Скачать 10.07 Mb.


страница17/27
Дата28.08.2018
Размер10.07 Mb.

Скачать 10.07 Mb.

Путешествие без конца. Погружение в миры


1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   27

260



Репетиции спектакля «Чевенгур»


от романа, скорее, уже но мотивам романа. Додин предложил Олегу Дмитриеву, как одному из соавто­ров этого опыта, расширить охват сюжетных линий романа. Была подготовлена проба «Страсти по Ан­дрею», третья проба под руководством Дмитриева, где уже играли I I. Лавров, А. Завьялов, Л. Алимов и другие артисты, называлась «Сказка о рыбаке и рыбке». Заииси репетиций «Чевенгура» начинают­ся с 20-го июня, когда Додин встретился с обеими компаниями - теми, кто начал в 1996-м году, и мо­лодыми иод предводительством Олега Дмитриева. Это была установка для организации дальнейшей совместной работы. После двухдневного показа ак­тёрских проб и их обсуждения, Додин заново прочёл вслух участникам репетиций эпизоды романа, кото­рые ему представлялись принципиально важными, и начался период плотной работы над спектаклем. Актёрские пробы и их обсуждение с Додиным пере­межались комнатными репетициями.

Записи репетиций обрываются 1 декабря 1998 года. Премьера спектакля состоялась 11 февраля 1999 года в Ваймаре. В июле «Чевенгур» сыграли под открытым небом в Джибеллине (Италия), спектакль начинался поздно вечером, когда всходили звезды. А в сентябре при открытии нового театрального сезона прошла премьера «Чевенгура» в Санкт-Петербурге. Аудиозаписи репетиций «Чевенгура» включают бо­лее ста семидесяти кассет, здесь представлена обра­ботка тридцати шести из них.



  1. июня 1998 года

Беседа после актёрского показа.

ДОДИН. ...У нас часто артисты обижаются: «Опять пробуем. Вы разве меня плохо знаете, что же вы меня пробуете?» Мы вчера вспоминали артис­та Вишневского, одного из основателей МХЛТа, он после тридцати лет совместной работы со Станис­лавским попросил у мэтра роль, а тот ему сказал: «Мальчик, я же тебя совсем не знаю как артиста», - и на этом разговор закончился. Я думаю, это не только жестокость, К.С. ещё и другое хотел выразить, пони­маете? Мы же каждый раз ещё и не знаем друг друга, ни в возможностях, ни в невозможностях. Сегодня ребята вынужденно, потому что их было мало, играя всё, я не хочу говорить - дают урок, потому что это обидно, но в какой-то мере, вся жизнь это уроки... Они нам доказывают, или объясняют, или дают воз­можность понять: те, кого убивают, от тех, кто уби­вает, ничем не отличаются. Это вопрос случая, при­чём - исторического: потом повернётся так, что уже и эти буржуями окажутся, сейчас другие оказались, йотом будет кто-то ещё. Они молодцы, потому что у них на это хватает внутренней смелости. И молодцы, что услышали какие-то вещи, о которых мы раньше говорили.

Кто эти люди, которых они нам показали, я даже не знаю. В какой-то момент кажется, что это бомжи


262



Репетиции спектакля «Чевенгур»


из города Чевенгур, как известно, всегда счастливые. В силу того, что у них ничего нет, немного наивные и в меру практичные, и всё-таки строящие иллюзии и мечты почти на песке, - им большего и не надо. Сама исходная наивность... вот я во Флоренции был, там есть река Арно, она довольно узкая, и когда стоишь, смотришь на ту сторону вечером, дома отражаются в воде, они почти полречки занимают. И так легко, если заглядеться, поверить, что там другой свет. А поскольку красиво, и вода чуть-чуть играет, пред­ставляется, что там-то уж точно красивый свет. Вот на тот свет и отправился отец Дванова. И какой наив­ностью, желанием добра, красоты, открытости и на­ивного сердца надо обладать, чтобы, увидев все это, поверить и попробовать. И какой наивностью психо­логической надо обладать остальным, чтобы помочь ему в этом. Камень прикрепить к ногам, что-то ещё сделать и потом пару суток ждать от него известий, а, поняв, что известий нет, похоронить, пожалев, что ему не удалось добраться до этой сказки. (От име­ни чевенгурцев.) Мы его хороним, но не то чтобы его жалеем, он сделал то, что хотел, хотя, видимо, не доб­рался до того другого света или обратной дороги не нашёл. Значит, кому-то из нас придётся пробовать...

  1. августа 1998 года

После большой актёрской пробы1.

ДОДИН. Братцы, я думаю, что мы не будем под­робно обсуждать то, что мы видели. Большая работа. Много есть интересного, мне кажется. О многом я го­ворил в прошлый раз, что-то развилось, что-то чуть- чуть потерялось, как иногда бывает при повторах. Я думаю, что и о том, и о другом мы постепенно будем говорить по ходу дела. В обретении какого-то треть- его языка, синтезирующего и то, и другое, и третье


1 Проба под руководством О. Дмитриева.


263



Лев Додин. Путешествие без конца


нам потребуется всё, и мы будем возвращаться и к текстам, и к разговорам, и к самочувствию из одного, из другого и так далее1. Вот, мне кажется, так пра­вильнее, поэтому я прошу не обижаться, я ещё раз хочу сказать большое спасибо, это большая проба с серьёзными художественными усилиями, не говоря уже о том, что это сделано вне всяких расписаний2, и, конечно, как и всё предыдущее сразу наталкивает па размышления и на сомнения. Потому что снача­ла всё очень нравится, потом вызывает сомнение... Я подумал, что, поскольку это не та маленькая компа­ния, которая пару лет вела основательные пробы, и не та уже чуть большая компания, которая в послед­нее время что-то подхватила, нам будет полезно как- то немножко освежить взгляд на вещи. Что-то зати­рается, что-то становится привычным. Я хотел бы начать с того, чтобы ещё раз услышать Платонова. Я попробую вам почитать роман, хотя и не весь. Я не настолько самоуверен, чтобы прочитать вам «Чевен­гур» целиком. Хотя с удовольствием, может, и сде­лал бы это. Но какие-то эпизоды я хотел бы попро­бовать почитать, учитывая, что рискую, потому что вы многое знаете почти наизусть. Вы можете думать, что ничего нового не услышите. И всё же другого способа дать возможность что-то услышать, ещё раз засвежо понять я, честно говоря, придумать сейчас не могу. Многое вам уже известно, и сегодняшняя проба это доказывает, потому что был такой обзор почти всех страниц романа, хороших слов и цитат. Мне хотелось прочитать ряд эпизодов не потому, что они в таком виде и должны быть у нас в спектакле. Хотя, мне кажется, что почти всё, что я хочу почи­тать сегодня и завтра, в каком-то виде должно быть в спектакле. Но, пожалуй, хватит предисловия. Я всё


1 Имеются в виду пробы, которые вслись группой артистов с 1996 шла, и молодыми иод руководством Олс!*а Дмитриева.


2 Это были самостоятельные репетиции.


264



Репетиции спектакля «Чевенгур»


ношу с собой газету, вы, наверное, видели замеча­тельное фото главного арабского террориста Усама бен Ладана. (Показывает фото из газеты.) Видели это?

ГОЛОСА. По телевизору.

ДОДИН (передаёт газету артистам). Передайте тому, кто ие видел. Это я к тому, какие Чепурные бы­вают. (О фотографии.) Просто блаженный человек, у него с глазом одним неважно, а так - просто святой лик. Очень пронзило меня, когда я увидел. (Артис­ты рассматривают портрет и обсуждают.) Я прошу внимания. (Читает отрывок из романа о Сербинове и Софье Александровне). Я думаю, мы ещё почитаем, а потом уже поговорим. С одной стороны, хочется сразу услышать о некоторых замеченных во время чтения вещах, а с другой стороны, мне кажется, заговорим сразу, немножко заболтаем впечатление, лучше еще послушаем 11латонова. Есть силы слушать? Я из веж­ливости спрашиваю. (Смех.) Сразу предупреждаю, что буду читать какие-то куски в разбивку, не подряд, потому что вы и так представляете, что, откуда, для чего. Я читаю то, что кажется мне важным и могущим передать настрой, информацию, ход размышлений. Я сейчас сознательно читаю всё так, как написано у Платонова. Потом обсудим, как то, что для нас важ­но, переводится из авторской речи в речь диаложиую, моноложную. Понятно, что все мысли Сербинова о матери нам нужны, а почему они нам нужны, об этом интересно поговорить. Здесь можно сделать замеча­тельный, мощный монолог Сербинова, обращенный к Софье. Я сейчас этого не делаю. Сценическое пере­ложение текста это следующий этап, и я думаю, он не должен для нас представлять сложности. Хотя никог­да не знаешь, что представляет сложность, а что - нет. (Читает текст.)

Это большой кусок. Что-то слышится или просто устали?


265



Лев Додин. Путешествие без конца


ГОЛОС. Слышится.

ДОДИН. Хорошо. На сегодня прервемся, а за­втра продолжим. Я, если позволите, ещё немножко почитаю, а потом поговорим и об ощущениях, и о дальнейших пробах. Есть желания что-то по поводу того, что услышали, сказать, что рвётся наружу и до завтрашнего дня не дотянет? (Молчание.) Сделаем паузу.

  1. августа 1998 года

СЕМАК. Весь роман прочитаем.

ДОДИН. Но мне кажется, многое стоит прочи­тать, есть смысл. Мы пойдём дальше с того места, на котором прервались, потому что, мне кажется, там довольно длинно и подробно, но важно, существен­но и интересно, и тут ряд событий входит. (Додин читает отрывки из романа. Заканчивает чтение на словах: «Копёнкин его схватил и окоротил: Ты что спешишь без тревоги?») Ну и так далее... Кто-нибудь чувствует косноязычие Платонова?

ЗАВЬЯЛОВ. Почему косноязычие?

ДОД И11. Его всё время называют: косноязычный Платонов. Что ни прочитаешь о Платонове, везде: косноязычный Платонов. Я читаю роман и не вижу, в чём косноязычие. Просто не читают, мне кажется.

СЕМАК. Они не вникают.

ДОДИН. Спасибо, ребятки. Через часок, да?

После перерыва.

ДОДИН. Добрый вечер. Сейчас хочу вернуться к роману, ещё какие-то кусочки почитать. Влезаешь в эту музыку текста, вроде как всё естественно. ( Чита­ет отрывки из романа, заканчивает на словах: «Даром приведу, - пообещал Прокофий и пошёл искать Два- нова».) Всё-таки он заплакал. Так вот, я прочитал не всё, конечно, не всю книжку, и не всё, что нам требует­ся. Я выпустил, поскольку времени не хватает, более


266



Репетиции спектакля «Чевенгур»


раннюю историю с Сашей Двановым, которая кажет­ся мне важной, которую отчасти цитатно ребята вче­ра играли в первой части. И ещё ряд каких-то вещей пропустил» которые могут входить или не входить в нашу историю. Но мне хотелось прочитать главные для меня вещи, чтобы сейчас ещё раз их услышать. Я думаю, самое главное чудо, когда мы вдруг что-то слышим, читаем и видим, представляем. Противное слово - видение, но, когда возникают мысли, назы­вайте их «видения» или как-то по-другому: настро­ение, самочувствие, - это важнее всего. Бывает, мы впервые читаем пьесу и что-то испытываем. А иног­да это возникает, когда мы хорошо знаем текст, но вместе снова читаем и привычное вдруг поворачива­ется какой-то другой стороной, и то, что как бы пред­чувствовал, вдруг концентрируется. По-разному бы­вает. Думая о том, как нам продолжить нашу работу, весь отпуск я занимался «Чевенгуром», очень много испытал каких-то удивлений, открытий, притом, что три последних года я перечитываю роман. Каждый раз что-то обнаруживаю, а в этот год очень многое услышал по-новому. Может быть, потому что жизнь меняется, и я меняюсь, а, может быть, удалось вдруг что-то услышать. Вопрос о косноязычии Платонова из этой области, потому что я никогда так внятно не обнаруживал для себя потрясающую простоту и прозрачную ясность каждой фразы, каждой мысли, каждого человеческого движения в романе. Можно только удивляться, откуда взялась легенда про кос­ноязычие Платонова. Впрочем, откуда и все легенды берутся, как, скажем, про дурной стиль Достоевско­го. Я не хочу забивать впечатление от прочтения ро­мана, если оно есть, я понимаю, что его легко можно заболтать и заговорить. Мне не хотелось бы, чтобы вы забалтывали и заговаривали, это не в наших тра­дициях. Мы не так уж много разговаривали, хотя и разговаривали. От этого никуда не деться: что ещё


267



Лев Додин. Путешествие без конца


делать, если не о жизни разговаривать. Мне хочется все-таки ваши какие-то... первые впечатления - ска­зать вроде нельзя, какие же они первые? Огромную работу по роману одни сделали, другие сделали, и, тем не менее, всё-таки ваши первые впечатления от вчерашнего и сегодняшнего дня. Не хотелось вчера приостанавливать чтение, потому что хотелось даль­ше читать. Как будто мы такую длипную-длииную пьесу прочитали со всеми отступлениями и ремар­ками. Маленький люфт сделаем?

СЕМЛК. Можно.

ДОДИН. Буквально три минутки. Давайте сгово­римся, что приходим и сразу продолжаем разговор, да? У меня просьба: пока курите, друг другу всё не рассказывайте.

(После паузы.)

СЕМЁНОВА. Когда мы были в Новосибирске на симфоническом концерте, у меня возникло ощуще­ние, что я перечитываю или чувствую то же самое, что я чувствовала при прочтении «Чевенгура». Потом там же через несколько дней я иду в галерею и вижу картину, которая называется «Симфония действия». Я к живописи менее чувствительна, чем к музыке, но это какая-то фантастика, что я была на концерте и потом оказалась у картины, которая называется так. Я один раз в жизни слушала Ростроповича в семьде­сят втором году, не помню названия произведения, только он сказал, что его написал польский автор для него, и он это играл на виолончели. Я не знаю, что сегодня конкретно сказать, но это - «симфония в действии». Мне так кажется. Мне так хочется сно­ва что-нибудь попробовать, и мне кажется, не важно, что я пробовала раньше, можно пробовать мужчину или Пролетарскую силу. Однажды я вдруг для себя представила Сербинова каким-то музыкальным инс­трументом из того симфонического оркестра. Я не знаю... Извините...


268



Репетиции спектакля «Чевенгур»


ДОДИН. Спасибо, Нина. Может быть, кто-ни- будь продолжит. Что, Петя?

СЕМАК. Я, как Нина, так много чувствую, что сказать ничего не могу. Вчера я ещё мрачнее смотрел на всё это. В том смысле мрачнее, что иногда кажет­ся: это невозможно сыграть. Сыграть, поставить в театре, даже кино снять. Всегда вопрос стоит - как? Как это делать? Я помню, и очень свежи те пробы, которые мы делали раньше, и вчерашняя проба у ре­бят. И в той, и в других пробах, когда что-то конкрет­но е возникает, сразу интересно. Читаете вы сейчас, понимаешь больше, больше чувствуешь и видишь. И кажется, уже знаешь - как...

ДОДИН. Что сейчас кажется важным?

СЕМАК. Раньше я всё-таки заблуждался, мне ка­залось, что есть одна группа людей - чевенгурцев, мечтающих о коммунизме, и есть все остальные. Было жалко буржуев, жалко тех, кого они убивают. И в какой-то момент совершенно не жалко было са­мих чевенгурцев. Сейчас всё меняется. Теперь я по­нимаю, что эти строчки про человечество, разделён­ное на два разряда и обделенное богатством души, что-то такое относительное, вдруг уравнивает их

  • оба этих разряда. Может, их и больше, этих разря­дов. Апокалипсис в том, что душа обедняется, когда одни борются против других, и эти две силы стал­киваются... Помню эту сцену, когда мы долго мучи­лись, - убийство буржуев, их расстрел. Мы приду­мывали, что кто-то умирает и говорит: «Позови мою бабу». Те, которых расстреливали, понимали, что их расстреливают. И мы играли, пытались сыграть ре­альную смерть, как если бы меня убивали, что бы я испытывал. Сейчас я понимаю, что этого совершен­но не нужно играть. Они не идут на смерть, они тоже находятся в этом ощущении второго пришествия, только одни это называют коммунизмом, а другие называют вторым пришествием. Я при чтении это


269



Лев Додин. Путешествие без конца


почувствовал. Здесь вдруг слышится и Тургенев, и даже Гоголь. Это потрясающе, я ещё раз послушал, когда Копёнкин на этом коне сражается и отрубает руку. Это просто «Тарас Бульба», это «Илиада». Тут, как Нина говорит, — музыка.

ЧЕРНЕВИЧ. Я помню, как прочитал роман в 1989-м году, для меня это было просто открытием. Праведный гнев возникал, когда начали всё печатать в 1985-м году, и вдруг такое произведение, где как бы всё мудрее выглядит, другие истоки, то есть. Какая- то природная подоплёка всего этого. Я помню, мне чётко представилось - круглая земля, круглая луна, круглое солнце, и человек бродит по этому кру­гу бесконечно. И было очень цельное ощущение от всего этого - любови и социальные отношения как- то уживались вместе и не разрывались. Я заметил, вдруг возникала любовь и тяга к человеку, отноше­ния мужчин и женщин, и вдруг происходил щелчок, начинаются классовые вопросы и всё рвется. Такого ощущения не было от прочитанного, не было этого переключения. Эта любовь совершенно естественно переходила в ненависть, она оправдывала эту лю­бовь, и это всё было...

ДОДИН. Одна сплошная любовь.

СЕМАК. Можно я ещё скажу? Летом в отпуске я читал «Войну и мир». Есть такая строчка у Толстого: «Самое большое знание, которое вынесло человечес­тво за всю историю, это то, что мы ничего не знаем».

ДОДИН. Это не толстовская мысль.

СЕМАК. Ну, не толстовская, но повторяется в этом мире, мы её знаем, но каждый раз открываем заново, так же и Толстой для себя, наверное, это открывал. И то, что на каких-то этапах своего развития люди опять проходят через одно и то же и опять приходят к этой тоске, какой-то безысходной тоске одиночества в этом мире, на этой планете. И почему у Платонова это небо, много раз оно возникает - это же пустота, и


270



Репетиции спектакля «Чевенгур»


жуткое одиночество, и тоска, и мы, как дети, повторя­ем всё те же ошибки, приходим всё время к одному и тому же. И опять, как дети, уничтожаем друг друга, потом опять то разрушаем, то созидаем, потом опять разрушаем. Какие-то такие простые мысли - всё пов­торяется, и это какой-то бесконечный путь.

ЛАВРОВ. Речь течёт так, как она течёт. Она не выдумывается, она просто так рождается. В этом, мне кажется, высший класс этого языка, он сразу цепляет, и сразу всё понимается, очень большой в этом объём. Скажем, любовь. Это любовь к товарищам и любовь к будущему. Это слово немножко мешает нам, тогда оно не мешало, когда писал Платонов, слово «ком­мунизм». Мне один священник сказал, что всё, что кончается на «изм», он воспринимает со знаком ми­нус, это всё негативные понятия. Даже «пацифизм», потому что он тоже воинствующий. Если убрать эти «измы», а посмотреть на слово «коммунизм» каки- ми-то новорождёнными глазами, мне кажется, это можно полюбить. И последний, конечно, вопрос, это проблема - есть то, что цепляет ухо, а вот как сде­лать, чтобы это цепляло ещё и глаз, и душу.

АКИМОВА. То, что вчера мы смотрели, как бы не цепляло, потому что это какие-то чудики были странные. А то, что Серёжа Козырев пробовал, и Нина - маму, Соню, - оно трогало. Была какая-то первозданность в ощущении. Чистота помыслов, чистота, как у новорожденных.

ЛОБАЧЁВА. Меня поражает правда в любви, смерти, жизни, когда они думают об этом, правда человеческая. Даже жутко становится. Такое ощу­щение, что у них глаза повёрнуты внутрь. И к воп­росу - как это пробовать играть. Найти в себе эту правду сейчас, мне кажется, очень сложно. Сложно так чувствовать смерть близкого человека, напри­мер, ребёнка или матери, чувствовать так правдиво и остро.


271



Лев Додин. Путешествие без конца


СЕМЁНОВА. Извините, пожалуйста, я одну фра­зочку скажу. Говорят, когда человек страдает, Бог по­сылает страдание, значит, Он не забывает человека. И то, что в финале заплакал Прошка, я сегодня услы­шала очень ясно. Они все гадали, когда же он такое переживёт, чтобы заплакать. И в конце он плачет.

ДМИТРИЕВ. Много разных мыслей, я хочу ска­зать только то, что непосредственно касается вашего чтения, то, что сейчас особенно слышно было, мне кажется. Я подхвачу то, что уже говорили. Очень слышна была любовь как качество, как движение этой истории, это, наверное, самое сильное впечатле­ние. Часто мы привыкли говорить и часто играем это у нас в театре, что любовь и ненависть амбивалентны, и в зависимости от обстоятельств любовь мгновенно может оборачиваться ненавистью. Мы привыкли так думать, и это, конечно, правда. Это очень укоренено в русской литературе. Мне кажется, Платонов, осо­бенно в том, как вы его читали, составляет некоторое исключение. Здесь можно открыть какое-то новое качество. Это не язык и не театральная форма, а но­вое содержательное качество, человеческое. Мне ка­жется, оно заключено в личности самого Платонова, в тексте этого романа, очень сильно художественно сконцентрировано. Это в какой-то мере исповедь этого человека и его Евангелие. Это его способ поз­нания мира. Не существует никакого псревёртыша, амбивалентности любви. Любовь существует сама по себе, и сама по себе любовь, не обращенная в не­нависть, не ставшая агрессией, ни во что не перевоп­лотившаяся, сама по себе любовь способна убивать, творить зло, разрушать, совершать преступления. Это делается во имя любви, из любви и именем люб­ви. В каком смысле - любовь? Мы говорим, что есть Бог, который создал человека по подобию своему и вложил в него эту страстную тягу жизни, страстное стремление к счастью, желание лучшего и прекрас­


272



Репетиции спектакля «Чевенгур»


ного. Это и есть любовь, она проявляется в тысячи ипостасей, в половом свойстве, в художественном даре, в желании осмыслить историю, -это всё и есть любовь. То изначальное качество высшего сознания, которое мы в себе несём как люди. Это то, что дви­жет жизнью, то, чем человек занимается всегда. Он может применить это к другому человеку, незави­симо от того, мужчина это или женщина, жена или товарищ. Он может применить это к строю жизни и сделать его каким-то другим. Может применить это к изделиям из других материалов, но это всё одно и то же. Это любовь как попытка улучшиться, улуч­шить окружающую жизнь, сделать мир прекраснее, приблизить будущее, в конце концов, встретиться с Богом и пожать его добрую руку. Мне кажется, в пла­тоновском сознании, в сознании всех людей, которых он написал, и которых вы сегодня читали, это абсо­лютная ясность. Это не является вопросом, это прос­то, как Маша сказала, правда, которая есть и которой только и можно следовать. И следуя именно этому стремлению, они отправляют на небо буржуазию, потому что, если есть Царствие Небесное, если есть место, где состоится Второе Пришествие, если они могут встретиться с Богом, надо им в этом помочь. А мы можем в этом помочь, потому что мы - мощная организационная сила, мы организуем это Второе Пришествие сейчас, зачем ждать и мучиться? Если есть возможность сделать так, чтобы люди не расста­вались, были все вместе, чтобы Соня и Саша нашли друг друга, мы это Сделаем. Соберём всех в Чевенгур, в это пустое закрытое место, и здесь все будут. Зачем куда-то ходить? Это можно размножать на разные конкретности, но, думаю, всё дело в этом. Нет перехо­да из любви в ненависть, когда стреляют в буржуев.

АКИМОВА. Это их предрассудок. Их буржуй­ский предрассудок, они-то сами в это Пришествие не верят.


273



Лев Додин. Путешествие без конца


ДМИТРИЕВ. Вот не думаю. Меня спрашивают: ты верующий человек? Я говорю, что я верующий, но не религиозный. Я верю в Бога, но я не могу хо­дить в Церковь. Они это для себя называют Второе Пришествие Бога, мы для себя это называем - ком­мунизм. Разница заключена в словах, а по сути это одно и то же. И то - счастливая жизнь, и это - счас­тливая жизнь. И в коммунизме будет хорошо, и во Втором Пришествии будет хорошо. И мы не тратим энергию на то, чтобы спорить, кто прав. Мы просто даём им то, себе оставляем это. Потом Бог решит, кто из нас был прав.

АКИМОВА. Сейчас очень на Прошку похоже.

ДМИТРИЕВ. И всё-таки я продолжу. Это, мне кажется, открытие Платонова, которому нет анало­гов. Кто-то сказал, что Пушкин открыл роман в сти­хах, он же его и закрыл. Мне кажется, Платонов тоже нечто открыл и закрыл. И самое важное - есть некий поворот ума самого Платонова и тех людей, кото­рых он описал. У них эта любовь, это стремление к счастью, это желание лучшей жизни, правды, Бога, в конце концов, очень деятельное. Оно устанавливает знак тождества между двумя понятиями: любовь и познание. Они не согласны ждать, они не согласны, чтобы им кто-то преподнес и открыл. Они абсолютно убеждены, что это сделают, познают, изучат и пост­роят сами. И эта любовь, превращенная в желание познавать, узнавать, распространяется на всё. Они познают и препарируют человеческое тело, рыбу, де­ревянные изделия, человеческий социум, историю. Они всё пытаются анализировать, раскладывать на составляющие, как будильники, и смотреть, что там есть. И в этом своём желании они очень искренни, последовательны, упрямы в хорошем смысле и, в об­щем, неудержимы, неукротимы. И это смыкается с самим Платоновым. Человек, который жил во время этого социализма, абсолютно верил в него как в вы­


274



Репетиции спектакля «Чевенгур»


сшую правду и справедливость, глубоко, с огромной любовью. При этом он, как человек инженерного ума, аналитического, честно, изо всех сил пытался препарировать эту идею, разложить социализм на составляющие части, понять, правильно мы его соб­рали или нет, посмотреть, что у него в сердцевине, и этот самый человек стал жертвой этой правды. И на его рукописи Сталин написал: сволочь. Вот в этом заключена трагическая ирония его биографии. Это именно свойство его натуры: любовь от начала до конца как познание, и этим напоены все его строчки и все его люди. И в этом смысле я согласен с Игорем, что нет щелчков и переходов, и это очень было слыш­но в чтении. И я очень благодарен, что вы вспомнили эту картину, потому что я тоже её видел, это «Иов», я пытался найти репродукцию, но пока не нашёл. (Об­суждают картину.)

ЧЕРНЕВИЧ. О любви, о которой идёт речь. Люди, отобранные Платоновым для этой истории, идеальны в этой бесконечной любви и в этой по­пытке познания жизни, счастья и окружающего. Это детскость, это очищенное сознание, его очень трудно играть. Иногда это получается, иногда это совпадает, но мы так отягощены определённой ин­формацией на эту тему и, вообще, так испорчены, что это видно. Когда человек пытается говорить, не­множко наклонив голову и подняв глаза немножко кверху (показывает), то всё равно это видно. Ког­да вы читали, это был непрерывный поток, но, если это пробовать, то тут есть крайность, которая тоже иногда режет. Когда Пиюся ходит по городу и ви­дит этих людей, он бьёт их так, что те разбиваются головой о стенку, но в нём живёт любовь, это всё он делает ради чего-то. Там есть разница ритмов и, грубо говоря, темперамента, есть экспрессия, не только такая кантилена доброты, но, тем не менее, доброта и любовь.


275



Лев Додин. Путешествие без конца


ЗАВЬЯЛОВ. Я хочу объединить вчерашнее и се­годняшнее чтение и разные пробы. Что значит для меня прочтение «Чевенгура» устами Льва Абрамо­вича? Особенно ярко это прозвучало в сцене расстре­ла, когда никто не кричал из тех, кого расстреливали, никто не кричал из расстреливающих, а было всё как бы нормально. Так как-то по-доброму они расста­лись, закопали убитых, а теперь, оставшиеся, идите плачьте. И все, на мой взгляд, удачные пробы, как в одном, так и в другом варианте, были в том случае, когда мы находили некую простоту и естественность интонаций в каких-то очень взрывоопасных обстоя­тельствах. Что касается простоты, мне кажется, это вещь весьма обманчивая, потому что это очень здо­рово придуманный язык. Он только кажется прос­тым, а когда я пытаюсь его освоить, чтобы он стал моим, может быть, это актёрский стереотип срабаты­вает, мне его трудно вочеловечить, взять в себя. То ли это опыт, мне мешающий, то ли ещё что-то. Мне трудно говорить эти слова. Когда я читаю или вы чи­таете роман, я слышу, как это здорово и как красиво. Мне кажется, что это скорее поэзия, чем косноязы­чие. Это больше на стихи похоже. Продолжу уже вы­сказанные мысли. Мне с этими людьми хотелось бы жить, они все мне глубоко симпатичны - без исклю­чения. Все, что населяет Чевенгур и прилежащие к нему окрестности. И совсем, может быть, глупая мысль. Когда вы читали последнюю страницу, мне захотелось, чтобы Копёнкин всех победил.

ДЬЯЧКОВ. Я недавно столкнулся с этим произ­ведением. Когда два дня назад начал его читать, то вспомнил, что уже начинал это читать и почему-то отложил. Хотелось, чтобы там что-то происходило, а там ничего не происходило. У меня осталось впе­чатление, что писатель пишет так: что вижу, то пою. То, что видит, каким-то загадочным языком пере­носит на лист. А вот после вчерашнего дня и сегод­


276



Репетиции спектакля «Чевенгур»


няшнего я для себя открыл Платонова и очень рад. Я ещё хотел сказать по поводу пробы. Мне кажется, у Платонова видно душу человека под микроскопом. Он описывает очень подробно движение души чело­века в увеличении. Во вчерашней пробе я увидел эту увеличенную подробность движения души человека, какие-то очень подробные и простые вещи. Ужасно было, когда сын умирает на руках у матери. Плато­нов так пишет, что рисует картинку, ужасную в своей простоте. Все герои на пути к любви и доброте, а пер­вопричиной их действий является тоска. Все герои тоскуют, и эта тоска заставляет искать чего-то луч­шего. Коммунизм, любовь - разными словами мож­но называть, все хотят чего-то хорошего, все куда-то стремятся, все добрые. Для меня все герои в этом произведении добрые. Нет плохих, все хорошие: те, кто убивает, те, кого убивают.

ИИЖЕЛЬ. У меня мысль несколько скомканная. В этом произведении нет отдельных дорог. У меня возникло впечатление, что это одно большое созда­ние получеловеческое, очень зыбкое и огромное. Все эти черточки, эти признаки, недоговоренности, какие-то детали складываются в одно большое еди­ное, законы жизни этого существа сложно угадать, тем более дать оценку. Я не могу сказать, что правит этим существом, нельзя сказать однозначно: любовь ли это, ненависть ли это, то есть, самая главная зада­ча для меня -ответить на вопрос, что это такое, най­ти соотношение этого организма и меня, моего собс­твенного мироощущения. Найти ответ, в чем я сегод­ня могу присоединиться к этому организму. Это моё ощущение, очень сумбурное, конечно.

ДОДИН. У вас ощущение, что вы отдельно, а кни­га отдельно?

ПИЖЕЛЬ. Нет. Я просто хочу найти своё место, какой-то баланс. Какое-то кружение, и в нем я не могу найти точку опоры.


277



Лев Додин. Путешествие без конца


РЕШЕТНИКОВА. Платонов стихийно мыслит. Вода - понятие какой-то благости, есть огонь... Во­обще здесь все четыре стихии: огонь, вода, земля, человеческие чувства, они тоже стихийные. У меня клиповое восприятие всего этого...

ДОДИН. Почему клиповое? (Голоса артистов, пытающихся это объяснить.) Давайте еще кому-ни- будь дадим сказать.

ЛЛВРЕНОВ. Люди убивают других с верой в то, что это необходимо, что они даруют свободу, благо­дать. Они их эвакуируют куда-то, на какую-то дру­гую планету, чтобы те могли там нормально жить. Если бы были здесь хорошие и злые, то можно по­нять так: давайте будем за этих, а других будем пи­нать. Но этого же нет у Платонова.

ДОДИН. Понятно.

РАЕВСКИЙ. Петя верно сказал, что в этом пла­тоновском произведении близость к великой литера­туре - Гомеру, Гоголю, Толстому. Здесь биологичес­кая достоверность проживания жизни одержимыми идеей людьми, которые решили сотворить мир вмес­то Бога. Они сами, своими руками, одержимые идеей создания нового общества, создают новый мир. Ког­да убивали Николая второго, убивали не из чувства ненависти к нему, а из идеи. Идея убивала. И то же самое происходит здесь: люди строят новую жизнь, и они убирают всё, что мешает, как в Интернациона­ле поётся: «Всё до основания разрушим, и построим новый мир». И в этом тоже любовь, любовь к людям, к будущим поколениям. Но там голая идея, там нет здания, которое они хотят построить, поэтому всё гибнет.

АКИМОВА. Интересно обнаружить, что, ког­да образованные люди одержимы идеей, они тоже звереют. Говорят, фашисты были образованы музы­кально. Или люди, про которых говорят: лапти да горох, - тоже охвачены какой-то идеей. Это немного


278



Репетиции спектакля «Чевенгур»


другие люди, да? Это всё равно страшно, когда такие люди начинают объединяться, и ни к чему хорошему это не приводит. Когда царскую семью расстрелива­ли, я не знаю, какие это люди были, можно только догадываться. А мне кажется, из того, что я знаю, им это было интересно, и соблазнительно, и страшно, это куражно. Из того, как мы читаем, тут всё по-дру- гому происходит. Это действительно чистые люди. Во всех них есть какая-то первозданность.

ДМИТРИЕВ. Я согласен с Сашей, что это один из самых сложных литературных языков. Это, ко­нечно, никакая не случайность. Если поверить в то, что не совсем не правы те, кто говорит, что Платонов абсолютно оригинален, можно поверить в то, чтобы выстроить абсолютно оригинальные идеи, понадо­бился абсолютно оригинальный язык. И чтобы эти идеи воспринять, надо понять этот язык. Чувства, содержание, закодированное в этом романе, может быть изложено только этим языком. И тогда отпадёт вопрос, что за язык, как это говорить. Мы часто стал­киваемся с этим вопросом, когда что-то пробуем. По­чему это выглядит абсолютно органически, когда мы про себя читаем, или когда вы нам читаете? Потому что мы находимся один на один с тем содержанием, которое вложил Платонов. Как только мы начинаем это изымать из текста и пробовать, мы отрываемся от этого содержания, потому что никто из нас ещё не Андрей Платонов, и мы так сильно в себе не несём всё то, что он туда вложил, и нам начинает мешать текст. Потому что этими словами говорится только то содержание, которое он выдумал, и то содержание, которое он выдумал, говорится только этими слова­ми. Я очень в это верю, потому что каждый раз, когда читаю роман или слышу его в вашем чтении, у меня остаётся ощущение абсолютной органичности язы­ка. Но стоит только взглянуть на него с точки зрения орфографии или любой другой книги, видно, что это


279



Лев Додин. Путешествие без конца


сконструированная вещь, сконструированная чувс­твом, а не холодным умом, но и не без интеллекта, мне кажется.

ЗАВЬЯЛОВ. Немножко добавлю. Николай Гри­горьевич (Лавров) говорил, что для воплощения это­го произведения нужен опыт поколений, которые жили после чевенгурцев. Мой опыт и мои знания, накопленные в период застоя и перестройки, явля­ются привнесённой в меня информацией, а не моим личным опытом. И эти знания мешают мне пробить­ся в глубину и непосредственность этих людей. Они ведь не знали того, что я знаю о том, что случилось йогом. Они этим знанием не отягощены, им в этом смысле легче, а мне как раз знание мешает.

ТЫЧИНИНА. Я себя нисколько не отделяю от этих людей из 20-х годов. Мне кажется, это все мы, и всё то же самое, и мы так же изъясняемся, и так же чувствуем, и мы так же хотим, как тогда, всего того же, чего они хотят. Только мы все обзавел iicь сем ьям и и, как у Достоевского говорится: «Не могу заняться идеей в той степени, как он». Если бы мы занялись в той же степени идеей, как они, мы ею в какой-то сте­пени и заняты, сидя здесь и желая познать это про­изведение, мы то же самое, что и они. Нет никакого 27-го года, 45-го, 50-го, - всё то же самое сейчас. Всё настолько точно по ощущениям, по общению между мужчиной и женщиной, мужчиной и мужчиной, ма­терью и ребёнком, поэтому и страшно. Я себя узнаю в каждом человеке. Мы точно так же сейчас сидим и не понимаем, что там, в романе творится. Точно так же мы предлагаем всякие версии, что нам делать в связи с тем, что там в романе происходит. И эта пер- вородность чевенгурцев, о которой все тут говорят, точно так же и сейчас существует.

ЛОБАЧЁВА. У нас есть опыт, это случилось ког­да-то с кем-то, и мы заранее знаем, как к этому собы­тию нужно относиться, нас научили.


280



Репетиции спектакля «Чевенгур»


ДОДИН. Это на сцене, в жизни не знаем. Мы не знаем, будут завтра деньги или нет. В жизни людей ведут миллионными колоннами в лагеря уничто­жения, где уже уничтожены миллионы, и никто не знает, что его уничтожат, и не верит, что его уничто­жат. Причём, чем человек старше, тем меньше верит, хотя опыт говорит, что жизнь должна кончиться. Есть прекрасная проза Шамая Голана, где еврейс­кий мальчик - единственный, кто каким-то седьмым чувством чувствует, что плохо то, что их куда-то ве­зут. И он пытается это как-то передать родителям, а родители утешают мальчика, считают, что он кап­ризничает, чего-то не понимает. Ну, ведут куда-то, велели взять вещи. Там замечательно написано1. В какой-то момент мальчик понял, что не может идти туда, куда всех евреев ведут, и он червяком пропол­зает иод сапогом эсэсовца, и единственный из всей семьи спасается. И йотом это всю жизнь его пресле­дует. Так что опытом мы обладаем только на сцене. Да, на сцене у нас опыт большой, а в жизни любое чувство нас подстерегает и сразу выбивает из колеи. Здесь у нас никакого опыта всё равно нет.

ЛОБАНОВА. Но мы же знаем, как вести себя на могиле. Когда умирает кто-нибудь из близких... но Симон не знает, как себя вести. Там написано, что он так растерян... Мы тоже, конечно же, растеряны. Я не к тому, что мы другие, а я к тому, как нам от этого опыта надо уйти, чтобы вернуться к ним. Мне кажется, что они воспринимают жизнь такой, какая она есть.

ТЫЧИНИНА. Когда мой Андрюша в Болгарии заболел, я вела себя абсолютно не адекватно, пото­му что не знала, что делать. Я ходила слушать, ды­шит ли он. Чем помочь, я не знала. Я к тому, что мне просто страшно, что Платонов это всё написал. Эту

дм';Исн(31,о||С, П1. Голана, роман поставлен на Камерной сцене АМДТ-Тсагра Европы в 2001 году.


281



Лев Додин. Путешествие без конца


точность не знаешь, куда положить, как с ней спра­виться.

ЗАВЬЯЛОВ. То, что мы в ситуации Чевенгура, мы об этом говорили. Мы, пробующие воплощать роман на сцене, и есть те самые чевенгурцы. Потому что, как они не знали, что из этого получится, так и мы не знаем.

ДМИТРИЕВ. Мы говорили уже о том, что это в своём роде Книга Бытия, Евангелие - кому что бли­же. Чевенгурцы действительно строят мир. В этом смысле они уподоблены Богу. А мы хотим сочинить из романа театр, и в этом смысле наши действия сов­падают. Хочется вернуться к тому, что подзаголовок этого романа «Путешествие с открытым сердцем», я предложил поверить, что Платонов был влюблён­ным в социализм человеком. Во-первых, чьё сердце открыто, о чьём открытом сердце идёт речь? Я ду­маю, что о сердце Платонова. Он описывает новую Россию и едёт по ней с «открытым сердцем». Разве это не означает, что он её любит? Другое дело, как сложилась его судьба.

КОЛИБЯНОВ. Когда вы читали Платонова, мне показалось, что они хотят любить. И очень хо­рошо расстрел прозвучал, Саша (Завьялов) говорил об этом, не буду повторяться. Мы пробовали и так, и сяк, этот процесс не зафиксирован ни на чём, это вообще такой поиск, познание, как у них, так и у нас, этого материала. Никакие они не дети, которые ни­чего не знают. У них есть свой опыт. Сейчас с нашим опытом это выглядит страшновато, а они ищут, у них этого опыта нет. Впереди ещё война, всё пере­ломалось, революция, новые учения, много чего-то нового, интересного. Если я хочу что-то сделать, я испытываю чувство любви. Вспоминаю лозунг: «Че­рез двадцать лет мы будем жить при коммунизме», - мне казалось, что да, что так и будет. Меня это грело, наверное, это схоже с любовью. Меня тянуло к сказ­


282



Репетиции спектакля «Чевенгур»


ке, к такому чуду, когда все будут равны, когда денег не будет. Они все в процессе познания, и Сербинов тоже. Когда вы читали, я увидел в этом человеке того же чевенгурца. Он тоже любит, тоже хочет что- то понять и остаётся в Чевенгуре.

ЧЕРНЕВИЧ. Тема опыта, вы сказали, что чаще это сценический опыт. Прошка говорит: «Что иму­щество? Ты коммунизм давай». Люди ради любви к человеку, ради того, чтобы сготовить ему суп, сожгли насос, это же вещь парадоксальная. До такой степени обострённая духовность, что, мне кажется, наш опыт этому мешает. Нас родители учили, что есть ценнос­ти, надо всё тащить в дом. Иногда нам это кажется мещанством. Всё-таки там есть обострённая до аб­сурда духовность.

АКИМОВА. Там в начале есть о Захаре Палыче, вы этого не читали, его восторги по поводу маши­ны. Я была в паровозном музее. Я открыла для себя совсем новый мир. Можно любоваться паровозом, это такая красивая вещь. Вообще всё, что делали люди в конце века, это очень красиво, это восхити­тельно, это не сравнить ни с какими идеями, кото­рые люди потом воплощали. Это тоже присутствует в романе.

РАЕВСКИЙ. Тут звучало всё время слово «лю­бовь». Любовь Бога к конкретному человеку, любовь человека к человеку. У Платонова Бог выступает с любовью к каждому персонажу, кто бы он ни был, автор очень подробно описывает биологически до­стоверную жизнь каждого. Мне кажется очень пра­вильной проба, когда старались подробно прожить какие-то вещи. Они казались абсурдными, а вчераш­ний показ - там много есть интересных моментов, но театр другой, другой подход к Платонову. Там были символы и абсурдность, они правильно брали мысль каждой сцены. Мне-то кажется, что Платонову бли­же психологический театр.


283



Лев Додин. Путешествие без конца


ДОДИН. Не понимаю. Просто не понимаю, о чём сейчас речь, потому что редко вижу психологичес­кий театр, поэтому трудно понять, о чём речь, чес­тно говоря. Сразу вспоминаю артиста, который мне говорил, что не может прыгнуть в окно, потому что привык воплощать жизнь человеческого духа. Это было лет двадцать пять тому назад.

КОЛИБЯНОВ. Читал роман Валерий Никола­евич (Галендеев), я хохотал тогда, и все хохотали. Было интересно, но после каждой фразы почему- то хохотали. Сейчас, когда вы читали, лично у меня была улыбка, но не смех. Расстрел почему-то запал в душу и вся московская история.

ДОДИН. У меня голос не как у Валерия Никола­евича.

КОЛИБЯНОВ. Видимо, такое произведение.

ДОЛИ Н. Конечно, я же что-то хотел протрансли- ровать. (Бехтереву.) Серёженька, у вас что-то есть? Вчера вы посмотрели пробу.

БЕХТЕРЕВ. Мы привыкаем к чтению слов. Очень правильно, что мы возвращаемся к таким опытам, чтобы заново всё услышать. Главное, что мучает нас, меня, это то, что нас двигает, что нас должно двигать сегодня в этой истории. В «Бесах» долго не пони­мали, что это просто свора ублюдков, способных на всё. Мне понравилось, что вы вчера начали читать с истории Сербинова. Я сразу задаю сам себе вопрос: способен ли я любить, способен ли я полюбить че­ловека, ударив его железной трубой, обнять его тут же, увидев его глаза? - Способен. Способен ли я на кладбище пить? Мы не знаем, как вести себя на кладбище. Мы спокойно всё можем делать на клад­бище. И я не хочу говорить, что мы лишены сегодня чего-то важного, человеческого. Почему нас всех тя­нет в этот Чевенгур? Сербинов, написавший доста­точно жёстокое письмо о том, что здесь* происходит бессмыслица, остаётся здесь, и почему мы начинаем


284



Репетиции спектакля «Чевенгур»


со смерти отца, и почему мы радуемся за этих лю­дей, которые в результате пришли к тому, к чему их склонял Дванов? Потому что они не увидят того, к чему пришли мы сейчас. Они счастливые люди. Мы относимся к ним не так: наконец-то убили убийц, сволочей, гадов, какие-то лёгкие о них слёзы. Мне не хочется объединяться, любить. Понял, что ещё что- то осталось, чего мы не ощутили в Платонове.

НИКОЛАЕВ. Интересно слушать, что говорят, потому что самому еще не войти во все это. Корот­ко. Мне кажется, это ад и рай. Это какое-то соедине­ние. Когда я прочёл роман, два дня назад, я сказал, что это ад. Это невозможно. Умом я понимаю, что это рай. Есть соединение где-то. Может быть, пото­му, что это всё Россия, и мы не так далеко ушли от всего этого. История наша отзывается в нас, и это, может быть, мешает нам понять простую вещь, что коммунизм... мы его идеологически понимаем. Мо­жет быть, по какой-то другой причине. Но всё идёт на соединении этого рая и ада. Как это сделать? Не­вероятно сложно, мне кажется. Я слышу такое ко­личество разных мнений. Многие говорят, что нет негативного отношения к персонажам, потому что тут есть Дон Кихот и Санчо Пансо, и «Илиада», и Евангелие, и Библия, и всё вместе, но, тем не ме­нее, это ни то, ни другое, ни третье. Как эту энергию из романа достать, непонятно. Я думаю ещё о том, почему вы именно так выстроили порядок чтения. Вы сказали, что это может быть случайно. Всё-таки думаю, что это не случайно, но я пока ещё не нашёл на это ответа, потому что, наверное, эта последова­тельность влияет на восприятие целого... Всё-таки финал - это красиво.

КУРЫШЕВ. Больно за этих людей и очень уз­наваемо. С другой стороны, Платонов так чистил эти чувства и раскрыл это всё, просто разрыл, что, слушая, всё понимаешь, но слёзы наворачиваются.


285



Лев Додин. Путешествие без конца


А выйти на сцену и сыграть всё это - совсем другое дело. И даже если в книге есть какие-то моменты, ко­торые и у тебя были в жизни, это ещё не значит, что мы сможем это сыграть.

ДОДИН. Должны.

КУРЫШЕВ. Мне кажется, что там о каком-то страшном одиночестве и о желании к кому-то при­тянуться, приблизиться, обняться, а уж это друг твой или жена или несколько человек, которые там в сте­пи сидят, - в романе есть и то, и другое.

ДОДИНА.1 Мы пытаемся понять, что за люди че- венгурцы и что их связывает с нашим временем. Нас держит наша сегодняшняя система координат, что во главе угла стоит жизнь человеческая, и это самое ценное. А для них, мне кажется, важна более глубин­ная вещь, что самое ценное это счастье. И на пути к счастью просто грех не разрушить препятствие, даже убийство менее плохая вещь, чем достижение счас­тья. Когда сейчас с экранов телевизора обещают, что сменится власть, и все будут счастливы, есть люди, которые идут за такими пророками, потому что стремление к счастью не стало сейчас слабее, чем в те времена, когда писал Платонов.

ДОДИН. Я прерываю обсуждение, потому что, во-первых, вы так много уже сказали, во-вторых, я боюсь немножко заговорить, потому что какие-то чувства возникают, когда мы слушаем роман. А когда начинаем говорить, поневоле всё больше становимся артистами, и думаем уже о том, как сыграть, что сыг­рать. Я всегда ужасно боюсь этого, особенно в первых разговорах. Тем не менее, в сегодняшнем разговоре прозвучал целый ряд мыслей, чувств очень важных. Мне кажется странным само деление на психологи­ческий и не психологический театр, я думаю, что это ни к чему сегодня, пойди добейся психологического театра хоть в каком-нибудь шажке. Много доброго


1 Д.Д. Долина.


286



Репетиции спектакля «Чевенгур»


говорилось о предыдущих пробах, очень много, на мой взгляд, доброго и важного прочувствовано во вчерашней пробе. Другое дело, что это эскиз того, что ещё совсем не наш спектакль и даже не часть его, но целый ряд важных и чистых моментов было опробо­вано. Очень много я слышал хороших нот, я их пом­ню. Вчера было очень много свежего. Язык - вещь, о которой мы пока говорить не будем, хотя, я думаю, в ближайшее время мы доведём макет, он достаточ­но неожиданный и диктующий какой-то театраль­ный язык. Язык, который, с одной стороны, нам надо изобрести, с другой стороны, чтобы он выражал то, что мы хотим, чтобы он выражал. С третьей стороны, чтобы он был так же естественен, как язык Платоно­ва. Это не язык «Бесов», не язык «Братьев», не язык ещё чего-то знакомого, хотя, может быть, всё вместе. Я не знаю ещё. Мы сейчас так погружены, это, на­верное, естественно, в то, что этот Чевенгур где-то в России, хотя в России нет такого города, а Чевенгур ведь происходит постоянно и во все времена. Мы, судя со стороны, судим об этом как о каком-то по­нятии иногда отрицательном, иногда странном, а из­нутри, я убежден, окажись мы внутри, мы многое бы услышали совсем по-другому. В какой-то мере сам наш театр тоже своего рода Чевенгур, недаром его многие не понимают, не принимают, он раздражает, как любая попытка уйти от предуготовленного хода вещей. А что такое творчество? А что такое театр? А что такое искусство в серьёзном смысле слова? Это попытка уйти от предуготовленного хода вещей, спастись от одиночества, которое всех нас окружа­ет, спастись от законченности истории. Не только истории в каком-то великом смысле, но и собствен­ной истории. Там есть замечательный момент, когда Саша, оказавшись на печи у Сони, случайно, чудом, по логике другой какой-то книжки, почти Божьим промыслом, оказавшись, наконец, около неё, вдруг


287



Лев Додин. Путешествие без конца


посреди ночи вскакивает от обуявшего его ужаса и раненый, голый бежит в степь. Я долго не понимал, что это такое. Опять перечитываю, ну, знаете, как-то странно. А потом так пронзительно понял, что Саша вдруг почувствовал, что всё, история его закончи­лась. Он пришёл к тому, что называется «человечес­кое счастье». Теперь можно соединиться с любимым, и это финал его истории. Он подсознательно бежит от этого, потому что не хочет заканчивать свою ис­торию, правильно это или неправильно, это вопрос совсем другой, вопрос только в том, что это вечная проблема. У одних это проявляется более банально - в количестве увлечений. У других ещё как-то, у тре­тьих, что увлечений этих нет, а есть одно, и это одно становится целой жизнью. А у кого-то есть побег в ночь. Саша ведь, оказывается, любит Соню. И я не зря, хотя и полусознательно, но не совсем случайно вчера начал читать с истории в Москве, во-первых, потому что, мне кажется, эта история нами меньше тронута и, во всяком случае, не тронута так, как она описана у Платонова. Во-вторых, будучи далёкой от Чевенгура, передает очень многие коренные че- венгурские ощущения. Это, прежде всего, история любви, потому что всё равно пьесы без любви не бы­вает. И она есть, эта история любви. И не случайно незадолго до конца романа возникает замечательный разговор в ночи Сербинова с Сашей с этой последней папироской из московского запаса. Саша, вспоминая Соню, вдруг понимает, что он её любит, по-прежнему тянет его к Соне, и в то же время он понимает, что, если бы это закончилось так, как там, на печи, то всё бы кончилось, и это его ужасает, потому что хочет­ся чего-то не просто большего, хочется всей полно­ты жизни. Почему это книга жизни? Я думаю, Дина (Додина) отчасти наивно, но верно сформулировала. Хочется такой полноты счастья, в которую входят и справедливость, и честность, и устройство другого, и


288



Репетиции спектакля «Чевенгур»


устройство себя. И это всё коренные свойства чело­века. И я думаю, в этом смысле Платонов действи­тельно очень мощно вписывается в ряд великих имен русской литературы. И эти извечные чувства снова и снова что-то творят. Творит, конечно, любовь, и сегодня это прозвучало. Это прозвучало у многих. Я с ними очень согласен, я думаю, действительно лю­бовь и только любовь. Другое дело, что любовь, здесь я согласен с Игорем (Черпевичем), может заставлять быть активным, любовь - совсем не значит петь не­жные песни. Электру любовь заставляет вложить то­пор в руки Ореста, чтобы он убил мать, но ею движет любовь, любовь к своему отцу и невозможность про­стить материнскую измену любви к нему, хотя она преодолевает собствен ну ю л юбовь к матери. Недаром в опере Штрауса, я думаю, это мощное его открытие, полные ненависти тексты положены на самую краси­вую музыку. Я видел много спектаклей, где эти текс­ты вразрез с музыкой с ненавистью и поются. Самое трудное - услышать подлинные ценности. Что же для этих людей, так увиденных Платоновым, являет­ся настоящими ценностями, и как они ими движут? В этом смысле история «Чевенгура» не только веч­ная, но и более чем современная. Это не значит, что, думая о пространственном решении, надо в средневе­ковье окунуться. В какой-то мере Соня и Сербинов могут встречаться на берегах Москвы-реки точно так же, как на берегу реки Гудзон. Люди ищут забвения и счастья везде, недаром был такой дом в США, где какая-то секта организовала свою жизнь, и их рас­стреляли, а дом сожгли, потому что всё это наруша­ло американские законы. Это было совсем недавно, и я думаю, это тоже был такой Чевенгур. В отместку за это молодой парень взорвал торговый центр. Если мы хотим постичь это изнутри, то мы должны по­нять: это история о бесконечности, необходимости и трагичности творческого дара человека.


289



Лев Додин. Путешествие без конца


Во вчерашнем варианте мне не всё было близко в пробе ухода рыбака на дно озера Мутево, но какие- то секунды мне показались вдруг имеющими резон, потому что они были не грустными. Это не было пе­чальное самоубийство. Человеком движет какой-то азарт... Как движет азарт дирижером, я вчера расска­зывал о репетиции Георга Шолти, который бегал по оркестру и орал, и кричал, ломал палочку, отшвыри­вал ее, ему приносили другую, бежал с этой палкой к виолончелисту и хотел его бить. Виолончелист очень аккуратный немецкий человек, это оркестр Аббадо, они там все профессора. Виолончелист делал вид, что прикрывается от удара дирижера, в уверенности, что тот, конечно, не ударит, а тот этой палкой и ударил. Не принято сейчас так репетировать, сейчас уже так не репетируют. Отведено определенное количество времени. К Шолти несколько раз подходили и го­ворили, что время уже закончилось, а он продолжал кричать. А эти, которые, репетируя с Аббадо, при­выкли к тому, что, как только время заканчивается, они в одну секунду встают и уходят, сидели и, остри­ли, дескать, ну сумасшедший, приходится сидеть, но всё-таки сидели и выслушивали, как он кричит, бега­ет, добивается от них того звучания, которого хочет. Я думаю, что это вполне сродни страсти Чепурного, страсти Дванова и страсти Копёнкина, и той любви, которая ими движет и всё совершает. Кто-то сказал, что, может быть, единственное зло, которое есть на свете, это любовь. Это довольно страшно звучит, но, тем не менее, - и лучшее, и страшное совершается от неё. Я согласен с тем, что говорил Олег (Дмитри­ев). Мы привыкли в театре, ну, и вообще артист, как всякий нормальный человек, привык знать, что это со знаком плюс, а это - со знаком минус. А в жиз­ни, в том-то и дело, смотришь, чёрт знает, особенно, когда смотришь со стороны, кажется, - гады, какие они наглые, а у них чистые глаза. Я думаю, это как-то


290



Репетиции спектакля «Чевенгур»


вами услышано, как и мера человеческой заброшен­ности, человеческого одиночества. Я начал читать со сцены Сербинова и Сони, - а рядом с этим пот­ребность вселенского счастья. Вот такое огромное расстояние. И преодолеть его - вечная потребность. Для нас самих важно попытаться понять эту механи­ку, которая снова и снова заставляет рождаться ве­ликим надеждам, великим иллюзиям, чего-то хотеть, что-то свершать. С одной стороны, эта потребность рождает великое, а с другой стороны, - ужасное. С одной стороны, рождает открытия и новую музыку, а с другой стороны, - Освенцим и ГУЛАГ. Всё, как ни странно, одного корня, вот в чём ужас, трагедия и мощь Платонова.

Что же всё говорить себе о том, как это трудно. Трудно, так трудно. Мне кажется, что надо говорит наоборот, что всё это легко, естественно, это я понял, это я на раз сыграю. Ну, на раз не получится, так на два, на три. Есть огромная наивность в этом авторе. Наивность высокая, которую нельзя заменять глубо­комыслием и тяжеловесностью. Тяжеловес, даже по­литический, не годится. Это лёгкая история о совсем нелёгких вещах.

КТО-ТО. И не очень громкая.

ДОДИН. Да, не очень громкая. Хотя, если гово­рю, что не громкая, это не значит, что печальная, что скучная, что нудная, что надо шептать. Надо при­слушаться к себе и ровно столько затратить энергии. Как Коля (Лавров), пробуя в «Вязах» Кэббота, бла­годаря тому, что отступать некуда, не до философс­твования, попытался прислушаться к себе. Если мы начнём понимать, что ещё можно так, можно эдак, ну, ещё мобилизуемся и как-то попробуем, то ниче­го не получится, потому что мы истратим какую-то чистую кровь, которую потом сымитировать уже очень трудно. Поэтому пробуем и пробуем, почти читаем роман с начала. Я же знаю слова, вот и го­


291



Лев Додин. Путешествие без конца


ворю их, а что же получится? Надо посмотреть. Вот услышал кто-то чтение, ему показалось, что это не лишено смысла, вот и попробую. Сначала прочитаю, потом сидя сыграю, стоя сыграю, ну, может, оно и не так мало. Что-то придумается. Вот у Иры (Тычипи- ной) есть этот опыт, у Тани (Шестаковой) есть этот опыт, у Наташи (Акимовой) есть этот опыт. Давайте попробуем им обменяться. Какой-то опыт подой­дёт, какой-то не подойдёт, ничего страшного в этом нет. Мы для этого и собрались, чтобы попытаться и попробовать. Я не случайно не опубликовываю рас­пределение ролей, не потому что не хочу, а потому что его и нет. Это произведение, в котором кого-то легко представить на таком-то месте, а кого-то пред­ставляешь себе и на таком, и на другом, и на этаком. Думаешь, кто его знает, на каком месте он или она окажется естественнее всего, высказаннее всего, со­ответственнее всем остальным. Поэтому мы будем пробовать буквально с завтрашнего дня, начнём с проб самостоятельных, именно самостоятельных, не с ассистентами режиссёров, а актёрские заявки. Попрошу тех-то и тех-то: попробуйте это, остальные попробуйте то, что хочется, если есть возможность. А через два дня, посмотрев пробу, могу сказать: а те­перь ты попробуй это, а ты попробуй то, а остальные попробуйте то, что хочется, или посидите, подожди­те, посмотрите. Потому что сразу сорок человек ор­ганизовать не получится.

Какие-то эпизоды попробуем прочитать и пройти вместе. Понятно, что я пытаюсь изложить? Всё это надо довольно интенсивно совершать, потому что времени мало, и потому что я боюсь, что любая рас­тяжка сразу нас утяжелит и лишит первых ощуще­ний, которые очень важны. Я сейчас ничего, как вы заметили, не говорю о композиции, не потому, что не знаю, какая она. Какие-то представления у меня на этот счёт есть, они отчасти включают предыдущие


292



Репетиции спектакля «Чевенгур»


опыты. Но сначала я хотел бы, чтобы мы ряд вещей попробовали максимально по Платонову. Скажем, мы будем пробовать сцену Сербинова и Сони, не важно, войдет она, в конце концов, в спектакль, или нет, но хотелось бы. Я предложу попробовать двум- трём парам буквально по роману. Встречу Сербинова и Сони можно сплотить в два эпизода, которые будут происходить в комнате или в каком-то другом месте. Потом пойдём дальше, тот, кто пробовал Соню, поп­робует другое, а кто-то ещё попробует Соню, потом ещё попробуем и ещё, так постепенно, постепенно, с одной стороны, мы попробуем целый ряд эпизодов и представим немножко себе картину в целом. В то же время немножко разберемся друг в друге и в компа­нии, потому что ведь ещё важно не только, кто вооб­ще может кого-то играть, а кто кого может играть в той компании, которая будет складываться. Во вся­ком случае, те, кто в театре, давно понимают, что это довольно важная вещь - соотношение. Поэтому всё надо поглядеть.

Другое дело, что делать и глядеть мы будем очень быстро, и я хотел бы вас всячески зарядить энергией, чтобы, не торопясь, поспешать. Или используя моё любимое воспоминание, обслуживать быстро, но не торопясь. Я бы сказал, не торопясь, но быстро, пото­му что к концу сентября, к началу сезона мы должны как-то разобраться и друг в друге и в общем плане. Если мы с этим справимся, несмотря на все слож­ности, которые меня и всех нас будут отвлекать, то мы проживём этот месяц не зря. Вот вчера Серёжа (Бехтерев) сказал мне: «Надо к февралю успеть». Так директивно. Я готов эту директиву попытаться выполнить. Попробуем. Я ещё раз хотел бы подчер­кнуть, что мне очень иравилась в пробах, в одних и Других, лёгкость вхождения. Вчера я увидел целый ряд новых ребят, которые раньше не пробовали к «Чевенгуру» прикасаться: Машу (Лобачёву), кото­


293



Лев Додин. Путешествие без конца


рая очень не без смысла пробовала, и Игоря (Нико­лаева), который просто очень неплохо попробовал. Мне понравился Серёжа (Курышев), только я костю­ма не понял. Понял безумие этих людей, которые до того устали, что уже не ходят, а катятся. Конечно, тут энергия, о которой Игорь ( Черневич) говорил, её ни­куда не спрячешь, потому что какой уж тут шепоток, если ты катишься, вместо того, чтобы ходить. Мне нравится ваша готовность на пробу и ваша энергия. Я очень хотел бы, чтобы мои просьбы, с одной сто­роны, воспринимались полноценно, полновесно, и люди входили бы, пробовали. С другой стороны, не бились бы о заклад, потому что я только попробовал, а меня уже на другое перебрасывают, значит, у меня что-то не вышло. Одна энергия обязательно перей­дёт в другую, одна проба скажется на другой. И те, кого я сегодня не попрошу пробовать, не ставьте чёр­ный крест в своём календаре, потому что попрошу попробовать завтра, послезавтра. Другое дело, потом могу сказать: «Лучше бы ты, друг, не пробовал», - но, как известно, я давно уже этого не говорю. Если это как-то понятно, предлагаю попробовать к следу­ющему разу два больших эпизода. Когда я говорю «эпизода», я сам себя всё время одёргиваю, потому что, в принципе, в той истории, которая мнится, не должно быть эпизодов. Что отчасти было верно во вчерашних пробах, при том, что это немного другой принцип, он цитатный, а мы будем стараться всё- таки не цитатным способом действовать... Если бы театр был идеальным, а я идеальным режиссёром, то я бы ещё раза три всё прочитал и сказал: «А теперь всё сыграем».

И всё-таки я попробовал бы - историю Сербино- ва, Сони и Саши Дванова. Я присоединяю Дванова, независимо оттого, появляется он там или нет, но он в этой истории присутствует. Это не сцена двух артистов, третий всё равно есть, даже если там не


294



Репетиции спектакля «Чевенгур»


играет, потому что всё равно история Сербинова собственно и есть история Дванова, Софьи и Сер­бинова. Так даже правильнее говорить. Конечно, самый главный из персонажей этой истории - Два- нов, который испытывает эту жизнь на вкус и на- ощупь, проживает её, испытывая. И в этом смысле его смерть тоже не просто самоубийство, а в какой- то мере тот самый вечер, который пришёл. Всё, что можно было испытать, он испытывал. И вторая ис­тория, скажем так, с прихода Дванова в Чевенгур и примерно до отправки Прохора за женщинами. Если вы успеете дальше пойти и включить даль­ше всё, что касается ожидания женщин и истории с Яковом Титычем, пожалуйста. Если не успеете, то хотя бы эту историю, чтобы в следующий раз вернуться немного вспять и обратиться к истории с женщиной1 и так далее, потому что, я думаю, она тоже одна из важных очень, но, может быть, к ней стоит подойти уже чуть-чуть друг к другу прите­ревшись. Хотя многие уже друг с другом потёрлись. Вот такое предложение. Если это как-то понятно, если при этом кто-то успеет попробовать ещё что- то, например, линию Клавдюши, очень хорошо. Не успеется, значит, не успеется. Кто-то из не назван­ных мной попробует что-то, что будут пробовать другие, - пожалуйста. Если не успеется в один день посмотреть, посмотрю в следующий, во всяком слу­чае, ко всему постараюсь быть любопытным. Затем мы встретимся, посмотрим, обсудим, уточним, мо­жет быть, порепетируем даже, почитаем ещё какой- то кусок, перемешаемся, переменимся, опять пой­дём дальше. Вот план действий. Я пока не называю никаких фамилий, говорю вообще. Это понятно? Как только я назову фамилии, так станет всё по­нятно тем, кого я назову, и перестанет интересовать всех остальных...


1 Женщина с мертвым ребёнком.


295



Лев Додин. Путешествие без конца


Значит, давайте попробуем. Соня и Сербинов: На­таша Акимова и Олег Гаянов; Танюша Шестакова и Лёша Зубарев; Ира Тычинина и Игорь Николаев, - скажем, такая компания. Уже часов на шесть есть чего посмотреть, хотя, если всё уложится в полчаса или пятнадцать минут, то будет идеально. Теперь то, что‘касается прихода Дванова в Чевенгур. Моё предложение: Чепурный - Серёжа Бехтерев, Саша Дванов - Олег Дмитриев; Проша Дванов - Володя Селезнёв; Копёнкин - Серёжа Курышев; Яков Ти- тыч - Николай Григорьевич Лавров; Гопнер - Пётр Семак; Пиюся - Игорь Черневич; Кирей - Саша Завьялов; Юшка - Виталий Пичик; Корчук - Лёня Алимов и Жеев - Феликс Петрович Раевский. Мне кажется, что лучше пока компанию не расширять, отчасти это уже ваша компания. Потом мы её ещё чуточку увеличим.

ЗАВЬЯЛОВ. «Прочими» увеличите.

ДОДИН. Я думаю, что потом нам не нужно бу­дет делить большевиков и прочих, но саму компа­нию чевенгурцев мы ещё, может быть, увеличим, но сейчас нас и так слишком много. Кто-то остаёт­ся сейчас без проб. Я мог бы сказать: «А ты сейчас следи за этим», но я не хочу, потому что в следу­ющий раз кто-то другой окажется Гопнер, другой окажется Сербинов, другая Соня. Я ещё раз пов­торяю то, что уже сказал, но это кажется важным. Если успеется линия Клавдюши, тот же Володя (Селезнёв) с Наташей (Калининой) могут попробо­вать, то хорошо. Вот такие предложения. Все де­лают сами артисты. Я уговариваю вас не тратить время на убеждения друг друга, а лучше спокойно прислушаться к себе и сообразить. Я думаю, что на это нужно минимум - два, максимум - три дня. Мы должны встретиться тридцатого или тридцать первого, говорите сами.

ГОЛОСА. Тридцатого.


296



Репетиции спектакля «Чевенгур»


ДОДИН. Хорошо. Просьба к Ольге Павловне1 и Наталье Анатольевне помочь с распределением «жил­площади»2, потому что её у нас может не хватать.

КОЛОТОВА. Малая сцена есть ещё. Всё распре­деляется.

ДОДИН. Есть ещё, если кто-то одновременно из пар пробует, гримёрная, где можно сидеть и разби­раться, прежде чем выйти и что-то попробовать.

ЗАВЬЯЛОВ. Всё, что вы будете смотреть, здесь будет проходить?

ДОДИН. Здесь. Здесь всё-таки воздушнее, не в художественном смысле, но...

ЗАВЬЯЛОВ. Знать, где генеральную репетицию устраивать.

ДОДИН. Не надо генеральной репетиции. Мы сговорились?

ГОЛОСА. Да.

ДОДИН. Я не могу сказать, что мы стартуем, по­тому что мы уже стартовали. Третий раз старт взяли. Я буду здесь, в основном в театре, если есть какие-то вопросы, спрашивайте.

31 августа 1998 года

Проба.

Яков Титпыч - Лавров, Копёнкин - Курышев, Гоп- нер - Семак, Двапов - Дмитриев, ЧепурныйБех­терев, Пиюся - Черневич, КирейЗавьялов, Жеев - Раевский, женщина - Семёнова, Алимов; чевенгурцы и приход Дванова в Чевенгур. (Очень хорошая проба с текстом, который частично вошёл в спектакль.)

Проба. Проша и Дванов, Проша - Селезнёв.

Проба. Сербинов, Соня и Дванов. СербиновНико­лаев, Соня - Тынинина, Дванов - Николаев. (Частично текст диалога Сони и Дванова вошёл в спектакль.)


' Помощник режиссёра О.П. Дазиденко.


2 Репетиционных помещений.


297



Лев Додин. Путешествие без конца


Проба. Сербинов и Соня. Сербинов - Зубарев, Соня - Шестакова. (Интересная проба, послужив­шая основой этой сцены в спектакле.)

После перерыва.

ДОДИН. Ещё раз большое спасибо за пробы. Есть какие-то впечатления, которыми хочется поделиться по существу того, о чём мы пытались говорить, что пытались услышать, читая? Что кажется близким?

ДМИТРИЕВ. Очень хорошо, что мы начали этот этап. Я встретился с теми, с кем раньше не встре­чался, и было очень интересно разбираться. Очень взаимно заинтересованно всё это происходило и так, как хотелось это себе представлять. Легко было сговориться.

НИКИФОРОВА. Когда вы читали, я думала, как можно передать не диалог, а внутренний текст чело­века, который думает, допустим, внести в свой спи­сок, что женщины ему больше не надо, мне это таким трудным казалось, а сегодня я вдруг это увидела во взаимоотношениях Татьяны Борисовны и Алёши. Там был настоящий процесс по большому счёту, и мне это было очень дорого, потому что это самое цен­ное.

ДМИТРИЕВ. Очень интересно было обнару­жить, что при всей сложносочиненности текста, пре­жде всего пробы «Соня и Сербинов» у Татьяны Бо­рисовны и Алексея Николаевича очень ясные. Воз­никали внятные человеческие связи, и даже тексты, перенесённые из авторской речи в прямую, были погружены в какие-то человеческие связи, отноше­ния, иногда даже довольно тонкие, которые не вдруг возникают. И тогда всё становится на свои места, и текст уже не кажется сложным, вычурным. Очень мне понравился сам отбор текста. Было взято не всё, но я понял, почему именно это было взято, было ка- кое-то серьёзное человеческое высказывание.


298



Репетиции спектакля «Чевенгур»


ДОДИН. Мне тоже кажется, что мы начали под­робный заход. Большинство, особенно те, кто так или иначе в этом крутился, к пробе подготовлены, что, собственно, и было задачей всех предыдущих этапов: как-то набрать такое понимание, этакое, что­бы потом попадать как можно ближе к единственно правильному. Так просто в это не влетишь, эту ин­тонацию не услышишь. Я волновался, потому что для меня это была проверка и того, как услышали все наши разговоры, чтение, и того, насколько не зря всё предыдущее. Вижу, что не зря. Много всего рядом лежащего. В рядом лежащего автора, в рядом лежащий смысл, в рядом лежащую психологическую субстан­цию. Это смотреть тоже не безынтересно, но это было уже про что-то другое, и уже одно с другим, боюсь, не свяжется.

Мы постепенно максимальное количество лю­дей, включая даже самых юных наших стажёров, привлечём к работе. Дадим всем возможность поп­робовать, но во всё это надо втянуться, начитаться, наслушаться, чтобы освободиться от каких-то на­слоений и прийти к просто, прозрачно и чисто теку­щей жизни. Как тот самый ручей, водопад или речка, куда Чепурный бегает купаться, течёт и эта жизнь в Чевенгуре. Кто-то говорил в прошлый раз, что здесь почти нет вторых планов, все искренни, никто ниче­го не скрывает, никто никого не обманывает. Никто ни над чем не иронизирует. Это другая литература, мы сегодня вспомнили с Валерием Николаевичем (Галендеевым) о японской поэзии, где в чистом виде течёт жизнь идеи, жизнь души, как говорит Чепур­ный. Мне понравилось, что вы сейчас не озабочены излишними подробностями быта. Они ведь живут достаточно безбытно, ну купаются, спят, нужно что- нибудь пожевать - пожуют... Что-то другое важно. В этом смысле весь эпизод, как мы и договаривались, достаточно верно развивается. Сейчас не хочу ого­


299



Лев Додин. Путешествие без конца


варивать какие-то композиционные моменты. Мо­жет какой-то диалог быть, может и не быть. Может что-то сократиться. Может быть, нужно про звезду, а, может, и не влезет уже про звезду. Это сейчас не принципиально для нас. Для нас важно набрать и прожить кусок жизни, который может называться «Чевенгуром», а дальше уже посмотрим, что можно ещё сплотнить, что обязательно, что тут выгоднее и так далее. Может быть, лучше говорить про Чепур- ного, глядя на Чепурного, может быть, а может быть, и нет... Сейчас я бы не бился о заклад... Сейчас самое главное, что сами эти мысли логичны, естественны, я их могу слушать, они - часть какой-то жизни... При­дёт момент, когда мы будем развиваться и соберём какой-то блок, соберём все блоки, посмотрим макет, пространство, в нём тоже надо разбираться...

Сегодня, мне кажется, важен сам процесс жизни, компании, которая сейчас в основном слушала друг друга и почти во всех своих составляющих убежда­ла. Я боюсь перехваливать, потому что это опасно. Правильно включился в пробу Серёжа, Сергей Ста­ниславович Бехтерев, вместил в нее всё, что копил, только теперь не растерять бы. Я в этого Чепурного верю, в этого Чепурного в этой компании, и правиль­ное соотношение с другими возникает, что, конечно, очень важно. Были какие-то смелые вещи. Мы долго сомневались, можно ли купаться, а он вдруг побежал купаться, и вопрос исчерпан. Другое дело, за сце­ной мы будем купаться или на сцене, один раз или не один - это другой вопрос. Может быть, вдвоём кто-то купается, втроём. Важно, что вообще жить хо­чется. В прошлый раз Игорь Черневич говорил, что если играть серьёзно и чисто, то получается зануд­но, грубо говоря. Мне кажется, что этой занудности в основном нет. Тот же Игорь (Николаев) пробовал очень осмысленно, внутренне энергично и вполне радостно даже... И тосковать, и искать, чем занять­


300



Репетиции спектакля «Чевенгур»


ся, можно радостно. Так же, как Феликс (Раевский) спрашивал про звезду. Хотя была нота, когда вдруг в самом начале театр рявкнул не психологический. Я шучу. В детстве я тоже много лет спрашивал про звезду, мне объясняли каждый раз по-разному, я каждый раз забывал, спрашивал снова, понимаете? Мне на разных этапах детства все что-то объясня­ли, сейчас я уже забыл, что именно. Сейчас уже не помню ни одного объяснения, кроме того, которое у Платонова. Сейчас не хвалю и не ругаю, просто мы пытаемся поймать кота за хвост... То, что мы называ­ем «природа чувств»... это всё-таки сама субстанция существования человеческого. Поэт пишет; пишет, как дышит. Правильно задышать, не в смысле гром­кости, а в смысле субстанции, это очень непросто, здесь не в старательности дело, айв настроенности, и в сегодняшнем самочувствии, и в том, что читали и так далее. Мне кажется, что правильно продолжил опыт Олег (Дмитриев). Я боялся этого перехода от такого немножко формального, чуть хулиганствую­щего решения к более серьёзному. Мне кажется, это было правильно. Там есть какие-то частности, что о них говорить, лучше немножко объять масштаб, тог­да в нём будет легче расположиться, распорядить­ся, понять, что важно, что не важно. Мне кажется, что Серёжа Курышев очень верно пробует. Он не просто продолжил прежнее, а привнёс новое дыха­ние, качество, поняв, что он и всадник, и лошадь1... И это всё наивные вещи, которые вдруг... Понимае­те, можно годами думать, как «Пролетарскую силу» сыграть, самое главное в сути, что-то от коня есть в персонаже, в человеке. Может, эта тема ещё дозву- чит - такой человеческий характер. Это не проходит не замеченным не только для тех, кто читал роман, но и для тех, кто просто внимательно смотрел про­


1 С. Курышев совместил в своих пробах Копенкина и его коня Про­летарскую силу.


301



Лев Додин. Путешествие без конца


бу. Саша (Завьялов) не бессмысленно продолжает пробовать. Хотя мы говорим, что это вроде всё та­кое бесплотное, но речь не идёт о том, что не должно быть никакой плоти ни у кого. Дело действительно в духовной субстанции и в слухе, который разбере­дит чувство. Не знаю, понятно ли я говорю, но ду­маю, что понятно. Лёня (Алимов), мне кажется, се­годня серьёзнее пробовал, меня смутила привычная эстрадность, которая чуть-чуть укореняется. Нико­лаю Григорьевичу (Лаврову) мешает отягощенность разными пробами в этой истории, поэтому, навер­ное, ему надо немножко со стороны посмотреть. В принципе это замечательный, не хочется говорить «характер» - человек, Яков Титыч. Оказалось что- то сродни Пиюсе в очень неплохой пробе у Игоря (Черневича), был конкретен. Сегодня в Якове Ти- тыче, мне кажется, Коля побоялся что-то новое поп­робовать. (Слабым голосом, изображая Якова Титы- ча.) Он болен ветрами и потоками, то есть его душа насквозь продуваема, сюда входит, оттуда выходит. Так же и песня, если он поёт, она живёт посредс­твом таракана, и он всё делает, чтобы люди были хоть какие-нибудь родственники. И он всё ходил и представлял, что у него есть какой-то родственник. Это совсем, грубо говоря, не постаревший Михаил Пряслин. Это скорее... боюсь даже сказать... несосто- явшийся король Лир... (Поёт за Лира, Лаврову.) Я сейчас подсказываю не ноту, мне кажется, она у вас должна быть, понимаете? Всё сегодня вы нормально пробовали, но немножко приспускали историю и её отрезвляли, а Яков Титыч её закручивает... закручи­вает всё время дальше в неразрешимость человечес­кого бытия. (Тонким, высоким голосом.) Да, он может прийти и сказать, что гречихи хотят люди. Тем более это ему ценно, потому что его желудок уже гречихи не держит, это чисто философский вопрос, опять только вопрос товарищества. (За Якова Титыча.) Я,


302



Репетиции спектакля «Чевенгур»


пожалуй, пойду и вынесу кузню, я когда-то был куз­нецом... Опять, то, что он был когда-то кузнецом... это было давно, сейчас я даже не знаю, поднимет ли он молот, не даром он засмотрелся на наковальню. Не только в силу того, что там лежало яйцо, которое потом Завьялов съел, но и потому, что надо подни­мать молот, а со спектральными потоками вышли силы, понимаете, молот - это другая жизнь, смотреть на таракана, оказывается, в тысячу раз интереснее, чем бить молотом по наковальне. (За Якова Титыча, обращаясь к Семаку.) Ты зря смеёшься, таракан рас­падётся, я хожу и смотрю, вся жизнь состоит из того, что распалось. Не знаешь, то ли это тараканья лапка, то ли это лапка какого-нибудь праведника... (Лавро­ву..) И видишь, я не в красивом монологе нахожусь, а в естественном общении. Это всё обмен мыслями, он не параллельно происходит, а цепляется, возникает, связывается. Это, может быть, оттого, что нагрянуло, большие куски текста, они ещё не переварены. Иног­да в коротких репликах легче, там всё-таки можно растянуть и дать возможность родиться и видени­ям и всему остальному. А как только большой кусок текста начинается, так надо его уложить, чтобы весь сказать, потому что, во-первых, что-то забудешь, во- вторых, время идёт. А на самом деле, быстрее нужно­го не проскочишь, и те дороги, которые надо пройти, всё равно придётся пройти... (Лаврову.') В начале пел песню по-крестьянски нормально, потом запел по- другому, вдруг почти еврейская стала песня, вдруг другое стало важно. Потом занялся конкретными связями... Что-то похожее, мне кажется, у Володи Селезнёва случилось в длинном разговоре Проши с Сашей Двановым, диалог большой, немножко стал торопиться. А как только торопишься, так сразу вперёд вылезает отрицательность мысли, как будто Прошка обмануть кого-то хочет, а до этого чем-то серьёзно занимался. Реакцию Проши на Копёнкина


303



Лев Додин. Путешествие без конца


я понимаю. А с Сашей, я думаю, помешало вкрапле­ние, оно частное, и приходится что-то переключить формально, и потом вернуться к естественному са­мочувствию очень трудно. За этим нам всё время надо следить, мы должны находить какие-то ходы, может быть, и странные, скажем, отец Саши Дванова вдруг становится Копёнкиным. Но мы должны всё время следить за тем, чтобы это было по абсолютной внутренней органике. Как только возникает мысль, так я её слушаю, как танку японскую. А как только мысль однозначно социальная, - они плохие, ник­то их не любит, - ну, просто ругаемся. Почему это сегодня берёт за душу, когда намётки верные, пото­му что это абсолютно про сегодняшний день, верно очень Ниночка говорила в прошлый раз, и, тем не менее, это совсем не буквально про сегодняшний день в его внешнем обличии. Здесь ничего из того, о чём ругаются по телевидению, нет.

Я сегодня подумал, что надо научиться выгова­ривать слово «коммунизм» особенно. Мы его сейчас выговариваем в основном, за редким исключением, привычно, как советские люди. Хорошо сказал Лёша (Зубарев) про Советскую Россию, правильно вдруг. Тогда и возникает юмор и что-то ещё, какая-то ещё мысль. «Коммунизм» - это надо говорить, мне ка­жется, как что-то другое, как если бы говорили: «У нас теперь Христианство». Можно даже на какое-то время заменить слово «коммунизм». «У нас теперь Христианство», «у нас теперь Божья жизнь», «мы теперь здесь под Богом ходим»... Они же это имеют в виду. «У нас теперь Рай до грехопадения». По сути же они об этом все время говорят. Из-за этого же за­хотелось прекратить историю. (От имени чевенгур­цев.) Сколько же можно терпеть? Настанет Второе Пришествие, разделит всех на два разряда, неизвес­тно, в какой попадёшь, хотя, конечно, все, кто здесь, должны попасть в тот, который будет в Раю, потому


304



Репетиции спектакля «Чевенгур»


что уж точно заслужили это своими муками в жиз- ни. Ну сколько можно ждать? Всё ждёшь и ждёшь, а края не видно...

И это не из области сентиментальности. Я очень хочу, чтобы мы услышали за этим словом что-то дру­гое. У Платонова это называлось так, в Афганистане это теперь называется - вакхабиты. Кто-то про это рассказывает ужасы, а они там танцуют свои риту­альные танцы и счастливы. И два села объявили о своей независимости. Буквально «Чевенгур». Потом всё может кончиться большой кровью... Это всё каж­дый день где-нибудь происходит... Это нам важно - вспоминать, набирать примеры...

И то же самое со вторым эпизодом - Соня и Сер­бинов. Обе пары играли хорошо. И у одной пары интересно придумано, и у другой целый ряд вещей хорошо придуман, интересно повёрнут и привлека­телен. Но мне кажется, что одна проба из природы этой субстанции вырастает и имеет связь с Чевенгу­ром. И в этом случае я понимаю, в таком ли виде или другом, всё-таки три прихода Сербинова к Соне не получается, в одну встречу это как-то всё развивает­ся, но об этом будем думать чуть позже, когда макет посмотрим, когда начнем фантазировать более теат­рально. Сегодня правильно, что те и другие макси­мально пытались испытать автора и набраться всего того, что можно набрать у автора.

Почему я говорю - не та субстанция, потому что этот человек ни над чем не иронизирует. Хотя вро­де Сербинов написал письмо, в котором одинаково иронически или скептически отнесся к чевенгур- цам, но это другое. Это совсем не сегодняшний из­ломанный персонаж, который не любит мужиков, а такой, для которого величайшее горе то, что он не любит мужиков, баб и крестьян России. Не любит бюрократию, в которую это всё организовалось. Тогда и есть того замеса одиночество, того замеса


305



Лев Додин. Путешествие без конца


потребность, тогда и есть его «чевенгурстость», по­тому что он же всё-таки пришёл в Чевенгур и остал­ся и умер вместе с ними...

Чехов пишет в письмах: .«Я убеждён, что жизнь идёт к лучшему, всё время - к лучшему, а уж лет че­рез пятьдесят будут жить замечательно».

Ирочка (Тычинина) сегодня очень хорошо игра­ла и через себя, что важно и приятно, даже, когда не туда. Мы все можем сыграть не туда. Важно, что, по сути, это всё равно не безынтересно. Но там есть две вещи странные, которые Платонов соединяет. Это так странно соединяется в Соне и так странно её ос­вещает, это её любовь к Саше. (Тычининой.) В один момент вы это сыграли, но всё дело в том, что она всё время его любит, всё время кого-то ждёт, и в этом смысле почти не занята Сербиновым. Хотя вроде за­нята, но сквозь кого-то. И второе, что нам довольно трудно сегодня уловить по нашему опыту, по нашей нелёгкой жизни, Платонов говорит о её странной счастливости. По привычной логике, раз она любит Сашу, то вроде она несчастна. Он где-то там, она всё время его ждет, возникает мрачная, как Игорь (Ни­колаев) говорит, интонация. А на самом деле Серби- нова поразило то, что он увидел её счастливую. Это логично, потому что она счастлива тем, что Саша есть, тем, что есть само это чувство, и оно ценнее и важнее ста двадцати других чувств на свете. По при­вычке «боль и кровь» вылезает на первый план, а Соня просто поняла, что это боль и кровь, вот и все дела. Вот, мне кажется, вопрос субстанции. Татьяна Борисовна и Алексей Николаевич, они у нас Танюша и Алёша, так легче и естественней, они, мне кажется, ближе к этой субстанции, у них сразу многое безу­словным становится. Я сегодня очень бы Лёшу под­держал, потому что он попробовал опять интересно, я думаю, что не зря он пробовал и такого Сербинова, и сякого, и кричал в некоторых пробах.


306



Репетиции спектакля «Чевенгур»


Я много раз про это говорю, но каждый раз ведь не верят. Каждый раз думают, по анекдоту, надо было сразу съесть последнюю булочку. Анекдот про еврей­ского мальчика, который наесться не мог. То булоч­ку съест, то её маслом намажет, опять съест булочку, потом опять булочку с маслом, потом съел ещё бу­лочку, уже без масла, потому что масло кончилось, и вдруг наелся. Думает: надо было мне сразу эту булоч­ку съесть, зачем же я все остальные-то ел? Артист, сколько его ни убеждай, всё равно не знает, зачем все остальные булочки были съедены, тем более, что вокруг едят по одной булочке, и все вроде довольны. Некоторые даже четверть булочки съедят, и ему тут же говорят: молодец, вот тебе орден. А я помню, как Лёша Зубарев в одной пробе потел в купе и потом в пробах другие экспрессивные выходки совершал. Я думаю, что всё это не зря, потому что, всё это прой­дя, можно позволить себе упокоиться. Жизнь инте­ресная штука, потому что так сразу не успокоиться, упокоиться не так просто. Потому что кажется, что где-то рвануть надо! Когда кончится спектакль, тог­да и рванём, или нас рванут... Нота, которая была задана и Танюшей и Лёшей, она субстанционально правильная. Мы будем пробовать ещё разные вари­анты... Я хочу, чтобы все девочки постепенно попро­бовали Соню. Я хочу ещё раз подчеркнуть, что сей­час мы в основном не распределяем роли, так же, как не делаем инсценировки. Мы всё-таки продолжаем процесс постижения. Субстанционально, повторяю это слово (никогда ещё так умно не говорил), это очень верно. Это объясняет, почему я начал читать с этой сцены и почему без этого нельзя в «Чевенгуре». Потому что после этого объятия, - сейчас я начи­наю подличать, поскольку режиссёрская мысль под­лая, - если декорация позволит, то, когда Соня гово­рит: «На нас смотрят», - то один чевенгурец вышел, то другой, то третий. И когда они видят, как всё это


307



Лев Додин. Путешествие без конца


между Соней и Сербиновым происходит, и потом здесь среди них оказывается Сербинов, которого вы­водит за руку Дванов, тут соединяются всякого рода смыслы. Это ведь ещё надругание над Двановым и замещение Дванова, - всё то, что Платонова очень интересовало и волновало. И потом замечательный разговор Дванова и Сербинова в степи под звездами, когда Сербинов докуривает последнюю папиросу из московского запаса.

Мне кажется, у Пети (Семака) была не бессмыс­ленная проба Гопнера, который очень важен как пер­сонаж. Когда мы постепенно всё пройдем, вы это по­чувствуете. То, что Петя в прошлых пробах прошёл и Чепурного и Пашенцева, ему помогло. Какой-то внутренний мотив может войти в историю вместе с Гопнером, его некое отцовское чувство к Саше важ­но. И в то же время какое-то простое пролетарское, не театральное. Начало сегодня прозвучало, что тоже важно. Если я про кого-то сегодня не сказал, то не по злобе. Я только обрадовался, что Нина буквально выполняет свою угрозу и пробует мужскую роль, как тут же она оказалась Агапкой. Ну, Агапкой так Агап- кой, я не против.

Сейчас, я думаю, правильнее продолжить пробы дальше и набирать материал жизни, который нам необходим. Поэтому, если у вас нет внутреннего сопротивления, я бы попробовал историю женщи­ны с ребёнком во всех извивах, которые предлагает Платонов. Мне кажется, что это очень важная суб­станция всего этого дела. И продолжил бы дальше историю с Яковом Титычем, до Москвы. Титыч, бо­лезнь, существование посредством таракана, роса над головой. Что-то вы уберёте, что-то вам покажет­ся не самым главным, но это то, что я сейчас помню: огонь, желание огня, огонь зажигается, до камня,

  • довольно длинная история. Тут каждая история может быть законченной пьесой для малой сцены, а


308



Репетиции спектакля «Чевенгур»


нам нужно сделать из них одну для большой. Я бы попробовал два этих эпизода, но как получится. Я предлагаю это завтра сделать... а потом уже встре­тимся 3-го или 4-го, если вы будете готовы. Пос­мотрим, что и как, решим, что дальше будем делать. Можно было бы задержаться на пробах Сони, что- то уточнять. Можно задержаться на пробе, которая сегодня была первой. Это всё мы будем делать, с одной стороны, параллельно, у меня есть какие-то минуты, я всё готов посмотреть, если кто-то инди­видуально что-то хочет показать. Но, мне кажется, сейчас для нас главное — приобретать коллектив­ный опыт, общий... Я сейчас скажу про то, кто что будет пробовать, но если у вас есть какие-то вопро­сы по сути или что-то непонятно, то, пожалуйста, спрашивайте. Я вашему отбору тоже вполне дове­ряю: вы многое прошли и очень часто отбираете вполне не бессмысленно. Главное, чтобы вы рабо­тали вместе, этюдно, чтобы возникала возможность услышать друг друга в пробе, пусть лучше что-то будет не совсем верно, мы это поймём. Какие есть вопросы по сути и есть ли они? (Молчание.) Хо­рошо. Мать ребёнка - я хочу, чтобы попробовали Таня Шестакова, Ира Тычинина и Нина Семёнова. Чепурный тот же - Серёжа Бехтерев, Копёнкин тот же - Серёжа Курышев, тот же Саша - Олег (Дмит­риев), тот же Проша - Володя (Селезнёв). Тут у нас возникнет вопрос Пиюси, потому что я уже давно отпустил на три дня Игоря, поэтому у меня есть та­кое предложение: Якова Титыча попробовать Серё­же Козыреву, а Николая Григорьевича попрошу пробовать Пиюсю, но ещё каким-то зрением ориен­тироваться на Якова Титыча.

ЛАВРОВ. Честно говоря, Лев Абрамович, к Пи- юсе как-то не очень лежит душа, потому что хочется смотреть со стороны и хочется эту субстанцию всё- таки поймать, а мне будет сейчас мешать пиюсевс-


309



Лев Додин. Путешествие без конца


кая энергия. Я хочу сидеть и смотреть, лучше найти кого-то ещё на Пиюсю.

ДОДИН. Я бы всё-таки попробовал Пиюсю, по­явится Игорь - посидишь, посмотришь. Я думаю, очертишь Пиюсю, поймёшь, в чём Яков Титыч не Пиюся. Жеев - Феликс (Раевский), Гопнер - Петя (Семак), Юшка и Корчук - те же. Для Игоря (Ни­колаева) там есть персонаж Пашенцев, который как персонаж сюда не очень влезает, это отдельная исто­рия, но в то же время - интересная человеческая суб­станция. И купаться может вся мужская гопа. Мо­жет быть, кто-то окажется Достоевским. Может, мы ещё какие-то мотивы постепенно включим. Сейчас очень много сочинительством заниматься не хочет­ся. (Лаврову.) Вы хотите посидеть посмотреть, хоро­шо, только учтите, что Пиюсю вы всё равно будете пробовать. Тогда Пиюсю Олег (Гаянов) попробует в этот раз. Пожалуй, сегодня всё пока сказал. Я про­шу всех остальных, Володя Захарьев и Юра Кордон- ский, приглядываться на пробах ко всему, потому что не исключено, что придётся влезть и продолжать пробовать чевенгурскую историю. Роза1 пока не потребуется, я думаю.

СЕМЛК. Почитаем завтра.

ДОДИН. Если почитаете, у меня спросите, я поду­маю вместе с вами. Хорошо? Я сам всё время думаю, нужна ли она во плоти или есть другие способы её обозначения. Надо проверить и то, и другое, а где-то ещё какие-то способы. Там у Платонова очень хоро­шо: маленькая Роза, маленькая еврейская женщина, в которую Копёнкин почему-то влюбился...

6 сентября 1998 года

Проба. Соня и Сербинов. Сербинов - Гаянов, Соня - Акимова.


1 Роза Люксембург


310



Репетиции спектакля «Чевенгур»


Проба. Женщина с ребёнком и чевенгурцы.

Яков Титыч — Козырев, Копёнкин — Курышев, жен­щина с ребёнком - Тычинина, Чепурный - Бехтерев, Дванов - Дмитриев, Проша - Селезнёв, Жеев - Ра­евский.

Проба. Женщина с ребёнком и чевенгурцы. Жен­щина с ребёнком - Шестакова (она же за ребёнка), остальные - те же.

ПРОША. Одна очаровательна была, в ней име­лось особенное искусство личности, понимаешь, что-то такое вроде его...

ДОДИН (<останавливая пробу, Селезнёву). Здесь же не может быть обшей сцены, Володенька. Не бу­дут же слушать все его рассказы о бабах. Это можно говорить между делом, успеть рассказать кому-то одному, пока другие заняты чем-то своим. Пичик всю сцену прочесал шею, потому что - что же ещё де­лать? А здесь ведь чудо творится... знаете, что такое чудо? Когда Лазаря воскрешали, то, наверное, все за Ним бежали, когда этот камень отваливали, и Он сказал: «Лазарь, выходи!» Тогда бы Пичик не чесал шею... Если ребёнок умер от коммунизма, то это же отчаяние Лира в пустыне. (Кричит за чевенгурцев.) Как?! Как?!.. А вы боитесь потревожить ребёнка. Чего же его не тревожить? Вы же хотели его как раз потревожить. Вы играете всё время: «Спи, младенец, мой прекрасный, баюшки-баю». Мама его не боится потревожить, потому что она в другом измерении, а вы боитесь его потревожить. И это переводит всё в комическо-медицинский ряд. Христос же при вос­крешении Лазаря не делал ему искусственное дыха- ниё. Платонов описывает, как чевенгурцы пробуют оживить ребёнка, но это же литература, а мы долж­ны искать театральный эквивалент, эквивалент се­годняшний, эквивалент людей и артистов, которые знают, к чему это приравнено. Они все в церковно­приходской школе учили про воскрешение Лазаря,


311



Лев Додин. Путешествие без конца


но вы же ещё как артисты об этом знаете. (Дмитрие­ву.) Когда вы играли втроём, вы же всё знали.' Чуть изменилась интонация у Серёжи (Курышева), когда он заговорил о музыке: «Плачет ребёнок». Но если бы ещё, как в ситуации тех своих проб, вы говорили о музыке, понимая, что это музыка, то всё было бы совсем правильно. (Курышеву.) Ты сейчас пытаешь­ся говорить о ребёнке, но под музыку. А когда играли с репродукцией Кранаха2, то говорили о Розе, кото­рая представляет собой всё - и то, и другое, и третье, и вы понимали, что она и то, и другое, и третье. И этот опыт никто не просил выкидывать, наоборот, он крайне позитивный. Действительно произошло огромное событие.3 Над ребёнком разразился хохот счастья, они целуются. (За чевенгурцев.) Не может быть! Ведь есть коммунизм, есть! Я рад происшес­твию!.. И вот как интересно, в прошлый раз, когда все одинаково плакали, примерно так, как Игорь Черневич предупреждал, то вдруг довольно внятно прозвучал голос Феликса (Раевского), опёртый на что-то. Сейчас событие произошло, а вы продолжа­ете себя вести, как в предыдущих пробах, а уже так не годится, уже другая мера всего. (За чевенгурцев.) Конечно, это была бы несвобода, если бы он хотел, а не мог умереть, а это и есть подлинная свобода! Надо у всех отнять свободу, чтобы это означало подлин­ную свободу!.. Мы же все время про это говорим, мы же каждый день про это слышим по телевизору, и уже до того дошли, что люди действительно не пони­мают, что у них взяли, что отняли, что дадут, лишь бы успокоились. Уже согласны отдать это, отдать то, пусть правят эти, пусть те, только чтобы не было


1 Имеется в виду проба, показанная Дмитриевым, Курышевым, Се­лезневым под названием «Роза мира».


2 В пробе «Роза мира» была использована репродукция картины Кра­наха «Малонна».


3 Имеются в виду разговоры о «самовольной» смерти ребёнка.


312



Репетиции спектакля «Чевенгур»


войны. И как рассказывает Валерий Николаевич, в десятом классе он ребятам читал Пушкина: «На бе­регу пустынных волн // стоял он, дум великих полн, // и вдаль глядел...» - и спрашивает у них: где это происходит?

ГАЛЕНДЕЕВ. Что это за место?

ДОДИН. Девочка отвечает: «Это стратегический плацдарм для отражения шведской армии».

ГАЛЕНДЕЕВ. Всерьёз абсолютно, чтобы хорошо ответить. Они проходили это в позапрошлом году, в 1996-м, в восьмом классе.

РАЕВСКИЙ. Современное видение.

ГАЛЕНДЕЕВ. Это советское видение.

ДОДИН. А вчера в «Петербургских ведомостях» я читал интервью генерала Громова, который десять лет жил, скрываясь за чёрными очками, и говорил, что генералы никогда не были против реформ, а те­перь он объясняет, что все эти восемь лет нами руко­водила Америка, вплоть до чеченской войны... объ­ясняет, как Америка организовала чеченскую войну и поражение русских войск в этой войне. Настал мо­мент, когда можно снять чёрные очки и сказать, что думаешь. Мы же все в этом живём и про это играем.

Всё это не страшно, потому что мы пробуем: пе­релёт, недолёт, по своим артиллерия бьёт... Давайте, если не трудно, ещё разок попробуем с самого нача­ла, попробуем как-то включиться в это, если вы по­нимаете. Ну, вы чуть-чуть поняли, о чём я сейчас го­ворил, да? Скажите, поскольку для Олега (Гаянова) это была, как я понимаю, импровизация, то может быть такая же импровизация для Игоря Николаева? Вы были на репетиции?

НИКОЛАЕВ. Да, был. Там с текстом тяжеловато, я могу только своими словами.

ДОДИН. Давай своими. У тебя есть свой текст? Давай. И Коля (Лавров) хотел попробовать Якова Титыча.


313



Лев Додин. Путешествие без конца


ЗАВЬЯЛОВ. С какого места начнём?

ДОДИН. Я думаю, с появления женщины.

ЛАВРОВ. Давайте пять минут подготовимся.

ДОДИН. Зачем пять минут? Пять минут ничего не дадут. Давайте сразу попробуем.

НИКОЛАЕВ. Давайте три минутки, просто в го­лове надо немножко уложить.

ДОДИН. Три минутки, хорошо. Сосредоточиться.

Проба. Приход женщины с ребёнком в Чевенгур. Яков Титыч — Лавров, Пиюся - Николаев, осталь­ные — те же. (Проба идёт на более сильном накале, все кричат, Николаев пробует своими словами, зву­чит музыка из «Травиаты»),

ДОДИН. Понятно. Несколько безалаберно, но что-то живое есть. (Завьялову.) Надо не только смот­реть, как пробуют, но иметь что-то своё и уметь с этим своим влезть в пробу. Давайте маленькую пау­зу сделаем, потом поговорим. (После перерыва.)

Мне вчера звонил Михаил Федорович (Стро- нин), он принимает участие в Генеральной ассамблее Союза Европейских театров, сказал, что вчера на за­седании Ассамблеи единогласно было решено при­дать нашему театру статус Театра Европы, третий, таким образом, театр, который носит это имя: после Одеона и «Пикколо ди Милано». (Аплодисменты.) Я не знаю, насколько это, особенно в нынешней ситуа­ции, вызовет к нам симпатии и облегчит нам жизнь, но приятно. Это первое действительно приятное для нашего театра известие, а теперь, с этой высокой ноты, возвращаюсь к нашему разговору. Братцы, я думаю, что, с одной стороны, всё ждешь чудес, в том смысле, что раз начало получаться, то и будет полу­чаться всё время, и когда что-то не получается, то немножко теряешься, потому что так хочется, что­бы когда-нибудь просто получилось, и все дела. Но потом вспоминаешь, что это всё на самом деле нор­


314



Репетиции спектакля «Чевенгур»


мально, что должны быть заблуждения и шараханья и метания.

ЛАВРОВ. Съесть много булочек.

ДОДИН. Да, все эти булочки съесть необходи­мо, несмотря на все проблемы. Я всё время думаю: почему они выкидывают собственный опыт, значит, завихрения в голове возникают, глухота какая-то и то, от чего долго уходили и обрадовались в пробах у одних, потом вроде совсем другое нашли другие,1 мы какое-то новое дыхание заполучили. Вдруг эти же, в данном случае - молодые, с охотой возвраща­ются ко всему уже пройденному со всеми его ошиб­ками2. То ли потому, что всё равно нельзя не пройти все ошибки, то ли потому, что хочется из кожи вон вылезти, чтобы было по-платоновски точно. Я потом немножко скажу о пробе, которая ещё на прошлой репетиции должна была быть - Олеге (Гаянове) и Наташе (Акимовой), а сейчас всё-таки о двух вари­антах того, что попробовала компания чевенгурцев с женщиной и ребёнком. В первой пробе,3 дело не в том, что верно или не верно, а в том, что, во-первых, это всё уже было, и вы же всё это видели. Уже так иг­рали, ну не бегали буквально, как сегодня. По-разно­му надрывались матери, и чевенгурцы не обращали на них внимания, а те считали это само собой разу­меющимся. Почему к этому надо возвращаться? Мы же уже нашли другие вещи, был московский эпизод, который нас всех, мне кажется, увлёк. Было купание, которое нам понравилось. Серьёзность и внутреннее хулиганство в пробе прихода Дванова. Был Копён- кин, который никогда не говорил шёпотом, лошадь шёпотом тем более не заговорит. Володя (Селезнёв),


1 Имеются в виду проба Дмитриева, Селезнёва, Курышева «Роза мира» и дальнейшие пробы с участием Т. Шестаковой.


2 Имеются в виду пробы, которые в течение длительного времени группа артистов делала во главе с С. Бехтеревым и Н. Налоговой.


* Когда женщину пробовала И. Тычинина.


315



Лев Додин. Путешествие без конца


будь то Прошей или Соней, между прочим, хоро­шо пробовал тогда,1 понимал, что главное - мысль и мыслью занимался, не занимался подыскиванием слов. Сегодня все заговорили через большие паузы, подыскивая слова, шепотком. Вот уж, если Феликс Петрович хотел психологического театра, тогда он своего добился, тут советский реалистический театр во всём торжестве.

РАЕВСКИЙ. Я имел в виду театр проживания.

ДОДИН. Все имеют в виду проживание. Поэ­тому, когда в конце эпизода ещё звук проходящей телеги возник, то я просто смотрю и вспоминаю де­тство. Все стоят, как в самом лучшем советском те­атре, проносится экспресс «Москва-Владивосток», все говорят: «Неужели и там где-то есть жизнь?» Но это уже совсем не Платонов говорит, это говорит Ар­бузов тридцатых годов, «Молодая гвардия» Фадеева вдруг вспоминается. Оказывается, мы это помним, и всё это в генах у нас. Я сейчас думаю, что не в одном театре, не только Европы, но и мира, таких ген нет. Есть свои, другие пошлости, другие штампы, но вот этого они не знают, а мы знаем. И в другой пробе под руководством Тосканини играли «Травиату», я во­обще хотел бы потом послушать эту запись - «Тос­канини репетирует «Травиату»». Помимо чисто ху­дожественного впечатления, мне показалось, что это по сущности своей могло бы иметь отношение к на­шей работе и к тому, что мы делаем. И вдруг другое что;то проносится мимо, не поезд «Комсомольск-на- Амуре-Хабаровск». И другие мысли сразу возника­ют, другое видение. Я не знаю, понимаете вы разни­цу или нет. В нашем спектакле телега грохотать не может. Мы сейчас доводим пространственное реше­ние, макет, я думаю, он вам что-то подскажет. Хотя, я помню, мы макет «Пьесы без названия» посмотрели, а потом ещё два года искали, как со всем этим уп­


1 В пробе «Роза мира».

1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   27

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Путешествие без конца. Погружение в миры

Скачать 10.07 Mb.