страница22/45
Дата22.01.2019
Размер3.23 Mb.

Провинциальные сезоны Всеволода Мейерхольда. 1902 – 1905 гг


1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   ...   45

X. Все это — «танцы»…


В отличие от других пьес Чехова, над этой Мейерхольд работал совершенно самостоятельно, не имея за плечами опыта постановки МХТ. Премьера «Вишневого сада» в Художественном театре опередила херсонскую меньше, чем на три недели. Мейерхольд в своей работе опирался на рукопись, присланную ему Чеховым, т. е. ставил пьесу в первоначальной редакции. В Москве же, как известно, «Вишневый сад» шел в переработанном специально для МХТ варианте.

Мейерхольд, вероятно, достаточно высоко оценивал эту свою постановку, коль скоро решился написать Чехову: «Приезжайте посмотреть нас, потому что мы подросли в художественном смысле. Вашу пьесу “Вишневый сад” играем хорошо. Когда я смотрел ее в Художественном театре, мне не стало стыдно за нас»cdxxiv.

Спектакль Художественного театра Мейерхольду удалось посмотреть весной 1904 года, уже после завершения херсонского сезона. Ему «не совсем понравилось исполнение этой пьесы в Москве»cdxxv. В письме к Чехову он изложил практически готовую режиссерскую разработку третьего акта пьесы. И хоть отрывок этот цитировался не раз, все же приведем его полностью: «Ваша пьеса абстрактна, как симфония Чайковского. И режиссер должен уловить ее слухом, прежде всего. В третьем акте на фоне глупого “топотанья” — вот это “топотанье” нужно услышать — незаметно для людей входит Ужас: “Вишневый сад продан”. Танцуют. “Продан”. Танцуют. И так до конца. Когда читаешь пьесу, третий акт производит такое же впечатление, как тот звон в ушах больного в Вашем рассказе “Тиф”. Зуд какой-то. Веселье, в котором слышны звуки смерти. В этом акте есть что-то метерлинковское, страшное. Сравнил только потому, что бессилен сказать точнее. Вы несравнимы в Вашем великом творчестве. Когда читаешь пьесы иностранных авторов, Вы стоите оригинальностью своей особняком. И в драме Западу придется учиться у Вас.

{122} В Художественном театре от третьего акта не остается такого впечатления. Фон мало сгущен и мало отдален вместе с тем. Впереди: история с кием, фокусы. И отдельно. Все это не составляет цепи “топотанья”. А между тем ведь все это “танцы”, люди беспечны и не чувствуют беды. В Художественном театре замедлен слишком темп этого акта. Хотели изобразить скуку. Ошибка. Надо изобразить беспечность. Беспечность активнее. Тогда трагизм акта сконцентрируется»cdxxvi.

Это уже не наметки, не наитие, а додуманная концепция, готовый план. Но был ли он реализован в Херсоне?

Ко времени выхода «Вишневого сада» «Юг» уже давно не печатал материалов о Товариществе новой драмы, а с февраля прекратил существование и «неофициальный отдел» «Херсонских губернских ведомостей». Единственный отклик, принадлежавший Я. Болотину, сохранился в журнале «Театр и искусство»cdxxvii. «“Вишневый сад”, — восклицал автор, — с его трагизмом отживающих форм жизни, с атмосферой гибнущего дворянского гнезда, чарующей поэзией вишневого сада и побегами новой жизни в лице Ани и студента Пети! Получилась какая-то обыденная пьеса с водевильными фигурами лакеев, горничной, гувернантки, с бессмысленным образом студента Пети, произнесшего слова “здравствуй, новая жизнь” почему-то с оттенком водевильного комизма, вызвавшего смех в публике. <…> Лопахин был превращен в глуповатого крестьянского сынка, савраса без узды, что уже окончательно исказило пьесу и лишило ее смысла. Единственной интересной фигурой явился Фирс в лице г‑на Певцова»cdxxviii.

Опираясь на этот отзыв и памятуя о письме Мейерхольда к Чехову, Рудницкий утверждал: реально осуществленная постановка «вовсе и не пахла Метерлинком»cdxxix.

Но вчитаемся. Сравнение с Метерлинком было, с точки зрения Мейерхольда, самым спорным и слабым местом в письме: «Бессилен сказать точнее» — просит он прощения у Чехова. Говоря о метерлинковском, страшном, Мейерхольд, думается, имел в виду не столько стиль постановки, сколько ее дух, внутреннюю пружину, пытался передать свое ощущение нерва чеховской пьесы. Спектакль при этом вовсе не обязательно должен был получиться «фиолетовым». «Незаметно для людей входит Ужас…» Но ведь он может войти и смеясь.

Ключевая фраза письма иная — «Веселье, в котором слышны звуки смерти». В числе прочих и на этом постулате годы спустя Мейерхольд возведет мощное — на века — здание теории гротеска. Совершенным воплощением этого принципа станет в 1910 году пантомима «Шарф Коломбины». Вот что напишут об этом спектакле: «На фоне яркой, искусно-грубой комедии масок, сквозь плащ ненатуральных, придуманных {123} жестов и фантастических костюмов с поразительным блеском выступила основная трагедия, на фоне смешного так страшно было неизбежное»cdxxx.

Ужас — через видимое веселье. Ужас — «а между тем ведь все это “танцы”».

Однако письмо к Чехову все же написано позже. Когда спектакль МХТ уже увиден и уже не понравился, дав тем самым импульс к размышлениям. Когда Мейерхольд уже прочитал опубликованную в «Весах» статью Андрея Белого «Вишневый сад», с которой в письме есть почти буквальные совпадения. Во время работы над спектаклем в Херсоне этих ориентиров еще не было. Но был другой — жанр, обозначенный самим автором, Ведь Чехов-то написал комедию.

Петю Трофимова играл сам Мейерхольд. За два года в Херсоне о Мейерхольде-актере можно было прочесть разные суждения: то, по мнению критики, ему не подходило амплуа первого любовника, то роль недостаточно глубока для его актерского дарования. Он бывал порой слишком сумрачен. В комических ролях — уморителен. Но никогда, ни разу не был смешон. Смешон вопреки своему желанию. Случайно ли повторяется в отзыве Я. Болотина, определяя собой тональность «обвинительного заключения», эпитет «водевильный»? Ведь и сам Чехов, как известно, уверял, что написал комедию, фарс, почти водевиль.

Мейерхольд попросту стремился реализовать указание автора. Не упрощая, не облегчая Чехова, а, напротив, «в смехе человеческой комедии» услышав слезы… Ведь если вдуматься: в этой пьесе никто никого не любит, хотя все без конца целуются, никто никого не слышит и не слушает — все глухи, как Фирс (фигура, безусловно, символическая). Произносят ли герои пьесы восторженные или элегические речи, за ними одно — «многоуважаемый шкаф». И выспренняя тирада «облезлого барина» — «Здравствуй, новая жизнь!» — разве не тот же «шкаф»? Страшно даже вообразить себе Чехова, всерьез представлявшего подобное. Да нет, не страшно — смешно. Водевиль. Может быть, трагический. «Балаганчик» — тоже не трагедия, а арлекинада. Не видимые миру слезы…

Из рецензии Я. Болотина, на первый взгляд, можно сделать вывод, что пока еще не самостоятельный Мейерхольд, слепо повинуясь авторскому указанию, попал в западню. Но существует режиссерский экземпляр пьесыcdxxxi, и он свидетельствует об ином. Если Мейерхольд и принял жанр «Вишневого сада» как стратегическую установку, в тактике он уже ощущал себя достаточно независимо. Во всяком случае, с авторскими ремарками расправлялся беспощадно.

Взаимоотношения, манеру поведения, зримый образ всех персонажей пьесы он строил по контрасту. У обитателей «дворянского гнезда» искоренял «бытовизмы» и всякие «физические действия»: нещадно вычеркивал {124} ремарки вроде «тушит свечу», «зевает и потягивается», «прислушивается», «перелистывает книгу» и множество подобных. У него не плачут, впервые войдя в дом и осматривая комнаты. В отличие от чеховской, мейерхольдовская Раневская, за редким исключением, никогда никого не целует. Фразу «Отчего нет Леонида?» она не произносит «в сильном беспокойстве», как у автора, — Мейерхольд эту ремарку вычеркнул. Любовь Андреевна у него вообще не сердится, не досадует, не волнуется, не проявляет нетерпения и не оживляется. Иное дело — Лопахин. Он и «хохочет», и «топочет ногами», и вообще — ничто человеческое ему не чуждо.

Мейерхольд перенаселяет спектакль прислугой: садовник, дворник, извозчик, кухарка, повар. Отдельно расписывает, «как одета прислуга». А одета она, особенно мужчины, ярко, колоритно — в аксессуарах с множеством бытовых деталей, а в красках, пожалуй, слегка утрированно. Детально описаны жилетки и цветастые рубахи, поярковые шапки, цепочки, сапогиcdxxxii.

Звуковая палитра спектакля богата, но не перенасыщена. Звуки не возникают просто ради звуков, проходят не бытовым фоном, а скорее как бы аккомпанируют настроению или, по контрасту, оттеняют смысл. Причем зрителю не нужно было рассуждать и задумываться — все получалось само собой. Так, к примеру, раздражающий скрип телеги и стонущие о несбыточном колокольцы возникали, когда Лопахин впервые заговаривал о возможности спасти имение.

Совершенно особое место занимал в этом действе Фирс. Сам по себе, словно тюлевым занавесом, отгорожен он от «танцев», от «топотанья» какой-то роковой отчужденностью. Он — хор. Он — комментарий. Единственно, быть может, и в правду «метерлинковский» персонаж. А. П. Нелидов вспоминал: «Илларион Николаевич Певцов играл роль Фирса. В этой роли он создал незабываемый образ какой-то тысячелетней старости. Как сейчас помню: Фирс смотрит слезящимися от древности глазами вперед, на публику… шевелит лишенными жизни губами… рассказывает кому-то о далеком прошлом вишневого сада… о вишне… о “свободе”…»cdxxxiii В этом эпизоде публика вряд ли смеялась.

Впрочем, смех, вопреки уверенности Я. Болотина, вовсе не означал насмешки. Херсону спектакль понравился. За пять дней его давали трижды, в том числе и на закрытие сезона 8 февраля, когда «публика, переполнившая театр, задушевно прощалась с Товариществом новой драмы. Были устроены шумные овации и поднесены ценные подарки, цветы, два адреса от публики и артистов»cdxxxiv.

Кроме того, вспомним, и сам Мейерхольд не причислял «Вишневый сад» к своим неудачам. «Мы подросли в художественном смысле…»


1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   ...   45

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Провинциальные сезоны Всеволода Мейерхольда. 1902 – 1905 гг