страница5/45
Дата22.01.2019
Размер3.23 Mb.

Провинциальные сезоны Всеволода Мейерхольда. 1902 – 1905 гг


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   45

III. «Крючок для подцепки зрителя»…


Вторым спектаклем сезона, когда, казалось бы, начинающей труппе самое время закрепить нелегкий, но безусловный успех «Трех сестер», режиссер почему-то вдруг назначает «Таланты и поклонники» А. Н. Островского.

К. Л. Рудницкий считал, что если пьесы Зудермана, Пшибышевского, Шницлера появились в репертуаре труппы благодаря явному интересу Мейерхольда к этим авторам, то постановки пьес Островского «были осуществлены просто по провинциальному репертуарному канону той поры и в угоду требованиям кассы»cxxii.

Что до «требований кассы», то местный критик прямо заявлял: херсонская публика «довольно равнодушно относится к произведениям великого русского бытописателя Островского, и его пьесы вообще редко делают в Херсоне полные сборы»cxxiii. Начиная дело, Мейерхольд не мог этого не знать, а потому вряд ли серьезно рассчитывал в данном случае на материальный успех. Скорее всего, вынужденный каждый день угощать зрителей чем-то новым, предпочитал откровенным ремесленным поделкам, которыми изобиловала русская сцена, драматургию Островского, возможно, считая, что слово его уже одно способно воспитать вкус. Между тем спектакли эти оказались едва ли не самыми незаметными за весь сезон (что будет характерно и для двух последующих провинциальных сезонов Мейерхольда). Правда, ставились они неизменно тщательно, но в них, судя по прессе, не ощущалось, так сказать, огня заинтересованности. В то время Мейерхольд не определился еще в своем отношении к Островскому, не почувствовал {38} его как режиссер — это придет гораздо позже. Островский не будил его воображение и не затрагивал душу, как, скажем, Чехов или Гауптман.

Относительное равнодушие режиссера в какой-то степени передалось и рецензентам. В очень немногочисленных отзывах не было присущего им обычно эмоционального накала. Да и сами спектакли («Женитьба Бальзаминова», «Свои люди — сочтемся», «Поздняя любовь», «Грех да беда на кого не живет», а также «Василиса Мелентьева» А. Н. Островского и С. А. Гедеонова, «Женитьба Белугина» и «Счастливый день» А. Н. Островского и Н. Я. Соловьева) как бы терялись среди множества других — любимых или отвергаемых, — скромно проскальзывая где-то в середине сезона. Большинство из них назначалось на детские утренники и так называемые народные спектакли, и режиссером чаще всего был Снигирев.

Тем разительнее на их фоне «Таланты и поклонники». Здесь все иначе. Замешанная на явной заинтересованности режиссерская работа, увлеченный, живой зал, внимательная критика.

Быть может, это случайность? Один спектакль удается, другой — нет. Кто знает, почему? И все же с трудом верится, что Мейерхольд, продуманно строивший репертуар, ищущий диалога с залом, с первого спектакля завоевав этот зал, вторым поставил бы произведение, ничего для него самого не значащее, так сказать, пьесу-наполнитель. Ведь в запасе у него были козыри: и «Потонувший колокол» Г. Гауптмана, и «Смерть Иоанна Грозного» А. К. Толстого, которые критика скоро назовет шедеврами Мейерхольда. А он выбрал «Таланты и поклонники». Да еще взялся за роль старика Нарокова (заранее, еще летом переписал ее в специальную тетрадьcxxiv вместо по всему, кажется, подходившей ему роли недавнего студента Мелузова. Взялся — и с блеском исполнил ее. К героям ли пьесы, а может быть, в зал обращал он слова: «Разве здесь понимают искусство? Разве здесь искусство нужно?», не обвиняя, а, возможно, приглашая к размышлению?.. Или предостерегая: «Для вас, грубых людей, удовольствие бросить, растоптать ногами все нежное, все изящное».

Не видел ли Мейерхольд в этой постановке своего рода спектакль-программу, как сказал бы он лет пятнадцать спустя, спектакль-манифест? Не заявлял ли таким образом свою художническую позицию, не высвечивал ли перед зрителем путь, которым намерен идти? Случайно ли из всех пьес Островского только эту включили в предварявший сезон репертуарный анонс?

Мейерхольд выбрал пьесу о проблеме, с одной стороны, предельно актуальной для него, с другой — о проблеме вечной. Во всех деталях, со всем тщанием, какое только позволяла херсонская сцена, воспроизвел режиссер бытовой фон пьесы. Однако не быт актеров провинциального театра, {39} но бытие таланта в окружении поклонников, личности в окружении толпы интересовало его. Об этом хотел он говорить с залом и в последующих своих спектаклях.

Между тем, одного желания говорить мало. Надо, чтобы тебя слушали и к тому же — слышали. После успеха «Трех сестер» можно было не сомневаться: придут и слушать будут. И действительно, газета писала, что в этот вечер зал наполнился «благодаря интересу публики к нынешней труппе»cxxv.

Но как добиться того, чтобы услышали?

Четверть века спустя, работая над «Лесом», Мейерхольд в каждом эпизоде будет искать, по его словам, «крючок для подцепки зрителя»cxxvi. Не придет ли тогда на память Мастеру опыт начинающего провинциального режиссера?

Для того, чтобы вызвать зал на диалог (долгий, длинною в несколько месяцев), заставить поверить себе, нужно было вывести зрителя из состояния созерцания, «откупорить» его сознание, взбудоражить — и тем самым мобилизовать восприятие. Мейерхольд нашел ход: поместил зрителей в непривычную обстановку. Впрочем, отыскать «крючок» режиссеру помогла ситуация. Обойденные вниманием железнодорожного ведомства, херсонцы на ура встречали любые «паровозно-вокзальные» сцены. Этой их слабостью и воспользовался режиссер. С прошлого сезона в наследство от Малиновской театру достался бутафорский паровоз, которому зрители неизменно аплодировали тогда в инсценировке «Анны Карениной» или в мелодраме «Убийство Коверлей». Этого-то картонного монстра и призвал Мейерхольд себе в сообщники, постаравшись достичь возможно большей иллюзии и позволив себе даже невинную шутку — крупными буквами вписать Херсон в железнодорожное расписание. Он показал херсонцам то, чего они в своем городе, увидеть никак не могли. Причем показал настолько реально, что эффект присутствия получился прямо-таки фантастический. Недаром де-Линь посвятил этому событию целый фельетон, начинавшийся многозначительным: «В лето от сотворения мира…»

Как бы подтверждая, что Мейерхольд не ошибся, А. Н‑н писал: публика, присутствовавшая на спектакле, «волей-неволей втягивается в пьесу и отдает ей все свое внимание»cxxvii. А де-Линь пошутил: не стоит-де «ставить такие пьесы, которые по своей обстановке могут затронуть больное место херсонцев»cxxviii.

Мейерхольд, надо полагать, придерживался иного мнения. Добиваясь нужного эффекта, он готов был эпатировать публику. Новые впечатления — вокзальной сутолоки, прощания у вагона, проводов уходящего в неизвестное поезда — вызвали у сидящих в зале и новые, не стершиеся эмоции, {40} помогай по-новому воспринимать окружающее. С этим зрителем можно было говорить и говорить серьезно. Мейерхольд начат этот разговор.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   45

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Провинциальные сезоны Всеволода Мейерхольда. 1902 – 1905 гг