страница25/45
Дата22.01.2019
Размер3.23 Mb.

Провинциальные сезоны Всеволода Мейерхольда. 1902 – 1905 гг


1   ...   21   22   23   24   25   26   27   28   ...   45

II. Знакомство


В отличие от первых двух, тифлисский сезон почти не оставил следов в записных книжках Мейерхольда, едва запечатлелся и в других источниках.

А что же периодика?

В это время (1904 – 1905 гг.) печать отнюдь не испытывала недостатка в темах.

Газеты подробно освещали ход Русско-японской войны, уделяя ей все больше и больше места. Открывая подписку на 1905 год, редакция «Тифлисского листка» поместила объявление: «Газета будет выходить в значительно увеличенном формате. События на Дальнем Востоке, приковавшие к себе внимание всего мира, вынуждают редакцию в видах наиболее полной осведомленности читателей отводить этим событиям первенствующее место в газете <…> Помещение этого обширного материала отразилось на остальных отделах газеты в том смысле, что их пришлось поневоле сократить. Предпринимаемое расширение формата газеты даст возможность вести полнее постоянные ее отделы иностранной и внутренней жизни, так богатой в переживаемое нами время общественными событиями первой важности»cdlxvii.

Если даже «Тифлисский листок», ориентированный, в основном, на интересы и вкусы обывателей, занимавший их сплетнями из жизни знаменитостей и сенсациями русской и зарубежной хроники, вынужден был отводить войне «первенствующее место», что говорить об официальном «Кавказе» и о насквозь политизированном «Новом обозрении».

Было и другое «общественное событие первой важности» — беспорядки, а как выяснится потом — первая русская революция. Еще немного, и, по выражению одной из газет, рабочее движение станет «центральным явлением социально-политической жизни Кавказа»cdlxviii.

Широко публикуя материалы о забастовках, борьбе политических партий, тифлисская пресса очень много места уделяла и еще одному важному событию — кровавой татаро-армянской резне в Баку в начале 1905 года. «В настоящее время, — писало “Новое обозрение”, — когда русская передовая печать заговорила о свободе печати, являющейся единственной выразительницей социальных нужд и недочетов общественной жизни, мы, к великому нашему сожалению, являемся свидетелями кровавых сцен и побоищ и неожиданного развития пагубного племенного антагонизма»cdlxix.

{137} До Мейерхольда ли?

Оказалось — до Мейерхольда!

Пожелтевшие от времени страницы сохранили насыщенный самыми разнообразными подробностями материал о сезоне 1904/05 года.

К концу лета труппа, наконец, собралась в Тифлисе. Город со стошестидесятитысячным разноязыким населением мало походил на Херсон. Здесь кипела жизнь. В Тифлисе насчитывалось более ста казенных и частных учебных заведений: учительский институт, кадетский корпус, юнкерское и реальное училища. Здесь разместились шесть консульств: австро-венгерское, германское, персидское, турецкое, французское и швейцарское. Тифлис называли кавказским Парижем.

Это был признанный культурный центр с установившимися театральными традициями. В то время в городе работало одновременно несколько театров и прежде всего — Казенная опера. Любители драматического искусства, кроме русской, могли слышать по вечерам грузинскую и армянскую речь. Каждый сезон в Тифлисе гастролировала та или иная провинциальная труппа. Бывали и столичные гости: Комиссаржевская и Шаляпин, Яворская и Пасхалова, Гондатти, братья Адельгейм, Орленев, Юрьев… Фотографии знаменитостей мелькали в витринах больших магазинов на Головинском проспекте. В первом тифлисском кинотеатре под названием «Электробиоскоп» выступали Анастасия Вяльцева или трансформатор Франкарди, один разыгрывавший целый спектакль, исполняя до десяти ролей.

«Иной репертуар, — вспоминал Э. Б. Краснянский, — звучал в концертах, устраиваемых на частных квартирах, когда билеты распространялись секретно, а весь сбор поступал на революционные нужды. На этих вечерах звучала “Песнь о Соколе”, пели “Блоху”, “Старого капрала”. <…> Тифлис славился обилием любительских сил и серьезной организацией любительского дела. Даже дирекция Артистического общества, сдавая театр в аренду антрепренеру, оставляла неприкосновенным один день в неделю. По средам здесь шли спектакли любительского кружка. В маленьких помещениях на рабочих окраинах, в “рабочих аудиториях”, регулярно выступали любители драматического искусства»cdlxx.

Товариществу новой драмы предоставили недавно отстроенное здание театра Артистического общества, оборудованное по последнему слову техники: была здесь даже вращающаяся сцена. Кажется, еще совсем недавно, каких-нибудь четыре года назад, появившись в московском Малом театре, это новшество вызвало нешуточные споры. И вот уже его взяли на вооружение предприимчивые провинциалы.

В городе появились необычные афиши: бумажные листы удлиненного формата, вверху и внизу две широкие горизонтальные полосы. Заголовок {138} гласил: «Товарищество новой драмы под управлением Всеволода Эмильевича Мейерхольда».

С приездом Товарищества в Тифлис местные театралы связывали появление множества новшеств. И, как свидетельствовал «Тифлисский листок», «ожидаемое “новое” было дано»cdlxxi. Новыми, непривычными для театральной провинции тех лет были строгие правила, которые Мейерхольд, как и в Херсоне, ввел перед началом сезона, следуя традициям Московского Художественного театра.

28 сентября 1904 года «Тифлисский листок» опубликовал «необычайный анонс»: «I. Ввиду настойчивых заявлений со стороны публики покорнейше просят занимать места до открытия занавеса и во время действия в зал не входить. II. Для сохранения цельности впечатления просят среди действия не аплодировать. III. Билеты на право получения от капельдинеров приставных стульев выдаются только в кассе. IV. Уполномоченным дирекции во время спектакля является М. В. Маслов»cdlxxii.

Мейерхольд отказался от бенефисов, заменив их так называемыми спектаклями-гала. Такой спектакль был знаком уважения, но не приносил никакой прибыли тому, кому посвящался. Право на гала имели только те актеры, что проработали в труппе со дня ее основания. Но порой гала удостаивались и служащие. Так, 3 декабря 1904 года в честь А. С. Бузена, проработавшего к тому времени три года администратором театра Артистического общества, был дан спектакль «Катюша Маслова» по «Воскресению» Л. Н. Толстого, а 14 декабря, в гала кассирши М. И. Терпуговой, давали «Женщину в окне» Г. фон Гофмансталя.

Между тем, все это еще впереди, а пока в город явилась незнакомая труппа.

Тифлисцы впервые увидели на страницах газет фамилии: Бонгард М. О., Брянский О. М., Весновская В. П., Волохова Н. Н., Гурьев Е. П. (помощник режиссера), Заварзина К. А., Загаров А. А. (режиссер), Зонов А. П., Казаков С. И. (костюмер), Канин А. И., Карпов С. Ш., Кашкарова-Андерсон Е. К., Кондратов А. М. (машинист), Костромской Н. Ф., Мадаев Д. С, Маслов М. В., Мейерхольд В. Э. (главный режиссер), Мельгунова Е. П., Мунт Е. М., Нарбекова О. П., Нелидов А. П., Певцов И. Н., Ро П. К. (заведующий освещением), Россов Н. П., Селиванов Л. П., Сквозняков М. А., Снигирев Б. М., Степная Е. А., Терпугова М. И. (кассир), Уманец Е. С, Шатерников В. И., Шухмина В. А., Щепановский Е. Г., а также Георгобияни и Мхеидзе (парикмахеры)cdlxxiii.

О том, как встретили труппу, тифлисцы вспомнят в конце сезона. «Когда вы явились к нам, — напишут они в прощальном адресе, — мы не знали вас. Ваши имена были пустым звуком. И мы недоверчиво {139} спрашивали друг друга: “Что это за Товарищество новой драмы? Какие новые пути старается оно нам открыть?”»cdlxxiv.

Мало что могла бы прояснить и статья Ремизова в журнале «Весы»: «Репертуар намечается из тех произведений, которые словом своим засветили новый свет в влачащихся ночах жизни, разбили, разорвали трухлявые, тяжелые людские гнезда, открыли новые земли, бросили неведомые кличи, запалили иные желания»cdlxxv.

Сопоставляя разнообразные газетные сведения, удалось установить, какой репертуар Мейерхольд предполагал ставить в Тифлисе. Это были, конечно, пьесы «любимого автора печальных настроений» А. П. Чехова: «Вишневый сад», «Три сестры», «Дядя Ваня», «Чайка», «Иванов». Затем планировались: «Строитель Сольнес», «Росмерсхольм», «Доктор Штокман» («Враг народа»), «Нора» Г. Ибсена; «Аглавена и Селизетта», «Втируша», «Слепые», «Тайны души» М. Метерлинка; «Снег», «Золотое руно», «Для счастья» С. Пшибышевского; «Потонувший колокол», «Праздник примирения», «Коллега Крамптон», «Роза Бернд», «Красный петух», «До восхода солнца» Г. Гауптмана; «Одинокий путь», «Сказка», «Забава», Трилогия, Тетралогия А. Шницлера; «Виновны — невиновны?» А. Стриндберга; «Гибель “Надежды”» Г. Гейерманса.

Кроме того, газеты обещали, что пойдут все лучшие пьесы столичных еден, а из «веселого жанра» «Шлюк и Яу» Г. Гауптмана, «Долли» Г. Кристиернсона, «Акробаты» Ф. фон Шентана, «Наследный принц» В. Мейер-Ферстера, «Юбилей», «Свадьба» и другие водевили А. П. Чехова.

В течение сезона должны были идти также «Сон в летнюю ночь» и «Венецианский купец» У. Шекспира, «Смерть Иоанна Грозного» и «Царь Федор Иоаннович» А. К. Толстого, «Снегурочка» А. Н. Островского, «Горе от ума» А. С. Грибоедова.

Основу репертуара, как видим, составила новая драма.

Но открывала сезон все же не она.

В июле умер Чехов. Для Мейерхольда это стало страшным ударом. К Чехову он, безусловно, испытывал чувство, куда более сложное и глубокое, чем просто к духовному наставнику или даже к великому и боготворимому писателю. Не откликнуться на эту смерть Мейерхольд не мог. В вечер открытия сезона он поставил «Три сестры». Один из лучших спектаклей Товарищества стал признанием в любви и Чехову и Художественному театру.

В Тифлисе, как некогда в Херсоне, Мейерхольда сразу и с радостью восприняли как продолжателя традиций МХТ. Предваряя гастроли, газеты писали: «Забота об общем ансамбле, о стройности исполнения и цельности впечатления пьесы — вот основные тезисы, заимствованные г‑ном Мейерхольдом у Художественного театра»cdlxxvi.

{140} 26 сентября 1904 года публики в театре собралось много. Ждали ответа на вопрос: «Имеет ли труппа право и основание вообще выставлять своим девизом определенный художественный принцип»cdlxxvii. Принцип же этот, как считал рецензент газеты «Кавказ», заключался в следующем: «До сих пор мы шли в театр смотреть, главным образом, актеров, а теперь нас приглашают смотреть прежде всего пьесу, т. е. теперь на первый план выдвигается не индивидуальность непосредственного творчества, а совокупность художественного восприятия. Актер является только необходимой спицей в управляемой режиссером авторской колеснице, а не восседающим на ней триумфатором»cdlxxviii.

После спектакля рецензент написал: «Если и впредь спектакли будут обставляться так же добросовестно, то в лице антрепризы г‑на Мейерхольда Тифлис сделал крупное и весьма интересное художественное приобретение. Чеховские “Три сестры” в отчетном спектакле были исполнены так, как они еще ни разу не исполнялись у нас; в исполнении именно преобладало чеховское настроение, которое не в силах были нарушить даже неуместные вспышки нашей воскресной публики»cdlxxix.

У С. Т. в «Тифлисском листке» читаем: «Бой часов, докучливое тиканье маятника, часовая “кукушка”, совершенно естественный гул толпы, собравшейся на пожаре, то замирающий, то вновь сильно доносящийся звук набата и звуки военного хора, все это переносит зрителя, погружает его в действительность»cdlxxx.

Неожиданным для тифлисцев, по свидетельству С. Т., было и «положение действующих лиц на сцене. Они садились, размещались на сцене не всегда лицом, но и спиной к публике, т. е. к той стене, которая предполагается снятой, чтобы дать возможность публике видеть происходящее в комнате. Новшество это в значительной степени способствует иллюзии, и реальность увеличивается. Та же тенденция проведена Товариществом во всем, и некоторые сцены в этом отношении были так обставлены и проведены, что зритель забывал о том, что он присутствует в театре, и ему казалось, что он находится в той самой комнате, в которой происходит действие, среди тех людей, которые тут зевают, говорят, лежат так, как они дома у себя лежат, ходят, молчат, перебивают друг друга, смеются, плачут»cdlxxxi.

«Получилось, — заключил “Кавказ”, — нечто цельное, законченное, отделанное в смысле некоторых надоедливых деталей, которыми чересчур щегольнула режиссерская изобретательность. Впрочем, в последнем, кажется, не так повинен г‑н Мейерхольд, как воспринятые им традиции Московского Художественного театра, и спорить в этом отношении, скорее, придется не с ним, а с его законодателем, г‑ном Станиславским, что в последующих отзывах я, при случае, не премину сделать»cdlxxxii.

И «не преминул».

{141} Влияние МХТ особо сказывалось в организационных мелочах. Газеты писали: «Бывший артист Московского Художественного театра, г‑н Мейерхольд задался целью продолжить путь в провинции новаторским задачам этого театра во всей их неприкосновенности, вплоть до мелких причуд вроде раздвижного занавеса и ударов гонга, при которых он раздвигается»cdlxxxiii.

«Причуды» эти занимали тифлисских критиков чрезвычайно. В течение всего сезона вокруг них то и дело разгорались споры. Вот как, например, описывали начало спектаклей Товарищества новой драмы в газете «Тифлисский листок»: «Занавеси театра (передняя и вторая) заменены мягким матерчатым бесшумно раздвигающимся занавесом темно-зеленого цвета, ласкающего глаз зрителя своим скромным тоном. По новым порядкам, когда после антрактного музыкального номера публика разместится по своим местам, в театральном зале тушатся огни, а за сценой раздается удар в густозвучный колокол. Звук колокола действует на публику умиротворяюще. Публика затихает. Вслед за этим раздается второй звук колокола. Занавес бесшумно раздвигается, и уже как-то особенно настроенная колокольным звоном публика вся обращается во внимание»cdlxxxiv.

Упомянутый рецензент «Кавказа» отнесся к новшеству скептически: «Пока скажу только, что раздвижной занавес, судя по первому впечатлению, менее способствует настроению, чем обыкновенный. Недаром авторы часто прибегают к таким ремаркам: “занавес тихо опускается”, “занавес быстро падает”, “занавес опускается сначала медленно, а потом быстрее и быстрее” и т. д. Всех этих эффектов при раздвижном занавесе достигнуть нельзя: раздвигается он неизменно на один и тот же лад, цепляясь за поставленную по новым правилам на авансцене, у предполагаемой стены, мебель и издавая неприятный шорох. Против сигнальных звуков гонга я ничего не могу возразить: это приятно для уха, серьезно и помогает сосредоточиться»cdlxxxv.

Не обходилось и без курьезов. Над ними рецензент «Кавказа» всякий раз иронизировал. «Постановка, конечно, безупречная, — совершенно серьезно писал он о “Детях Ванюшина”. — Не могу только согласиться с тиканьем часов в двух первых действиях (впрочем, во втором оно несвоевременно прекратилось). Я знаю, подобные детали — один из коньков Московского Художественного театра, но это, по-моему, во-первых, совершенно излишне, а во-вторых, и антихудожественно, потому что заставляет публику невольно обращать внимание на часы и видеть, что они, хотя и тикают, но не идут»cdlxxxvi.

Как красная тряпка на быка, на рецензента «Кавказа» действовал Горький. Заявив после представления «Мещан», что язык писателя «нехарактерен и не поддается живой передаче, а требует исключительно прописного резонерства», он с удовлетворением заключил: публики было {142} немного. «Обаяние имени Максима Горького, как и следовало ожидать, начинает утрачивать свою силу»cdlxxxvii. А когда Мейерхольд представил тифлисской публике «Дачников», рецензент уверял, что, «высидев подобный спектакль, уподобляешься телеграфисту после особенно тяжелого ночного дежурства: не только размышлять и писать, но даже и курить не хочется». Правда, статью он сочинил огромную и полную горестных размышлений о «пресловутых “сценах”». На чем свет стоит ругая Горького, он оговорился, что «об артистах в отчетном спектакле должен отозваться с полной похвалой», но в финале не удержался-таки от очередной подковырки: «Признаюсь, поразил меня г‑н Мейерхольд (Влас): два раза, по пьесе, он утвердительно говорит, что не курит, а между тем Мейерхольд непрестанно курил на сцене. Не берусь судить, может быть, подобные противоречия являются обязательными аксессуарами “новых” пьес или в них-то, пожалуй, и кроется символистическая их разгадка?»cdlxxxviii

«Не преминул» он, как только представился случай, снова пошутить и над занавесом: «Последнее (речь идет о том, что один из актеров переигрывал. — Н. З.) совсем недопустимо в такой художественной труппе, где даже и занавес раздвигается. <…> Кстати об этой “художественности” Художественного театра!.. Он, — я говорю о раздвигаемом, а не поднимаемом занавесе, — может быть, и усиленно способствует настроению, но за мебель неизбежно цепляется всякий раз, закрывая то ту, то другую сторону сцены, а во втором действии “Больных людей”, например, увлек даже целое кресло, которое г‑ну Певцову пришлось, несмотря на припадок невроза, водворять на место. Хорошо еще, что это кресло, в свою очередь, ничего не зацепило, а то ведь может рядом с таким креслом на авансцене стоять стол, а на нем керосиновая лампа, которая также будет увлечена, и тогда уже действительно получится полное настроение»cdlxxxix.

Далее следует прямой упрек постановщику, высказанный в тоне, хорошо уже Мейерхольду знакомом по Херсону: «Не мешало бы г‑ну Мейерхольду, слишком падкому до всякого нового, даже в явно шарлатанских и ребяческих его проявлениях, хоть в этом отношении слегка хлопнуть себя по лбу»cdxc. «Зачем наряду с серьезным перенимать и кривлянье!»cdxci — вопрошает он в другой статье.


1   ...   21   22   23   24   25   26   27   28   ...   45

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Провинциальные сезоны Всеволода Мейерхольда. 1902 – 1905 гг