• I. Не для провинции затея



  • страница3/45
    Дата22.01.2019
    Размер3.23 Mb.

    Провинциальные сезоны Всеволода Мейерхольда. 1902 – 1905 гг


    1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   45

    {20} Глава 2
    1902/03 год.
    Херсон. Николаев. Севастополь


    Стань тем, кто ты есть.

    Ф. Ницше
    (Цитата из письма В. Э. Мейерхольда)


    I. Не для провинции затея


    «В лето от сотворения мира 7410‑е, от Р. Х. в 1902‑е, от основания Херсона в 125‑е и от зарождения проекта соединения Херсона с рельсовой сетью Имперских железных дорог в 32‑е…»

    Так на страницах газеты «Юг» начиналось сообщение о беспрецедентном событии. Вечером 24 сентября 1902 года жители города услышали паровозный свисток и громыхание поездаxlvi.

    Не стоит удивляться, что при этом «у многих на глазах навернулись слезы и не одно сердце сжалось в безысходной тоске»xlvii. По официальному статусу губернская столица, а по существу заштатный город, Херсон «сторонился» железной дороги. Хотя вернее было бы сказать: «сеть Имперских железных дорог» сторонилась его. К началу XX в., связав с Центром Одессу и Николаев, «чугунка» все еще не добралась до Херсона. Большинство горожан ни разу в жизни не видело обыкновенного паровоза. Местный фельетонист горько шутил, что город «имеет такое же право именоваться железнодорожной станцией, с каким человек, владеющий землей только в цветочных горшках, вправе именовать себя землевладельцем»xlviii. И вдруг…

    Взору ошеломленных горожан открылась станция, на которой все: объявления, плакаты, швейцар, кондуктор и даже жандармы, — словом, все — было, ну, совсем настоящим, а в расписании, как ни в чем не бывало, значился Херсон. Потрясение их могло, пожалуй, сравниться только с тем, какое испытали семью годами раньше посетители парижского Гран-кафе при виде знаменитого поезда братьев Люмьер, прибывающего на вокзал {21} Ля Сьота. С той лишь разницей, что парижане обязаны были своим «мимолетным виденьем» киноэкрану, а херсонцы — театральным подмосткам. Давали «Таланты и поклонники» А. Н. Островского.

    Сквозь распахнутую дверь вокзального здания увидели платформу, вагоны. Услышали звонок, свисток кондуктора, наконец — свист машины. Поезд тронулся, увозя в неведомое героиню. И зрители, завороженные, как бы устремились вслед за ней. Ахали и вздыхали в восхищении. Опомнились же, только когда участники спектакля вышли на поклон. Они сдержанно кланялись, а зрители без устали аплодировали, вглядываясь в почти юные, незнакомые лица актеров.

    Шел второй спектакль сезона.

    А месяца за полтора до того, прекрасным августовским днем, жители Херсона могли наблюдать, как к пристани на Днепре причаливает шаланда. На ней «в строгом порядке чинно восседает труппа Мейерхольда и Кошеверова. На корме сидят антрепренеры, на носу стоит помощник Гурьев и внимательно глядит вперед»xlix.

    Впервые они появились здесь именно так, если верить де-Линю, автору помещенной на страницах «Юга» шутливой трагикомедии в стихах «К открытию сезона».

    Сообщение об этом событии было опубликовано и в петербургском журнале «Театр и искусство». Сопоставив сведения обоих изданий с пометками Мейерхольда в записной книжкеl, узнаем, что в труппу входили: Н. А. Будкевич, К. А. Заварзина, Е. П. Мельгунова, Е. М. Мунт, М. В. Мусатова (Кошеверова), О. П. Нарбекова, М. К. Нежина (Калачевская), З. И. Попова, Л. Г. Решимова, Е. А. Степная (Сосина), Е. С. Уманец, А. Г. Блюменберг, Е. П. Гурьев (помощник режиссера), А. К. Золотарев (Константинов, Наварыгин; администратор), С. И. Казаков (Семенов; костюмер), С. И. Карпов, Н. Ф. Костромской (Чалеев), Ф. К. Лазарев, М. А. Михайлов, Г. Г. Мухин, А. Н. Орлов (бутафор), И. Н. Певцов, Ю. А. Пириани, В. А. Рокотов (Морской), Б. М. Снигирев, очередной режиссер Н. Е. Савинов (Садко), суфлер С. О. Валик.

    Все говорило о том, что молодым предстоял непростой сезон. Новоиспеченные антрепренеры выбрали не лучшее место для дебюта.

    «Представляете ли вы себе скверный южный уездный городишко? Посредине этакая огромная колдобина, где окрестные хохлы, по пояс в грязи, продают с телег огурцы и картофель. Это базар. С одной его стороны — собор и, конечно, Соборная улица, с другой — городской сквер, с третьей — каменные городские ряды, у которых желтая штукатурка облупилась, а на крыше и на карнизах сидят голуби; наконец, с четвертой стороны впадает главная улица, с отделением какого-то банка, с почтовой конторой, с нотариусом и с парикмахером Теодором из Москвы. В окрестностях {22} города: в разных там Засельях, Замостьях, Заречьях был расквартирован пехотный полк, в центре города стоял драгунский. В городском сквере возвышался летний театр. Вот и все».

    Эта картинка из рассказа А. И. Куприна «Как я был актером» словно бы списана с Херсона. С той лишь небольшой разницей, что город был губернский, а один из районов назывался не Заселье или Замостье, а Забалка. В остальном же картина точная. Один из херсонских газетчиков, Влад. Ленский, так описывал провинциальную жизнь, представлявшуюся ему «чем-то беспросветно-грустным, серым, удручающим»: «В столиках шум, гремят витии», а «в глубине России — вековая тишина, нарушаемая мелкими скандалами и событиями, могущими взволновать только кумушек обоего пола. Карты, пересуды, злословие, отсутствие высших интересов, грязная, засасывающая тина житейской пошлости — и в общем — всеподавляющая, страшная, мертвящая скука»li.

    К началу XX в. в Херсоне насчитывалось сто шестьдесят шесть улиц и переулков да десять площадей, застроенных, в основном, неказистыми одноэтажными домишками. Из одиннадцати тысяч жилых и торговых зданий двухэтажных до тысячи не доходило, а три-четыре этажа имели немногим более стаlii. Херсон «дремал в провинциальных сумерках», коротая «серенькие будни»liii. Некогда здесь шумел порт, игравший немаловажную роль в торговле с Польшей. Но в 1880 году в связи с ухудшением судоходства на Днепровских порогах порт закрыли, таможню уничтожили, и торговое значение города упало. Тише, размереннее стала жизнь, в которой театру отводилось весьма скромное место.

    Театр в Херсоне существовал с тридцатых годов XIX в. Помещался он в усадьбе Дворянского собрания. Но это только звучало громко. На самом деле приобретенное за несколько лет до того у генерала Лобри деревянное здание напоминало, по свидетельству видевших его, скорее сарай, чем храм Мельпомены. «Несколько ступеней вниз, тусклое керосиновое освещение, полнейшее отсутствие какой-либо отделки»liv. Никакая труппа целый сезон выдержать в Херсоне не могла. Гастролеры давали обычно всего несколько представлений. В 1889 году на Старообрядческой площади выстроили новый театр по проекту В. А. Домбровского. Но сезонные труппы появились лишь к концу века. Кроме того, «Юг» время от времени рассказывал о спектаклях местных любительских коллективов. Их здесь было несколько: на Забалке играли члены попечительства о народной трезвости под управлением Горшкова и Пономарева; в клубе общества «Помощь» — любители драматического искусства под руководством Мефодьева; в Военном форштадте — народный театр. Однако тот же Влад. Ленский вздыхал: «… театры или пустуют, или завлекают в свои стены публику широковещательными рекламами о пьесах — сенсационных шумихах, {23} в которых “участвуют более 100 человек”, или “в одном из актов будет произведен настоящий пушечный выстрел”, или “такой-то артист пройдется по сцене колесом”, словом, театр совершенно утрачивает свое назначение и старается только угождать притупившимся и огрубевшим вкусам публики»lv.

    Из семидесяти пяти тысяч жителей Херсона «количество людей, ходящих в театр, составляло, — вспоминал Певцов, — не больше двух тысяч… Из этих двух тысяч было только человек триста таких театралов, которые считали необходимым видеть интересное театральное событие — первый спектакль какой-нибудь популярной пьесы»lvi. Собрать зал для второго представления удавалось не всегда.

    Но Мейерхольда это не пугало. Несколько месяцев назад, покидая Художественный театр, он уносил в сердце горечь несправедливой обиды. Теперь же, стоило ему окунуться в живое, требующее всех сил, всех мыслей, зато и многообещающее дело, как настроение тотчас совершенно переменилось. Обида не ушла совсем (она не отпустит уже никогда), но отступила, притаившись где-то в закоулках сознания. Устроившись на новом месте, Мейерхольд писал в Москву «Здесь хорошо. Город произвел на всех очень приятное впечатление. Здание театра превосходное: большое и со всеми удобствами. Начали репетиции… Все настроены очень хорошо, бодро, весело»lvii.

    Придет время, и «серенькие провинциальные будни» станут тяготить его. Исчезнут превосходные эпитеты, бодрое веселье. С отчаянием напишет он Чехову о своем желании «выбраться из этой ямы — Херсона»lviii. Но до этого еще много воды утечет.

    А пока двадцативосьмилетний Мейерхольд испытывает лишь эйфорию от сознания свободы, необходимости и возможности действовать самому. Забыты былые колебания, нет места рефлексии — в его руках труппа, судьбы доверившихся ему людей, собственная судьба, наконец.

    15 августа начались напряженные репетиции: днем и вечером.

    В начале пути у Мейерхольда не было еще ярко выраженной программы, он не определил еще, куда поведет труппу, а за ней и публику. Одно было для него очевидно — жесткий, принципиальный курс на серьезный драматический репертуар. Ни в коем случае не угождать «притупившимся и огрубевшим вкусам».

    Комментируя разноречивые слухи о предполагаемом необычном для провинции репертуаре, автор статьи «Театральные беседы. К предстоящему театральному сезону», некий Олаф, объяснял, что «добрые, старые времена», когда для привлечения зрителя выбирали «пьеску позанозистее», проходят. «Видя в театре школу для публики, — писал он, — наши администраторы, упразднив “переделки” и “помпезные” пьесы, остановились {24} на строгом репертуаре, в котором преобладают пьесы известных русских авторов и иностранных драматургов»lix.

    Что же это были за пьесы?

    «Предполагаемый репертуар», который Мейерхольд набросал в записной книжке, еще довольно приблизителен, тогда как в появившихся незадолго до начала сезона анонсах «Юга» он уже куда определеннееlx. Наметив в качестве критерия отбора пьес высокий (по возможности) художественный уровень, отбросив многое из предварительного списка, Мейерхольд планировал довольно разнообразный репертуар. Здесь и исторические пьесы — «Смерть Иоанна Грозного» и «Царь Федор Иоаннович» А. К. Толстого, «Псковитянка» Л. А. Мея; пьесы «с настроением» (термин уже докатился сюда из Москвы) — «Три сестры» и «Чайка» А. П. Чехова; драмы западных авторов — «Одинокие» и «Геншель» Г. Гауптмана, «Гибель “Надежды”» Г. Гейерманса, «Да здравствует жизнь!» Г. Зудермана, «Монна Ванна» М. Метерлинка, пьесы Г. Ибсена. Кроме того, обещаны были «Таланты и поклонники» А. Н. Островского, «Ольгушка из подьяческой» М. К. Северной, «Комета» В. О. Трахтенберга и др. Лишь в заключение сообщалось, что к постановке предполагается и ряд комедий.

    Такой выбор сулил в провинции немало трудностей. Когда М. Е. Дарский (добрый знакомый Мейерхольда на протяжении многих лет) ушел из Художественного театра и объявил об организации актерского Товарищества в Ярославле (в тот единственный сезон, что существовало товарищество, в нем, в частности, служила Н. А. Будкевич), московская газета «Новости дня», перечислив выдвигаемые им новые принципы, очень схожие с первоначальными мейерхольдовскими намерениями, заключила: «Старый провинциальный актер, прочтя эти строки… задумчиво покачает головой и скажет: “Ох, не в коня корм, не для провинции затея!”»lxi.

    Что и говорить — чистая авантюра! Раскрыв газету, парящий в заоблачных высях идеалист рисковал увидеть анонс о своем спектакле рядом с рекламой глицеро-вазелинового мыла молодости или с таким, например, шедевром: «Горожан теперь кумир — папиросочка “Зефир”». Узнав о намерении Мейерхольда отправиться в Херсон, Чехов с тревогой писал О. Л. Книппер: «… в Херсонском театре ему будет нелегко! Там нет публики для пьес, там нужен еще балаган»lxii.

    Местная критика разделяла эти опасения: «Ведь наша публика любит пьесы “с кровью”, вот как ростбифы с кровью бывают, привьется ли ей репертуар Мейерхольда?»lxiii

    К тому же пьесы «с кровью» были по сердцу не только публике. Де-Линь с юмором рассказывал об этом в упоминавшейся уже трагикомедии «К открытию сезона». Одним из главных ее действующих лиц была Театральная комиссия — «чудище обло, озорно, стозевно и лаяй» (так в тексте {25} де-Линя. — Н. З.)lxiv. Она первой встретила труппу, поспешив вручить Мейерхольду «свои постановленья, да не десятками, а сотнями»lxv. Среди прочих одно требование комиссия высказывала особенно настойчиво:

    Предупреждаем вас,


    Что постоянной драмы не потерпим,
    Что Чехов, Гауптман, Ибсен и Зудерман
    Постыли нам, и, буде вам возможно,
    «Мадам де-Турбильон» иль «Даму от Максима»
    Поставить нам — зело мы будем рады…lxvi

    Но Мейерхольд не собирался уступать ни чиновникам от театра, ни публике, привыкшей, по словам одного из критиков, к театру — лишь «случайному развлечению, чаще всего не оправдывавшему затраченных на покупку билета денег»lxvii.

    Явно почувствовав эту твердость, автор трагикомедии вложил в уста Мейерхольда следующий монолог:

    Пускай мы встретимся,


    Пускай не в ратном поле,
    А на подмостках нашего театра
    Мы бой свирепый учиним…
    Посмотрим, чья возьмет —
    Их недоверие и тысяча претензий,
    Иль наше доброе и дружное старанье…
    И ежели нам покорить придется
    Глухое недоверие херсонцев,
    И приохотим их к серьезной драме —
    Не будет нам страшна комиссия тогда!lxviii
    1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   45

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Провинциальные сезоны Всеволода Мейерхольда. 1902 – 1905 гг