «Втирушу» М. Метерлинка. Наиболее интересной «и по содержанию, и по оригинальной концепции, а также и по исполнению» рецензенту «Крымского вестника» показалась пьеса Шницлера, а о второй он написал: «“Втируша” принадлежит к символическим произведениям, которые должны в зрителе вызвать желаемое автором настроение, однако это не всегда удается, и зачастую в зрителе вызывается лишь скука»cclxxxiii.

{84} Неглубокий павильон, минимум деталей, центр цветового притяжения — лампа с зеленым абажуром на столе под зеленым сукномcclxxxiv. Как играли символистскую пьесу, неизвестно, но эфемерное метерлинковское настроение ускользало. А значит: «Нужны новые формы. Новые формы нужны». Теперь не Треплев, а сам Мейерхольд убеждался в этом. Многократно повторенное им на сцене заклинание наполнилось реальным смыслом.

Завершался вечер поэтическим отделением. Составляя черновик программы, Мейерхольд включил в нее стихи Вердена, По, Метерлинка, Бодлера, Бальмонтаcclxxxv. Окончательный вариант программы не сохранился, и о том, чьи стихи в конце концов прозвучали, существуют разные свидетельства. Так, «Крымский вестник» сообщал, что спектакль закончился чтением произведений Метерлинка, Эдгара По и Бальмонтаcclxxxvi. Мейерхольд же десять лет спустя, в автобиографии, упоминает Бодлера, Верлена, Малларме, Бальмонта, Брюсова, Вяч. Ивановаcclxxxvii.

Независимо от того, удастся ли когда-нибудь уточнить этот список, существенно одно: при некотором расхождении в конкретных именах круг интересов Мейерхольда очерчен достаточно четко. Его все больше привлекают символисты. Вот и для живых картин в тот вечер он выбрал произведения А. Бёклина — «Бёклин и смерть», «Фавн» и «Критик» и М. Врубеля — «Демон и Тамара».

При этом «Вечер нового искусства», похоже, заставил крепко задуматься. Отчего на сцене скука? Как изгнать ее? Как донести, выразить то, что волнует? Какими средствами? Треплев сказал бы: «Новые формы нужны, а если их нет, то лучше ничего не нужно». Провинциальный антрепренер Мейерхольд, естественно, столь категоричную позицию занять не мог. Художник Мейерхольд — тем паче. Если нужны новые формы, их надо придумать. Между тем, первый опыт, вероятно, убедил: понадобится время, скрупулезная — поисковая — работа.

Во всяком случае, в Севастополе символистских экспериментов больше не было. Следующим спектаклем Мейерхольд назначил премьеру «На дне».

«Нам, жителям медвежьих углов, — писал севастопольский фельетонист, — весьма любопытно посмотреть театральные новинки, о коих всю зиму доводилось только читать. Шутка ли, всю зиму газеты трубили о неимоверном успехе пьес: “Три сестры”, “Мещане”, “На дне”. Можно сказать, слюнки текли у нас от зависти. Нам до смерти хотелось посмотреть: как все это на сцене?»cclxxxviii

21 мая 1903 года любопытство местных театралов было удовлетворено. Премьера оказалась спасительной для труппы, которая испытывала {85} серьезные финансовые затруднения. «Публика весьма заинтересовалась фурорной пьесой и повалила валом»cclxxxix.

Через полтора года в одной из своих статей Алексей Ремизов напишет, что в постановке «На дне» звучало «разочарование жизнью, холодное и безысходное отчаяние, ледяной ужас»ccxc. Однако в Севастополе ничего подобного не заметили. Скорее наоборот. Рецензент уверял: постановка Мейерхольда «не носила того удручающе тяжелого характера, какой придается ей в исполнении, например. Московским Художественным театром, что давало возможность публике смотреть ее с меньшим напряжением сил и с большим удовольствием»ccxci.

Газетчики нисколько не преувеличивали, говоря о том, что публика «повалила валом». Успех, действительно, был невероятный: за тринадцать дней пьеса выдержала шесть представлений. Второго такого случая в театрах провинции у Мейерхольда не будет.

В целом, если верить рецензии, спектакль был поставлен «со всевозможными реалистическими подробностями, дававшими полную иллюзию»ccxcii. Вполне возможно, что в случае с пьесой Горького Ремизов, как считал Рудницкий, и «присочинил» собственное ее понимание к спектаклю Мейерхольдаccxciii. Тем не менее, именно севастопольские гастроли сам Мейерхольд впоследствии расценивал как поворотный момент. В 1913 году Всеволод Эмильевич напишет даже, что с этого времени труппа начинает тяготиться репертуаром во вкусе Гауптмана, М. Горького и других представителей реалистического искусстваccxciv.

Очевидно (и в дальнейшем мы сможем в этом убедиться), что мейерхольдовская оценка 1903 года из года 1913‑го чересчур категорична. Разделявшее эти годы бурное десятилетие спрессовало события, почти сгладив этапы. А эти этапы были, и севастопольские гастроли положили начало некому процессу. Ремизов справедливо считал, что постановкой «Втируши» М. Метерлинка «намечен был свой путь»ccxcv. Пока еще только намечен. Сезон 1902/03 года дал Мейерхольду первый серьезный опыт. Не совсем верным представляется утверждение Н. Волкова, считавшего, что четыре года в Художественном театре завершили его учение. Скорее, МХТ выпустил Мейерхольда, так сказать, со справкой «Окончил курс…» А вот экзамен на аттестат зрелости он сдавал в Херсоне и Севастополе, пройдя, как и положено, практику.

Много лет спустя Мастер скажет одному из своих учеников: «Будьте мудрой пчелой и в годы учения собирайте мед со всех цветов, а дальше идите своим путем»ccxcvi.

Первый самостоятельный сезон Мейерхольда завершился на рубеже. Закончились годы учения. Его ждал свой путь.


1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   45

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Провинциальные сезоны Всеволода Мейерхольда. 1902 – 1905 гг