страница27/45
Дата22.01.2019
Размер3.23 Mb.

Провинциальные сезоны Всеволода Мейерхольда. 1902 – 1905 гг


1   ...   23   24   25   26   27   28   29   30   ...   45

V. Публике не до смеха


Основная масса спектаклей не выдерживала в Тифлисе более одного-двух представлений, причем куда чаще одно, чем два. Подсчеты показывают, что из семидесяти с лишним поставленных пьес тридцать пять выдержали одно представление, девятнадцать — два. Среди этих постановок были и водевили, и комедии, и мелодрамы. А вот, скажем, «Врага народа» Ибсена давали в Тифлисе шесть раз, «Одиноких» Гауптмана или «Последние маски» Шницлера показали четырежды. Значит, публика все-таки ходила на эти пьесы. Ведь даже при всей любви к этим авторам Мейерхольд вряд ли мог позволить себе из раза в раз показывать спектакль пустому залу.

Важно еще и то, что рецензии давались, за редчайшим исключением, только на первое представление пьесы. Поэтому далеко не всегда удается из газет установить, что происходило на следующих. А на них часто зрителей бывало больше, чем на премьерах.

Так случилось с пьесой Ибсена «Враг народа» («Доктор Штокман»). Она стала как раз «редчайшим исключением». Рецензенты отозвались не только на первое, но и на последующие ее представления. И вот выяснилось, что, испытывая предубеждение к новой драме, публика в вечер премьеры далеко не заполнила зал. Но, видимо, лучшим «рецензентом», как это нередко случается, оказалась молва. Уже второе представление дало труппе полный сбор. Много писали об общечеловеческом значении пьесы, которая «так идейна и так идет чудесно, что должна сделаться “гвоздем сезона”, должна сделаться “боевой” пьесой»dxi.

Особенно удивили публику и критику массовые сцены. Обычно проваливавшиеся в других провинциальных труппах, у Мейерхольда они были {147} безукоризненны. Рецензент «Тифлисского листка» утверждал, что «такую постановку народных сцен Тифлис еще не видел. Толпа была настоящей толпой. Эта толпа жила на сцене»dxii.

Помимо громадной режиссерской работы успех объяснялся и особенным подбором участников массовых сцен. Еще до начала сезона Мейерхольд поместил в «Тифлисском листке» приглашение «интеллигентным лицам» участвовать в народных сценах. Он даже создал бесплатный класс, где занимался с любителями дикцией и декламациейdxiii. Но в течение сезона, очевидно, все-таки не смог уделять ученикам достаточно внимания. Во всяком случае, критикам не раз приходилось об этом писать.

К постановке массовых сцен, между тем, режиссер относился придирчиво. Помимо газетных восторгов об этом свидетельствуют то и дело возникающие в его записях пометки, например: «Общий выход репетировать»dxiv, или «Здесь раздать сотрудникам (знать кому) для бросания ветки кипарисов, олеандра, бусы…»dxv

Была в постановке массовых сцен и еще одна заимствованная у МХТ особенность, о которой вспоминал Певцов: «Мейерхольд не трепал зря больших актеров, не заставлял их выступать в толпе, которая является фоном или третьестепенным действующим лицом в пьесе. Бывало, что толпа играла первую роль, — например, в “Докторе Штокмане”, где дано противопоставление отдельной индивидуальности большинству, причем по пьесе сплоченному большинству принадлежит первая роль. Следовательно, там, конечно, все — и несущие самую ответственную работу — были обязаны играть в массе и играли не только по обязанности, но делали это сами с радостью»dxvi.

«Враг народа» прошел в Тифлисе шесть раз — небывалый успех для пьесы «нового жанра». Секрет его был, наверное, и в том, что конфликт пьесы, его накал в какой-то степени отражал настроения, нараставшие в обществе. История повторялась. Три года назад эта, по словам Чехова, консервативная пьесаdxvii в постановке Художественного театра вызвала бурю оваций и едва ли не политическую демонстрацию в Петербурге. Станиславский, отнюдь не стремившийся к подобному эффекту, вспоминал, что зал «ловил малейший намек на свободу, откликался на всякое слово протеста Штокмана. То и дело, и при том в самых неожиданных местах, среди действия раздавались взрывы тенденциозных рукоплесканий. Это был политический спектакль. Атмосфера в зале была такова, что можно было ежеминутно ждать прекращения спектакля и арестов»dxviii.

Накал страстей в зале определялся атмосферой вне его стен. Во время гастролей Художественного театра в Петербурге Святейший Синод отлучил от церкви Льва Толстого, а в день третьего представления «Врага народа», 4 марта 1901 года, полиция жестоко расправилась с демонстрацией {148} студентов у Казанского собора. Участник тех событий, Мейерхольд писал Чехову: «В то время как на площади ее, эту молодежь, бессердечно, цинично колотили нагайками и шашками, в театре она безнаказанно могла открыто выражать свой протест полицейскому произволу, выхватывая из “Штокмана” фразы, не имеющие к идее пьесы никакого отношения, и неистово аплодируя им»dxix. Зрители слышали в тексте «намеки на свободу» и «слова протеста», потому что хотели их слышать, потому что они носились в воздухе.

Нечто подобное происходило теперь и в Тифлисе. Если сравнить тифлисские рецензии на «Доктора Штокмана» с херсонскими, сразу заметно их принципиальное различие. В Херсоне успех спектакля целиком относили на счет тщательной, во всех деталях выдержанной постановки и, главным образом, удачного ансамбля во главе с Кошеверовым-Штокманом. В Тифлисе же игра актеров, мастерство режиссера рассматриваются с одной точки зрения: насколько точно и остро выражают они идею пьесы. «Особой любовью, — вспоминал о своей гимназической юности Краснянский, — пользовались пьесы, драмы, содержавшие общественный протест, революционные идеи. Порой мы не понимали подлинного смысла протеста, но сам по себе протестующий герой становился нашим кумиром. Мы восторженно принимали всех героев, в словах и поступках которых звучало или улавливалось несогласие с существующим строем»dxx.

В репертуаре Товарищества поводов для подобных демонстраций, кроме «Доктора Штокмана», было немало. В сентябре 1905 г. Ремизов скажет о другой постановке Мейерхольда: «Посмотрите, что делается в провинции, когда ставится “Гибель "Надежды"”. А почему? Потому что всякий рад случаю выкрикнуть свои проклятия, хлястнуть, залепить пощечину этому вот… этим вот…»dxxi. «Из театра шла революция», — заключает Ремизов.

Очень характерна в этом отношении рецензия «Нового обозрения». Ее автора Али больше, нежели игра актеров (которая, впрочем, была хороша), беспокоили иные проблемы: «… отчаяние это сообщалось зрителям. Однако обработка рабочего вопроса, в частности, в смысле необеспеченности семей моряков, и их зависимое от судохозяев положение в форме драмы г‑ну Гейермансу, по нашему мнению, не удалась, ибо художественности-то в этой обработке нет. Гораздо интереснее было бы для нас прочесть по этому вопросу передовую статью какой-нибудь из голландских газет»dxxii.

В Тифлисе было неспокойно. Закрывали газеты, бесперебойно выходил лишь официальный «Кавказ». То там, то здесь вспыхивали забастовки, едва ли не привычными стали беспорядки на железной дороге. Все это сказывалось и на театре. Без конца простаивали частные типографии, так что афиши и программки приходилось втридорога заказывать в казенной. {149} Спектакли на «туземных языках» часто отменялись. Казенная опера по распоряжению администрации не работала целых шесть дней, что едва не привело к краху антрепренера Донского. И только спектакли Товарищества новой драмы, как утверждал «Театр и искусство», «шли своим порядком»dxxiii.

Доставалось, однако, и Мейерхольду. 22 января 1905 года пришлось-таки из-за беспорядков отменить «Вишневый сад». Кроме того, распоряжением полицмейстера с репертуара сняли некоторые пьесы, в том числе все драмы Горького и «Доктора Штокмана». Вероятно, и полицмейстеру показалось, что «из театра шла революция». Мейерхольду пришлось обивать пороги и рассылать ходатайства, прежде чем ему позволили опять включить эти пьесы в репертуар.

Подобная же участь постигла и пьесу А. И. Косоротова «Весенний поток». Мейерхольд избрал ее для своего гала 30 января 1905 года. О ней очень сочувственно отозвался «Кавказ», назвав современными «Отцами и детьми». Единственное, что, по свидетельству рецензента, «портило ансамбль», так это ученики сценическою класса. «Одно из двух, — размышлял критик, — или классы эти никуда не годятся, или местные ученики их напрасно мнят в себе священный огонь, а только ролей со словами им нельзя давать»dxxiv. Местные власти, однако, волновало совсем другое. «С “Весенним потоком”, — рассказывал “Театр и искусство”, — вышла история на почве полицейского предупреждения и пресечения. Мысли и речи “Потока” показались “опасными”. И пьеса, кстати сказать, понравившаяся публике и сулившая г‑ну Мейерхольду несколько полных сборов, снята с репертуара»dxxv.

Далеко не все спектакли воспринимались «на ура», удержаться на самим для себя установленном уровне антрепренеру было нелегко. В декабре 1904 года в «Тифлисском листке» появился фельетон «Ибсен и тифлисцы (В защиту одной отвергнутой драмы)». Речь в нем, в частности, шла о пьесе Ибсена «Дикая утка» (Мейерхольду чуть не пришлось снять ее с репертуара из-за протестов уставшей от драмы публики), а в общем, — о том, как отношение тифлисцев к театру «заставляет Товарищество понижать характер своего репертуара». «Под треск рукоплесканий, — возмущался Голос, — идут подряд несколько раз “Акробаты” да “За кулисами”, и при пустом зале артисты растрачивают талант и энергию, чтобы воссоздать волшебные грезы Гауптмана и мрачные драмы Ибсена»dxxvi.

Мейерхольд-антрепренер по-прежнему не мог не заботиться о сборах. А для того, чтобы делать сборы, волей-неволей приходилось ориентироваться на вкусы широкой публики. Это, конечно, беспокоило Мейерхольда-художника, а с ним и тех театральных критиков, которые отдавали должное новой драме. Один из них, автор заметки «Театральные мотивы» Дж. Бар, писал в «Тифлисском листке»: «Об этой самой публике говорил я недавно {150} с Мейерхольдом. Жаловался он мне на многое, выразил досаду, что ошибся и приехал в Тифлис. Много горькой правды сказал он мне о нашей театральной публике. Помните, должно быть, какой репертуар объявил Мейерхольд перед сезоном. Он обещал ставить пьесы Шекспира, Ибсена, Гауптмана, Стриндберга, Островского, Чехова и др. Намеченному репертуару пришлось изменить, и пьесы названных авторов стали чередоваться с такими переделками, как “Катюша Маслова”, или разными комедиями “с музыкой, пением и танцами”. И все это пришлось сделать в угоду нашей публике, в целях удовлетворить ее своеобразному вкусу и эстетическим потребностям»dxxvii.

Конечно, и сам Мейерхольд (если говорил именно так), и автор заметки слегка лукавили: в подобном обороте дела не было ничего удивительного, а в таких вкусах и «эстетических потребностях» провинциальной публики — ровным счетом ничего «своеобразного». Всего этого следовало ожидать, и интервьюер, и интервьюируемый это, думается, прекрасно понимали.

Вновь вернулись херсонские проблемы. В газетах то и дело можно было прочитать: «С тех пор, как у нас водворился г‑н Мейерхольд, в зрительном зале театра Артистического общества почти не слышно здорового смеха публики»dxxviii. Или: «Артисты труппы г‑на Мейерхольда чувствуют себя, очевидно, вполне в своей сфере лишь в области патлогико-психо-патико-декадентских пьес»dxxix. Или: «Г‑н Мейерхольд упорно не внемлет гласу рассудка и ведет репертуар “в пику” публике»dxxx.

А между тем, все, в том числе, как увидим, и итоги сезона, доказывает: именно рассудок, точный расчет и гибкая тактика помогали не отступать стратегически. Певцов вспоминал, что в труппе существовало своего рода «плановое хозяйство»dxxxi. Мейерхольд сортировал литературу, причем четко дозировал, рассчитывал ее соотношение в репертуаре. Потому и держал в резерве такие пьесы, как «Катюша Маслова». «Ничего не поделаешь, — по обыкновению язвил “Театр и искусство”, — святое искусство святым искусством, а есть-пить тоже надо»dxxxii.

Но теперь Мейерхольд не сокрушался по поводу компромиссов, а использовал их. Та же «Катюша Маслова» дала три полных сбора. Это и было финансовым обеспечением художественного репертуара.

Таким образом, несмотря на все сетования, на непонимание публики, на цензурные препоны, Мейерхольду, в основном, удалось сохранить заданный в начале сезона тон. Как заключил рецензент «Кавказа» — неистовый противник новой драмы, «авторам чуждого нам, хотя и модного ныне за границей, направления отдавалось слишком явное и обидное предпочтение»dxxxiii.

{151} И действительно, из тридцати пяти переводных пьес, поставленных в этом сезоне, восемь принадлежало перу Гауптмана, пять — Зудермана, по четыре — Ибсену и Шницлеру. Кроме того, тифлисцы увидели две пьесы Пшибышевского, одну драму Стриндберга и одну — Гейерманса.

1   ...   23   24   25   26   27   28   29   30   ...   45

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Провинциальные сезоны Всеволода Мейерхольда. 1902 – 1905 гг