страница17/45
Дата22.01.2019
Размер3.23 Mb.

Провинциальные сезоны Всеволода Мейерхольда. 1902 – 1905 гг


1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   45

IV. Раскол


Поначалу никакого недовольства не выражали ни публика, ни критика. Но, изучая последующие газетные материалы, замечаешь, как в таких еще недавно монолитных рядах «южан» зарождается и день ото дня крепнет некое противостояние, как незаметно, исподволь, а чем дальше, тем очевиднее, накаляется атмосфера вокруг театра.

Анализ более чем двух десятков рецензий А. Н‑н за первые полтора месяца не дает, кажется, никаких оснований для волнения. Всякий раз, по его словам, публику восхищают новые декорации, удачные световые и сценические эффекты, «стильные» костюмы «надлежащей эпохи», «старательная», {100} «тщательная», «добросовестная», «безукоризненная» постановка. Причем это касается не только серьезной драмы, пьес Горького, Чехова или Островского, но и таких, по словам А. Н‑н, «средних» пьес, как «Великое светило» Ф. Филиппи, «Пережитое» И. Радзивилловича или «Не последняя» А. Плещеева. Одним словом, ни единой отрицательной рецензии.

Но тут же, на этих же страницах публиковал свои фельетоны де-Линь, который утверждал, что наблюдается некоторый отток публикиcccxxv.

Если же мы вновь обратимся к рецензиям, то увидим, что А. Н‑н этого как будто не замечал. Наоборот, в его отзывах то и дело говорилось о значительных сборах, наполненном зале. Публику «развеселила и заставила немало смеяться» комедия «Господин директор»cccxxvi, она «искренне смеется» над Аркашкой Счастливцевым-Мейерхольдомcccxxvii, после представления «Наследного принца» В. Мейер-Ферстера устраивает своеобразную манифестацию с дождем цветов и букетовcccxxviii, Постановка пьесы Гауптмана «До восхода солнца» «изумила» зрителей «мрачным реализмом»cccxxix, а во время представления драмы Ибсена «Женщина с моря» было «много оваций», на сцену летели цветы, с галерей — «летучки» с приветствиями артистамcccxxx. «Громадное впечатление» произвел на многочисленных зрителей и «Потонувший колокол»cccxxxi. Спектакли имели успех «полный», «солидный», «блестящий», просто «большой» и — «громадный».

Де-Линь соглашался, что «никто не выражал неудовольствия по поводу самой труппы или ее отдельных членов»cccxxxii, однако утверждал: «В последнее время число посетителей театра уменьшилось почти наполовину»cccxxxiii.

Несмотря на явные противоречия, ни А. Н‑н, ни де-Линь, думается, душой не кривили. Дело, наверное, было в том, что каждый из них, в зависимости от собственных воззрений и вкусов, отражал в своих материалах взгляды и пристрастия определенной части публики. Ведь, как известно, ситуацию можно оценивать по-разному: «зал наполовину пуст» — совсем не то же самое, что «зал наполовину полон». Эта ситуация отныне будет сопровождать Мейерхольда всю жизнь. Станет для него привычной, но остроты не потеряет. Пройдет больше тридцати лет, и на одной из репетиций «Бориса Годунова» у него вдруг возникнет живая, хотя, казалось бы, вовсе не уместная ассоциация. Утверждающий, что театр сегодня наполовину пуст, по Мейерхольду — враг, друг же тот, кто скажет: сегодня театр наполовину полон. Кто знает, как давно пришел он к столь категоричному выводу? Любопытно, однако, что вскоре их с де-Линем пути разойдутся по причинам, так и не выясненным.

Так или иначе, де-Линь говорил о той «половине», что перестала ходить в театр, А. Н‑н — о той, что осталась. Почему же раскололся зрительный зал?

{101} Безуспешно «ломая голову» в поисках «причины охлаждения публики к театру», де-Линь «решился интервьюировать ее. Ответы были почти одинаковы. Все жаловались на то, что в репертуаре доминирует драма, больно бьющая по нервам. Знаете ли, — говорил мне один, — я ужасно нервирован и не могу слушать жестоких, хоть и правдивых, драм, разыгрываемых на сцене… Нужно дать нервам хоть небольшой отдых… Вот на комедию я пошел бы с большим удовольствием. Сегодня драма, завтра драма, послезавтра драма! — говорил мне другой. — Эти ежедневные драмы сделали со мной то, что я теперь вхожу в театр, испытывая такое же состояние, какое чувствуешь, входя в кабинет дантиста»cccxxxiv.

Показав в первую, дебютную, неделю три французских комедии, Мейерхольд, действительно, затем практически вообще исключил этот жанр из репертуара Товарищества новой драмы. Название труппы не во всем удавалось оправдать — из двадцати шести спектаклей первого месяца сезона новой драме было отдано только восемь. Дело серьезно осложнялось еще и нерасторопностью цензуры. Разрешения на многие из заявленных первоначально пьес так и не успели получить до конца сезона. Так что репертуар зачастую приходилось собирать, что называется, с бору по сосенке. Несмотря на это Мейерхольд все же упрямо старался, вероятно, придерживаться определенного принципа, выбирая пьесы пусть и не первоклассные, но, как бы мы сегодня сказали, проблемные. Словно разные бусины, нанизанные на одну нить, друг с другом соседствовали Гауптман и Беспятов, Бар и Зудерман, Чехов и Плещеев, Бракко и Ибсен.

Если верить «Югу», Кошеверов предупреждал некогда: второй сезон в Херсоне не продержаться с серьезным репертуаром. «Опыт первого года, — уверял он, — показал, что театральная публика в Херсоне незначительна; театр посещается в течение сезона одними и теми же лицами, а при таких условиях нет шансов, что во втором сезоне дело даст возможность преследовать намеченную цель»cccxxxv. Поэтому, когда речь заходила о «будущих судьбах дела», Кошеверов «высказывался за необходимость снять на зимний сезон 1903/04 года другой театр в расчете вернуться в радушный и гостеприимный Херсон позже»cccxxxvi.

Прагматик Кошеверов был, несомненно, прав, и любой другой прислушался бы, Любой другой, но не Мейерхольд. Он приложил все старания к тому, чтобы остаться. «Что думал г‑н Мейерхольд, — напишет об этом позже “Юг”, — про то он сам знает»cccxxxvii.

А перед г‑ном Мейерхольдом лежала изящная папка с серебряными монограммами, а в ней — знакомый уже нам прощальный адрес, где черным по белому написано: «Мы шли к вам не ради веселья и беззаботного смеха… Мы шли к вам, чтоб с щемящей болью сердца переживать наши забытые стремления к правде, добру и красоте». Разве не давали {102} такие слова оснований надеяться, что поймут и поддержат на этом пути и дальше?.. Во всяком случае, он, видимо, понадеялся. А что же услышал?

«В “До восхода солнца” стоны роженицы, в “Лебединой песне” бред хлороформированной больной… Операционная, инструменты, белые халаты, носилки. В каждом спектакле слезы, истерики, судороги, выстрелы, смерть… Да самые крепкие нервы не выдержат таких картин, повторяющихся изо дня в день»cccxxxviii.

Приблизительно в это же время в хроникальном разделе «Юга» появилась крошечная заметка, по сути никакого отношения к театральным делам не имевшая, но атмосферу вокруг Мейерхольда отразившая в неожиданном свете. На квартиру некого псаломщика явился его знакомый и на глазах у хозяина выпил большую дозу карболовой кислоты. «Ему мерещились театральные подмостки, к которым он чувствовал страстное влечение. В прошлом году он служил статистом в труппе г‑на Мейерхольда; здесь-то его воображение сильно разыгралось, и он вообразил, что он уже на пути к артистической карьере»cccxxxix.

Еще вчера «радушный и гостеприимный», Херсон в раз опостылел Мейерхольду. Он умоляет в письме Чехова: «Черкните в Ростов н/Д тому Вашему знакомому, от которого зависит сдача театра на будущий сезон. Хотелось бы выбраться из этой ямы-Херсона. Холостой выстрел!»cccxl

Но ведь к Метерлинку, Пшибышевскому, к намеченной цели он еще и не подступался… Он еще даже не вскинул ружье, а уже увидел, что выстрел будет холостой.

Опираясь в своих расчетах на прошлогодний восторженный прием, Мейерхольд, очевидно, не принял во внимание одну деталь, оказавшуюся для многих провинциалов решающей.

В прошлом сезоне херсонцы безмерно гордились тем, что их городу посчастливилось стать первым из провинциальных городов, где появился свой «Художественный театр». Они становились знамениты и интересны, по крайней мере, в пределах губернии. Да и в столицах о них то и дело упоминали. И вот тебе на — разом все кончилось. «Юг» писал: «Херсонский Художественный театр как таковой прекратил свое существование. <…> На подмостках городского театра появилось “Товарищество новой драмы”. <…> Таким образом, то, о чем говорилось так громко, с таким подъемом, в таких выспренних выражениях, именно “Художественный театр в провинции”, отошел в область предания, и херсонская публика, гордившаяся тем, что Херсон явился колыбелью нового театра, почувствовала первую обиду и разочарование»cccxli.

«Театр и искусство» со свойственным ему ехидством заметил: херсонцы «в увлечении своем» считали, мол, труппу Мейерхольда и Кошеверова «одной из первых в России. И вдруг такой конфуз»cccxlii.

{103} Стоило исчезнуть, рассеяться флеру всероссийской славы, престижности, как часть публики, зевая, отвернулась от труппы. Того, что, быть может, Херсон действительно в известном смысле явился колыбелью нового театра, эта публика не понимала.

Но, с другой стороны, ведь существовала и иная половина зала.

Ее активизировал любопытный случай. В самый разгар газетных споров, когда свободных мест в театре становилось с каждым днем все больше, по городу разнесся слух, будто бы Мейерхольд, недовольный приемом, собирается покинуть Херсон и переехать в Николаев. Был ли первоисточником фельетон де-Линя, где говорилось: «И подумать только, что многие наши “эстеты” предпочитают цирк театру. <…> Неудивительно, что г‑н Мейерхольд подавлен таким поведением публики и собирается уехать в Николаев»cccxliii, или фельетонист лишь повторил где-то услышанное, но результат не замедлил сказаться. Де-Линь так описывал происходящее: «Все заволновались. Вспомнили поговорку: “Что имеем — не храним, потерявши — плачем”, и решили бить челом г‑ну Мейерхольду с просьбой остаться»cccxliv.

14 октября состоялась премьера пьесы Гауптмана «Коллега Крамтон», и, по свидетельству фельетониста, «зрители уже не куксились. Наоборот, они хохотали до упаду и шумной овациею выразили г‑ну Мейерхольду свою признательность»cccxlv.

В итоге, три дня спустя, Мейерхольд через газету уведомил херсонцев, что уезжать никуда не думаетcccxlvi, о чем те и прочли «с невыразимым чувством радости»cccxlvii.

Все это дало де-Линю основание заключить, что «примирение между публикой и антрепренером состоялось… Теперь все пойдет, как по маслу»cccxlviii.

Однако не пошло. Да и пойти, видимо, не могло. Мейерхольд по-прежнему не уступал. Противоречие между ним и его приверженцами, с одной стороны, и продолжавшей отсутствовать половиной зала, с другой, сохранялось. Это противостояние имело и своего рода кульминационную точку.


1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   45

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Провинциальные сезоны Всеволода Мейерхольда. 1902 – 1905 гг