• Разговор на Божьей земле. Рассказ. 2016 г. Праздник
  • Бабкино вожденье
  • Не потеряй сердечный бисер

  • Скачать 134.97 Kb.


    Дата18.10.2017
    Размер134.97 Kb.
    ТипРассказ

    Скачать 134.97 Kb.

    Рассказ. 2014 г. Разговор на Божьей земле. Рассказ. 2016г. Бабкины именины. Рассказ. 2014 г



    Опалев Юрий Степанович

    Бабкины именины.

    Рассказ.


    2014 г.

    Разговор на Божьей земле.

    Рассказ.


    2016г.

    Бабкины именины. Рассказ. 2014 г.
    ...Тик-так, тик-так... Едва слышными взмахами замысло­вато украшенный маятник ста­ринных часов который уж год свершает свой неустанный бег по золотой цепи времен, раски­нутой над грешным миром.

    Тетка Симоновна не спит уже давно, и отяжелевшие ее веки подрагивают, освобождаясь от сонного оцепенения. Рука на­шаривает пузырек с каплями, и ландышевая горечь снадобья обжигает сухой язык.

    - Ой, Господи, Господи! Хоть бы не околеть-то опять... Как сердцу-то лихо - чево хошь де­лай!

    Сон не приходит, и в смятен­ных чувствах и горестной чере­де дум она вновь и вновь раз­мышляет о свершении судеб в этой маетной и мятежной жизни. Однако через минуты тягучая и теплая пелена сонного забвения вновь кружит над теткой Симоновной каким-то огромным миром непостижимых образов и видений. Ей кажется, что это не ее больное сердце бухает так тяжело, а соседский конь Буланко несется куда-то по самому скипевшемуся от летнего зноя краю поскотины, что привольно раскинулась за синью василькового покрывала аж до лесной опушки. А она, маленькая девочка, бежит за конем, раскинув руки: «Стой, стой, Буланко!»

    Топот его копыт становится все тише и, наконец, тетка Симоновна вздрагивает и прислушивается, силясь разобрать в многозвучьи просыпающегося мира буханье конских копыт. Нет, не слыхать...

    Слава те, Господи, полегчало маленько!

    Далекий край небосвода уже алел и золотился, растекаясь по зеленым долам разгорающимся небесным огнивом. В растворенное оконце пахнуло устоявшимся за ночь духом мяты и горькой полыни, и ранние птахи веселым разноголосьем возвестили о начале нового дня.

    Для героини моего рассказа это был особенный день. Сегодня она праздновала свои именины. Около года тетка Симоновна жила во вдовьей юдоли и самыми отрадными ее воспоминаниями были воспоминания о том, как муж ее, Николай, всякий раз дарил в этот день неизменно красивый головной платок или шарфик.

    Солнечные блики заиграли на стекле портрета. Согнутые болезнью пальцы старой женщины притронулись к уже раз­мытым по желтеющей бумаге и уходящим в таинственные лета дорогим чертам бравого сол­дата с боевыми медалями на гимнастерке: «Миколушка! Милушко ты мой! Кабы жив-то ты был!»

    Рука сама собой нащупала в ящике комода узелок с подарка­ми незабвенного мужа Николая и бережно извлекла разноцветные платочки и косынки. Замираю­щий голос вновь утонул в теп­лой сердечной волне: «Не до­стигнуть нам с тобой друг друж­ки ноне! Кто же мне сегодня-то платочек подарит, а?!»

    Пепельные пряди волос тет­ки Симоновны, словно мятущие­ся тени изжитых лет легли на за­тейливый бело-голубой рисунок в последний раз подаренного мужем платка, и дрогнувшие губы ее тихо прошептали:

    - Я, Миколушка, теперь так сделаю: вот ужо обряжуся по дому, затворю квашенку, да и побреду до магазина. Куплю себе самый красивый шарфик, ровно бы ты мне его подарил... Шибко любо будет мне в именины-то!

    Радостно удивившись неожиданно явленному благодатному наитию, тетка Симоновна принялась оживленно «обряжаться», намереваясь приготовить праздничное угощение. Сказать к слову, к этому праздничному столу выразила намерение явиться и давняя подружка, и соратница по охтинскому рубежу бабка Аграфена.

    День снова выдался знойным. Прислушиваясь к умиротворенному биению сердца, именинница, опираясь на прокаленную солнцем и ветрами веков ольховую трость, неспешно двигалась к дому. В кошелке лежали праздничные угощения, бутылочка винца да милый сердцу подарок самой себе. «Бух-бух-бух!» - откуда-то сзади донесся торопливый стук батога по асфальтовым колдобинам тротуара.

    - Попустись-ко давай, милая! Гаркаю-гаркаю, а она бежит, как

    Лыско, и не чует! Едва-то догнала! - бабка Аграфена утерла платком покрасневшее лицо и, отдышавшись, троекратно в умилении расцеловалась с подругой.

    - Здравствуешь, милушка Аграфенушка! Давно тебя не видела. Каково поживаешь-то?

    - Да пышкаем помалеху, слава Богу!

    - Че-то ты пополнела шибко!


    • Ой, будет тебе - баба без живота все одно, как комод без ящика!

    • Козлуху-ту не продала ли?

    • Ой, продала, милая, боль­но хлопот с ей много, несколь не сопет, падина, чево хошь делай!

    • Огурцей-то в огороде дивно ли наросло ноне?

    • Ой, дивно, дивно! Шибко со стариком к вечеру-то уламыва­емся. Травы эвон сколь нарос­ло, понос-от тяжелый, до тово дотаскаем - обоим лихо!

    • Не уханькивайтесь-ко, да­вай, шибко-то! Куды вам?

    • Да ведь, девка, огородец-от не бросишь. Он ведь живой, враз затоскует, только не подой­ди к ему попробуй! Вот и робим, покуда Бог силы дает!

    • А внучка-та, помощница-та, где-ка у тебя, Аграфенушка?

    • Ведь глянь на ее - кровь с молоком и холки, ровно орехи закругляются, ей ли бы не помогчи вам?

    • Попустись-ко давай, милая, какая она помощница - лопаты в руки не бирала! Ноне с дролей опять в Долбай какой-то укатила, далеко, зна-што за Африку куды-то!

    • Ой ведь, ой ведь! Хрестная-то, Царствие Небесное, ишо когда говаривала: нету у них ума, дак не вставишь!

    • Эдак милая, эдак! Топерь помощи да опоры не шибко от кого дождешься. Одна у нас с тобой опора осталася: у тебя - бадог, да у меня - бадог - вот и ходи да опирайся!

    • Охолонися, девка, да не возбуждайся-ко шибко-то, давай! Ко мне на именины милости прошу! Посидим рядком, да поговорим ладком! Сдобу натворила, шанег излажу с творогом!

    • Идем, идем, милая, сдобу-то твою я шибко уважаю! Духовитая да мягкая, не то што в ральке нашем!

    • Между тем солнце свершало свой урочный путь по небосклону, и голубые небеса щедро роняли на землю его лучезарный дар. Старушки неспешно шли, рассуждая о превратностях бытия и глубинах жизненных неудач, происходящих в окружающем их мире. Отчего же некогда достославный Устюг превратился вдруг в заштатный городок торговцев, трактирщиков, аптекарей да извозчиков? Отчего же приземлилось и загадилось все вокруг? Но как не судили они обо всем этом, как не рядили, ответа на главный вопрос так и не нашли...

    А в городе той порой народ гулял на развеселом празднике, и взбодренный пивной жижей устюгский абориген, растелешенный до одних трусов и бан­ных тапок, с оживленным гого­том двигался навстречу.

    • Вот страмные-то, ну-ко по городу безо штанов ходят, ровно по предбаннику. Тьфу, прости, Господи!

    • Ой, топерь у них все, чево ниже желудка, то и любо! Идем-ко давай, а то квашенка-то моя, поди-ко, переходила!

    Перестукивая батожками, подруги с оживлением подня­лись на второй этаж и остано­вились перед новой железной дверью, которую по заказу тетки Симоновны поставили ровно ме­сяц назад. Об уготованном но­вом и неожиданном испытании они не могли в ту минуту еще и догадываться... Вставленный в замочную скважину ключ не за­хотел поворачиваться ни впра­во, ни влево.

    - Ой, Господи, чево это, а?! Ведь из ума выстегнуло!

    - Ну-ко, дай-ко я!

    Взволнованные подруги протирали ключ платочком, чистили его ногтем, промокали вспотевшие лбы. Дверь не открывалась.

    - Ой, надавало меня с этой железной дверью-то! Знатье бы, дак и ставить бы не стала!

    - Обожди, ужо, я теперь по могильнику-ту Мишане позвоню!

    - Какому ишо Мишане?

    - Сосед мой четыре раза сидел и все за эти самые двери! Любой замок откроет. Ему токо стакашек потом ленуть надо!

    - Ленем, милушко, ленем!

    Зови, буди скорее!

    Мишаня ждать себя долго не заставил. Изукрашенный затейливой вязью татуировки, он предстал перед теткой Симоновной и бабкой Аграфеной в оранжевых шортах и с оживлением дохнул в коридорное пространство пивным духом:

    - Ну, чего, бабки, какую тут дверь вскрывать надо, эту?? Он долго пыхтел, выкладывая из чемоданчика связки ключей, отмычек, надфильков и прочего воровского инвентаря.

    - Не боись, хозяйка! Когда у нас на зоне начальник захлопнул ключи в сейфе, он меня враз пригласил. Нету, говорит, у нас других таких специалистов, кроме тебя. Откроешь - награжу по-царски! Через пять минут сейф я вскрыл без базару, ну он и отвалил мне чаю целую пачку, во как! - Мишаня снова засопел, пытаясь всунуть свой инструмент в замочную скважину.

    - От, еш твой двадцать! - речь специалиста по замкам заизобиловала набором непе­чатных конструкций, и он утер вспотевший лоб.

    - Не, бабки! Эта дверь китай­ская, а ихнюю систему я пока не одолел. Но одолею, обращай­тесь через годик! А вы пожар­никам позвоните. Они приедут и бензорезом враз всю дверь вы­валят. Ну, пока!

    - Вот пестерь-от, шальное место, только в расстройство вогнал! На-ко, милая, валерьяновки выпей! Теперь пожарни­ки приедут, дак откроют дверь-то!

    Через какое-то время парень с буквами «МЧС» на спине под­нялся по выдвижной лестнице на второй этаж и полез в проем открытого окна. Еще через не­сколько минут его улыбающееся лицо появилось перед старуш­ками в открытой двери.

    - О! Принимайте работу. Из­нутри открыл. Замок выбрасы­вать надо, да новый ставить! Дверь-то китайская, а в Китае свои секреты!

    Спустя час подружки стали приходить в себя от пережитых потрясений и чинно уселись за праздничный стол с горячими шаньгами. В заветном уголке затеплилась лампадка, бабка Аграфена подняла наполненную рюмашку.

    -Долгая лета, тебе подружка моя разлюбезная! Тут взгляд ее упал на простой цветной шарфик под портретом деда Николая.



    • От кого ж тебе досталась эдакая красота-то на день Анге­ла, а?

    • Да вот от нево, Миколушки моево!

    Бабка Аграфена с удивле­нием взглянула на свою собе­седницу и увидела, как теплые слезинки той упали на потертую рамку снятого со стены портре­та.

    - Никогда я еще такого до­рогого подарка не получала, и никогда сердцу моему не было еще так покойно да радостно, подружка ты моя милая! И тебе здоровья дай Бог!

    Так вот такие делишки быва­ют и в нашем городишке, добрый мой читатель!


    Разговор на Божьей земле. Рассказ. 2016 г.


    1. Праздник

    Вот и закончилась тягучая пора со знобкими дождями за противной снежной круговертью. Угрюмые облака потянулись куда-то к востоку и, гонимые долинным ветром, вовсе исчезли за горизонтом. Над заснеженными лесными далями открылась просветлённая воздушная синь, и оттуда, словно из-за пазухи небес, упало вдруг за кромку таёжных далей дивное огниво, просиявшее по всему небосводу холодеющим золотом нового дня. Это было утро Светлого Христова Рождества.

    Я шагал в церковь, прислушиваясь, как хрустит под ногами ломкая наледь вчерашних дождевых луж, и как полнится ясный простор мира ликующим перезвоном церковных колоколов.

    - Вишь, как денёк-от выладился – чудо! Это – оттого что Божья вода по Божьей земле побежала!

    Мне стало интересно.

    - А где она – эта Божья земля? – спросил я у своих спутниц – двух старушек с тросточками.

    - Понятно, где! Где Дом Божий стоит, там и земля Божья!

    С замиранием переступаю порог храма и сразу попадаю в молитвенную тишь, наполненную единым дыханием души. В тихом поклоне здесь замерли многие-многие люди. Вокруг светлыми струйками курился дух ладана, в рубиновом отсвете лампад трепетали под образами теплинки тихих огоньков, и церковный хор ликующим торжественным пением славил великий праздник неба и земли.





    1. Бабкино вожденье

    Служба в храме шла своим чередом. Утомлённые молитвенными трудами старушки, опираясь на батожки, присели на скамейку. На крайчике нашлось место, я тоже присел и прислушался невольно к их пересуду:

    - А в Москве ноне была, в кузьминках. Целой-от месяц!

    - Ой, давай-ко, давай-ко, а хто тебя туды пихал?

    - Да внучка-та моя из Сыктыквара в Москву переехала. Весь день на работе, а робёнок-от заболел, она и позвонила: «Башка, а башка! Приедь-ко поводиться маленько!»

    - А пошто больничной-от она не смеет брать?

    - Ой, куркуленция у их там шибко большая. Не пришла на работу – выметайся. Вот те и весь сказ!

    - Ну-ко, что делается, а? А как мы с тобой на шшетинке по сорок-ту годов отробили – и никакой куркуленции. Всегда друг дружке подсобляли!

    - Топерь не подсобят!

    - Да в какой хоть конторе-то эдакой она робит?

    - В агентстве по неподвижности, чуешь!

    - А-а…

    - Я и поехала, думаю, надо девке помочи! Поехала, да едва-то в могилевскую и не уехала – во как! – старушка закрыла лицо краем косынки, и я заметил, как в уголках усталых её век мелькнула пелена слёзной грусти.



    - Ой, а пошто это эдак-то?

    - А вот, милая, эдак! Приехала, а там у их не дом, а содом! На четырнадцатом этаже. Воздуху нету, дыханья нету… Дак это бы ладно. А дура-та наша чего опять отчебучила, ну-ко! До сих пор под сердцем лихо…

    - А чево это эдакое она удумала?

    - Схлеснулася с каким-то бой-хрендом. И фамиль-та у ево не русская, ты подумай-ко, а?

    - Это хто ж эдакой, поди, шпана какая?!

    - Ой, не говори-ко, милая! Ишо хуже – домовик, не робит нигде, только кака-колу тянет свою, да на сморкуне играет! Мы-то с матерью еённой шибко расстраиваемся. Говорено ёй было, шальному месту: живи одна с робёнком. Девочка – из ума ведь складена. Дивья с эдакой водиться! Квартира хорошая, на роботе платят дивно, на машине – сама рулит, а однех сапог у её – не знать, куды и разоставить. Чево ишо надо?! Нет – не послушала, ускочила самокруткой! Вот, тепере и трям – слёзы-те на кулак!

    - Ой, верно ты говоришь! Непошто ёй в другой-от раз было и лизьти куды не надо! Все они эдакие, домовики-те нонешные!

    - А захожу в комнату-ту к им – а там на диване собака лежит эдакая слюнявая да плоскорожая. Так мне худо и сделалося! А внучка-та и говорит: «Это, башка, евонная собака-та. Ты не бойся, она в наморднике! А тебе мы место в прихожей отвели. На раскладушке, за загородкой!» Ладно, хорошо. Сплю на раскладушке, а собака ихняя – на кожаном диване. Суп варю, одёжу у ребёнка ушиваю, да стряпаю, а мужику-то еённому – всё неладно…

    - Вот ведь страмной-то, а чево ему надо-то?

    - Ты подумай-ко, всё чего-то доказывать начинает. То это не так, то то не эдак! Кофею неладно наварила, да салфетку не поднесла! « Никакой, - говорит, - в вас, старухах, делегатности нету!» Я молчу, а самой до того обидно – глаза бы не глядели!

    - Ой, вот ведь надавало-то ишо чево вам! Пошто это он так декуется-то над тобой? Я бы дак никак не утерпела! Не-е… Я бы ево, козла душнова, враз за дверь!

    - А и не выгонишь не праха, ево, сотону!

    - Как это – не выгонишь? Квартира-та еённая?

    - Эдак, эдак! А в брачном-то договоре так и указано – квартира – пополам, никуды не деваешься!

    - А внучка-та чево тебя не хранит от ево?

    Оскорблённая рассказчица на минуту примолкла и трубно высморкалась в платочек.

    - Ой, куды там? Тока на ево и висится, да ево ну-ко и защищает ишо! «Он, - говорит, - у нас в аварии побывал, в машине горел, дак герой».

    - Герой, да зад с дырой!

    - А даве, пришла с супермаркету ихнева, робёнок на полу играет, у серванта, а он вместе с собакой за столом сидит, из мокроволновки стряпню мою достаёт да харе её слюнявой и подносит… Тут уж я сдярживаться не стала! Всё высказала про ево да собаку евонную! А он как заорёт! Морда покраснела – хошь топор точи! «Это, говорит, не собака, это – член нашей семьи, потому и сидит за столом! Орал, орал, сам-от, ну-ко, и без штанов, нисколь не постеснялся!

    - Ой, ведь, сколь рожа-та не бесстыжая!

    - А я тут наразу и высказала про то, как мне лучше отравы принять, чем за одним столом с собакой ести! А он, ну-ко, зелёную американскую денежку мне и подаёт: «На-ко, бабка, сходи в аптеку за отравой-то себе. Не хватит, дак я доплачу!»

    Рассказчица примолкла, и я увидел, как слёзы, горькие и большие, тихо покатились по сморщенным щекам и упали на сухие бабкины кулаки..

    - Видать, эдакую благодарность ихную я и заробила! А сердце-то у меня вдруг заостанавливалось, да в глазах потемнело. Едва-то до своей загородки добрела!

    - А внучка-та у тебя где была?

    - Воскресенье, аккурат, дак на фигнес уехала!

    - Куды-куды?

    - На фигнес, говорю. Под музыку там скачут, да на фигуре всякие места себе наращивают!

    - Вот некошная-то. Видать, не шибко и уробилась-то! Ишо на какие-то скачки лешаковые!

    - Приходит, а я и очнуться не могу! Ну она «скорую» и вызвала. Женщина приехала, хорошая такая, под годы, не молодяшка какая вертиголовая. Кабы не она, дак поди-ко и всё, и был бы мне летательный исход… откачала меня, спасибо ёй! А домой-то вернулася, дак и оклемалася маленько. Што-ты! Спокой – дорогой!

    - Эдак, эдак. Об себе подумай. Наплевай-ко ты, да-ко, расстраиваться-то. У их – своя жизнь, видать, время такое подошло: собаки ровно члены семьи, а члены семьи меж собой – ровно собаки! Не у тебя одной! У нас вон тоже – анкоголик, папиросник окаянной – зять – нехрен взять! Сколь ему ни говори – всё своё! Не-е… Нихто нас слушать не станет! Во стакан литры не налить…

    Удручённые пагубой жизни старушки примолкли и тихонько крестились:

    - Ой, Господи, помилуй!




    1. Не потеряй сердечный бисер

    Между тем, церковное торжество ширилось и возрастало. Распахнулись царственные врата. И дивное звучание Херувимской песни то множилось в ликующем напеве, то, как встрепенувшийся голубок, замирало в таинственных сводах обители, то вновь прикасалось сереброголосными ключиками к таинственным струнам души. А душа – извечная скиталица по безбрежным просторам житейских морей в те минуты и скорбила, и плакала, и радовалась, обретая спасительное пристанище на Божьей земле. Для многих из сотен собравшихся здесь людей это были удивительные благодатные мгновения.

    Потому, наверное, и ушло отмерившее ношу горьких раздумий для моих рассказчиц. Лица их просветлели и оживились:

    - Ой, намолилася теперь, дак будто живой водички глонула! Так от сердца и отступило! Ну-ко опять мамушка вспомянулася, Царствие Небесное! Она и говаривала мне, бывало: «Не ругай, милушко, тех, кто ругает да охаивает. Не трать напрасных слов на уговоры. Не послушают. Не поймут, а бисер от сердечка твоего истопчут. Лучше молись за их за всех изо всех сил! А Господь-от тя услыхает, да в котелки ихные пустые ума-то и вложит!»

    - Вот, милая, то-то оно и есть! А мы-то чево по-пустому возбуждаемся? Об их, молодяшках, ноне шибко молиться надо. Может, Господь и нас услыхает, да жизнь-то ихную и направит!

    Праздничная служба завершилась, и батюшка благословил всех присутствующих в храме. Старушки мои знакомые поднялись со скамейки и, постукивая батожками, в светлых платочках подошли на поклон к Святыне. Я глядел им вслед, и тёплое чувство прикосновения к Божьей земле не покидало меня. Это ещё и оттого, наверное, что там мне довелось увидеть этих седовласых русских женщин, свидетелей былой эпохи и хранителей сердечной памяти, до конца дней своих готовых молитвами к Богу спасать не только ближних своих, но и всю Россию.




    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Рассказ. 2014 г. Разговор на Божьей земле. Рассказ. 2016г. Бабкины именины. Рассказ. 2014 г

    Скачать 134.97 Kb.