• ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
  • ПЕРВАЯ ЛУННАЯ КАРТИНА

  • Скачать 256.82 Kb.


    Дата14.01.2018
    Размер256.82 Kb.
    ТипРассказ

    Скачать 256.82 Kb.

    Рассказа А. П. Чехова «Человек в футляре»



    Ольга Клюкина
    БЕЛИКОВ. РЕАБИЛИТАЦИЯ

    (по мотивам рассказа А.П. Чехова «Человек в футляре»)


    Короткая пьеса в трех сценах и четырех лунных картинах

    ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:


    1. Беликов — учитель греческого языка

    2. Буркин — учитель гимназии, его товарищ

    3. Михаил Саввич Коваленко — учитель истории и географии

    4. Варенька — его сестра

    5. Афанасий — повар Беликова

    6. Директор гимназии

    7. Директорша — жена директора гимназии.

    8. Инспекторша гимназии

    9. Классная дама

    10. Иван Иваныч — ветеринарный врач

    11. Мавра — жена старосты Прокофия

    12. Древнегреческий поэт Феогнид.


    ПЕРВАЯ ЛУННАЯ КАРТИНА


    Лунная ночь. На авансцене — сарай с открытой дверью, где на стоге сена лежит Иван Иваныч. На улице возле открытой двери сидит Буркин, чистит ружье.

    ИВАН ИВАНЫЧ: А хорошо, что ты из своей гимназии ушел. На охоту чаще будем ходить.

    БУРКИН (смотрит на луну): Да, ночь скоро пройдет.

    На сцене появляется Беликов. Это хорошо одетый человек небольшого роста, в сюртуке классического покроя и небольших темных круглых очках. В руке у него зонт.

    Беликов проходит мимо сарая, аккуратно перешагивая через лужи, оглядывает свой плащ, не забрызгал ли его, занимает удобное место в глубине сцены, откуда ему хорошо видно Буркина.

    Буркин при виде Беликова цепенеет и меняется в лице. Беспомощно машет рукой, чтобы тот ушел, закрывает лицо руками, даже наставляет на него ружье, надеясь испугать — ничего не помогает. Беликов с задумчивым видом сидит на пеньке, и, обращаясь к самому себе, декламирует стих древнегреческого поэта Феогнида. .

    БЕЛИКОВ:


    «Ныне ж мненье мое ни к чему. И немым, и безгласным
    Сделала бедность меня, хоть и яснее других
    Вижу, куда мы стремимся, спустив белоснежные снасти,
    Морем Мелийским глухим сквозь непроглядную ночь».
    ИВАН ИВАНЫЧ (из сарая): Кто это там все ходит?

    БУРКИН (испуганно): Это... Мавра... жена старосты.

    ИВАН ИВАНЫЧ: А-а-а... Странная женщина. Вроде и здоровая на вид, и не глупая, а во всю свою жизнь нигде не была дальше своего родного села. Последние десять лет только по ночам выходит на улицу.

    БУРКИН (со страхом глядя на Беликова): Да, странные бывают люди... Быть может, тут явление атавизма, возвращение к тому времени, когда предок человека не был еще общественным животным и жил одиноко в своей берлоге. Или просто одна из разновидностей человеческого характера — кто знает? Я не естественник и не мое дело касаться подобных вопросов...

    ИВАН ИВАНЫЧ: Ни города никогда не видела, ни железной дороги...И довольна себе, ничего, живет.

    БУРКИН: Я только хочу сказать, что такие люди, как Мавра, явление не редкое... Да вот, недалеко искать, месяца два назад умер у нас в городе некий Беликов, учитель греческого языка...Мой товарищ.

    БЕЛИКОВ:

    «Черпать они не желают, и хлещет сердитое море


    Уж через оба борта; как тут от смерти уйти?»

    БУРКИН (с мукой в голосе): Да, мой товарищ…Было у него странное обыкновение — ходить по нашим квартирам. Придет к учителю, сядет и молчит и как будто что-то высматривает. Посидит, этак, молча, час-другой и уйдет. (Умоляюще смотрит на Беликова). Час-другой и уйдет. И уйдет?



    Беликов улыбается и видно, что он никуда не собирается уходить.

    БЕЛИКОВ (читает теперь те же строки на греческом языке):

    Феогнид. Шестой век до нашей эры. А ведь хорошо сказано.

    ИВАН ИВАНЫЧ (из сарая): Что ты говоришь?

    БУРКИН: Говорю, мой товарищ. Беликов жил в том же доме, где и я, на том же этаже, дверь против двери, мы... часто виделись.

    Появляется Мавра, жена старосты — женщина в длинном белом платье XIX века, как с полотна Борисова-Мусатова, похожая на прекрасное видение из прошлого. Веером она отгоняет от себя комаров, неспешно прогуливаясь в саду при лунном свете.

    МАВРА (останавливается возле Беликова и обращается к нему как к своему доброму знакомому): Даже не верится, что в природе может быть так тихо. Когда в лунную ночь видишь широкую сельскую улицу с ее избами, стогами, уснувшими ивами, то на душе становится тихо. В этом своем покое, укрывшись в ночных тенях от трудов, забот и горя, она кротка, печальна, прекрасна, и, кажется, что и звезды смотрят на нее ласково и с умилением и что зла уже нет на земле и всё благополучно.

    БЕЛИКОВ:

    «Морем Мелийским глухим сквозь непроглядную ночь». О, как звучен, как прекрасен греческий язык! Антропос!



    Мавра замечает сидящего возле сарая Буркина, машет на него веером:

    МАВРА: Кыш... кыш... (недовольно уходит, что Буркин своим присутствием помешал их прекрасной беседе)

    ИВАН ИВАНЫЧ: Да кто там все ходит и шепчется?

    БУРКИН: Я же говорю — Мавра. (Глядя на Беликова). Быть может, для того, чтобы оправдать эту свою робость, свое отвращение к настоящему, он всегда хвалил прошлое и то, чего никогда не было? А? И эта его привычка — ходить по нашим квартирам и сидеть, а ко мне — так почти каждый вечер...

    ИВАН ИВАНЫЧ: Понятно дело — соседи...

    БУРКИН: Ну да... Я знал и его домашнюю жизнь. Наверное, только я один во всем городе и знал. Беликова дразнили: «Антропос», вроде как слово смешное. По-гречески оно означает: «человек».



    СЦЕНА ПЕРВАЯ

    Квартира директора гимназии, который устраивает у себя дома вечеринку.

    В комнате находятся сам директор гимназии, его жена директорша, инспекторша, классная дама, Беликов, Буркин, Михаил Саввич Коваленко, Варенька. Столики уставлены закусками и бокалами с шампанским. Варенька сидит за роялем и наигрывает приятный вальсок.

    ДИРЕКТОР ГИМНАЗИИ: Предлагаю поднять бокалы за нашего нового учителя истории и географии Михаила Саввича Коваленко. И поблагодарить его за то, что он приехал в наш город не один, а привез свою очаровательную сестру, Варвару Саввишну...



    Варенька перестает играть, встает и раскланивается, чтобы все ей полюбовались. Все пьют шампанское.

    КОВАЛЕНКО: Благодарю... Покорнейше благодарю...



    Буркин стоит рядом с Беликовым, комментируя происходящее.

    БУРКИН (насмешливо): «Б-б-благодар-рю»... Голос — как из бочки: бу-бу-бу... А девица-то, Варенька — мармелад. И зачем я женился так рано? Какие формы... Прямо как та богиня из пены.

    БЕЛИКОВ: Афродита.

    БУРКИН: Конечно, эта Варенька уже не так молода... лет тридцать, наверное. Но — высокая, стройная, чернобровая....

    БЕЛИКОВ: ...краснощекая.

    БУРКИН: Я и говорю — мармелад. А какой голосистый смех! Не то, что наши кислые дамы. Ну вот, они опять хихикают и на тебя смотрят. Пойду, подслушаю, о чем они там говорят... Принести шампанского?

    БЕЛИКОВ: С меня довольно.

    Буркин отходит от Беликова и останавливается возле столика, где стоит разлитое по фужерам вино и шампанское, начинает дегустировать напитки. А между тем сам прислушивается, о чем между собой говорят гимназические дамы.

    Варенька, сидя за роялем, поет.

    КЛАССНАЯ ДАМА (показывает на Беликова, плачущим голосом): Он мной манкирует... Не понимаю — чего он ждет? Ему уже самому, наверное, за сорок.

    ДИРЕКТОРША: Может, он просто не здоров, милочка? И уж очень много наперед загадывает, осторожничает. Твой Беликов даже в хорошую погоду выходит из дома в калошах и с зонтиком — как бы дождь не пошел.

    ИНСПЕКТОРША: И носит теплое пальто на вате. Я проверяла подкладку.

    ДИРЕКТОРША. Но в целом, конечно, человек серьезный, положительный, аккуратный. Зонтик носит в чехле...

    ИНСПЕКТОРША: Да у него даже часы в чехле из серой замши! Я проверяла. Как-то Беликов при мне вынул перочинный нож, чтобы очинить карандаш, так у него и нож был в чехольчике. Все мужчины несносны, а педантичные — в особенности.

    ДИРЕКТОРША. Чехольчик — ерунда, поверьте моему опыту. Но я всё-таки не понимаю этой моды поднимать воротник и прятать от всех лицо.

    КЛАССАНАЯ ДАМА (плачущим голосом). А темные очки? Как будто он нарочно загораживается, окружил себя какой-то оболочкой.

    ДИРЕКТРОРША (к Беликову): Господин Беликов!

    Беликов, увлеченный пением Вареньки, ее не слышит.

    ИНСПЕКТОРША: Наверное, и уши заложил ватой! Фу!

    КЛАССАНАЯ ДАМА: На днях мы встретились на улице, Беликов садился на извозчика. Увидел меня и приказал поднять верх. Отвернулся, сделав вид, будто мы вообще не знакомы.

    ИНСПЕКТОРША: Было бы на что смотреть! Это я про него, конечно. Такой всегда бледный, измученный бессонницей...



    Буркин отходит от столика и тоже начинает слушать пение Вареньки, любуясь ее плечами и талией. Гимназические дамы замолкают, завистливо наблюдая за Варенькой, завладевшей мужским вниманием в комнате.

    Она сидит за роялем как раз напротив Беликова и кажется, будто слова романса обращены лично к нему.

    Гимназические дамы переключаются на Коваленко.

    КЛАССНАЯ ДАМА (кивая на Коваленко): Вы обратили внимание, какие у Михаила Саввича руки? Громадные руки...

    ДИРЕКТОРША: Они к нам из Малороссии.

    ИНПЕКТОРША: А сестрица его слишком разбитная, шумная. Что это она там такое поет?

    ДИРЕКТОРША: Малороссийский романс, наверное.

    КЛАССНАЯ ДАМА (мечтательно): Высокий — и такой весь смуглый... Хохол!



    Варенька заканчивает петь, раскланивается, публика хлопает.

    БУРКИН: Браво, Афродита!



    Гимназические дамы недовольно фыркает и отворачивается. Буркин понимает, что из-за своих неумеренных восторгов может попасть в опалу и быстро находит выход из положения.

    БУРКИН: А давайте-ка еще раз вспомним, по какому поводу мы сегодня собрались в этом доме... И поздравим с именинами нашего многоуважаемого директора гимназии. ( Показывает какой-то предмет, продолжая начатую игру). А что этому фанту делать? Всем разбиться по парам и выпить на брудершафт!

    ДИРЕКТОР ГИМНАЗИИ (Буркину): Шалун! За что и люблю...

    Он первый подходит к директорше, они пьют на брудершафт и при всех чинно расцеловываются.

    ДИРЕКТОР ГИМНАЗИИ: Все-таки в семейной жизни немало приятности...



    Беликов садится за рояль и начинает играть польку, надеясь таким образом избежать участия в общей игре. Директор гимназии с супругой пускаются в пляс.

    Коваленко подходит к классной даме — самой молодой и симпатичной из женщин в комнате, не считая его сестры. Классная дама маленького роста и ей приходится встать на цыпочки, чтобы выпить с Коваленко на брудершафт.

    КЛАССНАЯ ДАМА: Вы к нам надолго, Михаил Саввич?

    КОВАЛЕНКО: Навряд ли. Как вы можете тут жить! Атмосфера у вас в городе удушающая, поганая. Поживу с вами еще немного и уеду к себе на хутор, буду там раков ловить и хохлят учить...

    Коваленко и классная дама танцуют.

    Инспекторша с бокалом в руке подходит к Буркину, они тоже пьют на брудершафт и нехотя, как по долгу службы, топчутся в танце.

    ИНСПЕКТОРША: А где же ваша супруга?

    БУРКИН: Захворала, не смогла быть.

    ИНСПЕКТОРША: Что же вы тогда не с ней?.. Кстати, мне сегодня ваш Беликов при всех сделал замечание.

    БУРКИН: Почему же он мой?

    ИНСПЕКТОРША: Вы с ним, вроде как, в дружбе.

    БУРКИН: Да нет — просто живем по соседству. В одном доме... на одном этаже... двери напротив, вот и заглянешь иногда...

    ИНСПЕКТОРША: Говорит, мол, в циркуляре нашим ученикам запрещается выходить на улицу после девяти вечера, а он ночью слышал у себя под окном голоса гимназистов, даже узнал, кто это был... Но от меня-то он чего хочет? Сам метит на место инспектора?

    БУРКИН: Навряд ли. Не обращайте внимания, голубушка.

    ИНСПЕКТОРША: Как не обращать? Как? Да его уже все боятся! Даже директор — я это наверняка, от его жены знаю. Этот ваш Беликов всю гимназию держит в страхе. Да что там: весь город! (показывает на классную даму, танцующую с Коваленко). Наша классная дама по субботам домашние спектакли перестала устраивать, боится, как бы Беликов не узнал...

    БУРКИН: Да уж... наши учителя народ всё мыслящий, воспитанный на Тургеневе и Щедрине. А спектакли-то были того... с намеками, с сатирой. Оперетки все же мне больше по душе.

    ИНСПЕКТОРША: Даже духовенство при Беликове стесняется кушать скоромное и играть в карты! Всех зажал... а теперь вот осмелился и мне при директоре сделать замечание.

    БУРКИН: Бросьте! Да что он мог слышать за окном? Беликов же у себя дома всегда на ночь ставни закрывает. А ложась спать, еще и одеялом укрывается с головой, ха-ха…

    ИНСПЕКТОРША: Да? А вы почем знаете?

    БУРКИН: Я же говорю — двери напротив. Как-то зашел к нему, а он лежит, отвернувшись лицом к стене. Спальня маленькая, точно ящик. Я его спрашиваю о чем-то, а он только: «да» и «нет», даже не повернулся ко мне...Все думает о чем-то. Это от одиночества, я так считаю.

    ИНСПЕКТОРША: Не представляю Беликова женатым! В ночном колпаке.

    БУРКИН: Я уж ему советовал хотя бы из женской прислуги кого-никого завести, многие холостяки так делают. Но он, видите ли, не желает, чтобы о нем в городе говорили дурно. Какой-то полоумный старик Афанасий, из бывших денщиков, ему стряпает, а Беликову и довольно...

    ИНСПЕКТОРША: Пойду, расскажу всем про ночной колпак.



    Инспекторша отделяется от Буркина и идет к гимназическим дамам. Оглянувшись и увидев, что для нее не осталось другой пары, Варенька решительно направляется к сидящему за роялем Беликову, чтобы выпить с ним на брудершафт. Но он уклоняется от брудершафта и продолжает играть одной рукой, другой протягивает ей фужер. Они со звоном чокаются и Варенька, чтобы скрыть неловкость, громко смеется.
    БЕЛИКОВ: Вы хорошо пели. Малороссийский язык своею нежностью и приятною звучностью напоминает древнегреческий.

    ВАРЕНЬКА: Ха-ха-ха! Мы из Гадячского уезда. Там у нас есть хутор, на хуторе живет наша мамочка. Знали бы вы, какие же у нас там груши, какие дыни, какие кабаки!

    БЕЛИКОВ: Кабаки?

    ВАРЕНЬКА: У нас тыквы называют кабаками... А вы что подумали? Ха-ха-ха!

    БЕЛИКОВ (смущенно): А как же тогда называют...кабаки?

    ВАРЕНЬКА: Шинками.

    БЕЛИКОВ: Кажется, у вас еще баклажаны и помидоры как-то интересно зовутся...

    ВАРЕНЬКА: Красненькие и синенькие, мы их в борщ кладем. У нас борщ такой вкусный, такой вкусный, просто ужас! А чего вы тут в стороне от всех сидите? Пойдемте к закускам!



    Варенька с веселой решительностью берет Беликова за руку, ведет к столику с закусками. Он не сопротивляется, со смущенной улыбкой следует за ней.

    Гимназические дамы, которые уже опять сплотились в стайку сплетниц, пристально за ними наблюдают.

    ИНСПЕКТОРША: Буркин говорит, что Беликов ночью спит в колпаке... Они соседи.

    КЛАССНАЯ ДАМА: Интересно, а какая у него кровать? Наверное, с пологом...

    ДИРЕКТОРША (наблюдает за Варенькой и Беликовым): А хорошо бы их поженить...

    ИНСПЕКТОРША: Хотела бы я знать, как вообще Беликов относится к женщине, как понимает женский вопрос?

    КЛАССНАЯ ДАМА: А я вот что думаю: человек, который от всех прячется за черными очками и спит под пологом, не умеет любить.

    ДИРЕКТОРША: Мне кажется, она бы за него пошла.

    ИНСПЕКТОРША: Беликов даже судака ест на коровьем масле! Он как-то Буркина угощал...

    КЛАССНАЯ ДАМА: Судака? И что с того?

    ИНСПЕКТОРША: Видите ли, постное есть вредно для его желудка. А скоромное в пост нельзя, он же все посты соблюдает. Вот и придумал...

    ДИРЕКТОРША: От болезни чего не придумаешь...

    КЛАССНАЯ ДАМА (смотрит на Коваленко). Интересно, в Гадячском уезде все такие здоровые, как Михаил Саввич?

    ИНСПЕКТОРША (смотрит на Вареньку): А эта... ишь, подбоченилась. Ходит тут, как хозяйка на своем хуторе.

    ДИРЕКТРИССА: Куда это Буркин так рано собрался?

    БУРКИН. Разрешите откланяться. Супруга дома одна... ждет-с.

    Буркин обходит мужчин, и, начиная с директора, каждому по-приятельски жмет руку. Дольше всех он задерживается возле Беликова.

    БУРКИН (Беликову, заплетающимся языком): Вот... женился... теперь сам видишь... Чего только не делается у нас в провинции от скуки, сколько ненужного, вздорного! И это потому, что совсем не делается то, что нужно.


    ВТОРАЯ ЛУННАЯ КАРТИНА

    Лунная ночь, сарай, в котором на стоге сена сладко похрапывает Иван Иваныч.

    Буркин, обхватив голову, сидит возле двери сарая, Беликов на пеньке напротив.

    Появляется повар Афанасий — он с величайшей осторожностью на вытянутых руках несет Беликову тарелку дымящегося супа, из-под ремня у него торчит батон хлеба.

    За околицей проходят Коваленко с Варенькой, громко продолжая начатый прежде спор. Коваленко в вышитой украинской сорочке, в одной руке у него пачка книг, в другой толстая суковатая палка. Варенька тоже несет пачку книг и размахивает перед его носом газетой «Бунтарь».
    ВАРЕНЬКА: Да ты же, Михайлик, этого не читал! Я же тебе говорю, клянусь, ты не читал же этого вовсе!

    КОВАЛЕНКО (зычно): А я тебе говорю, что читал!

    ВАРЕНЬКА: Ах же, боже ж мой, Минчик! Чего же ты сердишься, ведь у нас же разговор принципиальный.

    КОВАЛЕНКО: А я тебе говорю, что я читал! Читал! Читал! (от возмущения стучит своей палкой).



    Афанасий подходит к Беликову, ставит ему на колени еду, но тот жестами велит убрать. Афанасий со вздохом сам начинает хлебать суп, неодобрительно поглядывая в сторону Коваленко и Вареньки.

    АФАНАСИЙ (вздыхает): Много уж их нынче развелось! И все бузят, бунтуют...Тьфу ты, напасть.



    Беликов поднимает воротник своего пальто и отворачивается.

    Афанасий и Коваленко с Варенькой уходят. Буркин пристально смотрит на Беликова, в надежде, что и он наконец-то исчезнет. Но Беликов сидит на том же месте.

    БЕЛИКОВ:

    «Что вы творите, безумцы? Смещен вами доблестный кормчий,
    Кормчий, что зорок и мудр, крепкую стражу держал;
    Силой добро расхищаете вы; уничтожен порядок;
    Дать не хотите в трудах равного всем дележа.
    Грузчики ныне царят, и над добрыми подлый владеет -
    Как бы, страшусь, кораблю зыби седой не испить!»

    (Сам с собой) Вчера Гесиод, сегодня Феогнид из Мегар что-то из головы не идет. Интересно, что он чувствовал, изгнанный демосом из родного города?

    Появляется древнегреческий поэт Феогнит, по-дружески садится рядом с Беликовым.

    ФЕОГНИД:

    «Так не дивись же, о друг мой, что граждан мельчает порода.
    Плутос царит: это он добрых с худыми смешал,
    Беликов мой! У доброго мужа всегда неизменное сердце:
    В доле, в бездолье ли он — равно отважен и тверд.
    Если же подлому боги богатство даруют и силу,
    Подлую низость свою явит в безумии он». (Уходит)

    БУРКИН (сердито, выходя из себя): И мысль свою Беликов, ты тоже всегда старался запрятать в футляр. Да-да, я никогда до конца тебя не понимал. Действительность тебя раздражала, пугала, держала в постоянной тревоге... Да и не любил ты этот свой древнегреческий язык. Я же видел! Не любил! Мы с тобой каждое утро вместе ходили в гимназию и ты жаловался, что не хочешь идти на занятия...

    БЕЛИКОВ: Очень уж шумят у нас в классах. Ни на что не похоже.

    БУРКИН: Лучше бы ты тогда женился! Только чтобы сразу, не раздумывая. Ну, совершился бы еще один из тех ненужных, глупых браков, каких у нас от скуки и от нечего делать совершаются тысячи...

    БЕЛИКОВ: Варвара Саввишна мне очень нравилась.

    БУРКИН: Ну так вот! Сделал бы ей предложение — да и дело с концом. Недурна собой — раз, дочь статского советника — три, имеет хутор — три... Женщина ласковая на вид, сердечная.

    БЕЛИКОВ: Я знаю, жениться необходимо каждому человеку, но... всё тогда произошло как-то вдруг...

    БУРКИН: Поставил у себя на столе ее портрет, вздыхал как гимназист...

    БЕЛИКОВ: Женитьба — шаг серьезный, надо сначала взвесить предстоящие обязанности, ответственность... чтобы потом чего не вышло.

    БУРКИН: Весь побледнел от любви, похудел, извелся... Вспомни, сколько раз ты приходил ко мне поговорить о семейной жизни? У меня как-никак опыт... И чего ты все тянул?

    БЕЛИКОВ: У Варвары Саввишны с братом какой-то странный образ мыслей, рассуждают они как-то странно. И характер очень уж бойкий. Женишься, а потом, чего доброго, попадешь в какую-нибудь... историю.

    Появляется Мавра и проходит вдоль околицы, как прекрасное видение. Беликов с мечтательной улыбкой провожает ее взглядом.

    БУРКИН: Улыбаешься? Вот и в гробу ты улыбался. И выражение лица у тебя было кроткое, приятное, даже веселое, точно ты был рад, что, наконец, тебя положили в футляр, из которого уже никогда не выйти. Ты ведь достиг своего идеала, да? Ведь так? Ведь так? Или, наоборот, теперь ты на свободе?



    Беликов молча, загадочно улыбается и пожимает плечами.

    СЦЕНА ВТОРАЯ

    В учительской комнате в гимназии наедине сидят Буркин и Коваленко. Буркин проверяет тетради, Коваленко рисует географические карты, развешивая их по стенам и проверяя, не промахнулся ли с размером.

    Коваленко начинает сначала тихо, а потом все громче насвистывать «Марсельезу». Буркин не реагирует. Коваленко подходит к нему и начинает свистеть прямо в ухо. Буркин никак не реагирует, и тогда Коваленко начинает как бы в шутку, но довольно бесцеремонно дергать его за ухо, за волосы.

    БУРКИН (вскакивает): Что вы себе позволяете, Михаил Саввич?

    КОВАЛЕНКО: Либера! Либера! Сам же громче всех кричишь: свобода, свобода! А как тебе, Буркин, вот такая картинка?

    Коваленко прикрепляет к стене большую, небрежно нарисованную карикатуру. На ней изображен Беликов в застегнутом на все пуговицы сюртуке, в шляпе и калошах, с закатанными штанинами, чтобы не запачкать в луже ноги. Под руку с ним идет полуобнаженная Варенька, изображенная с намеком на скульптуру Венеры Милосской, но еще больше похожая на женщину легкого поведения.

    Буркин с удивлением разглядывает карикатуру, читает под ней подпись.

    БУРКИН: «Влюбленный антропос»... Позвольте, но это же... Беликов и Варвара Саввишна!

    КОВАЛЕНКО: Ха-ха… согласитесь, Беликов точно схвачен. Художник работал не одну ночь. Сделано не меньше ста экземпляров, по всему городу разошелся-с портретик. Все получили по экземпляру: учителя мужской и женской гимназий, учителя семинарии, чиновники...

    БУРКИН: Да, но ваша сестрица здесь изображена в таком виде....

    КОВАЛЕНКО. Предрассудки. Она видела — только посмеялась. Но каково сходство?

    БУРКИН: (мямлит) Да... прямо Афродита... те же формы. А кто, позвольте спросить, художник?

    КОВАЛЕНКО: (шепотом) Говорят, наш бывший гимназист Егоров... Помните, его тогда из четверного класса отчислили? Славный парень.

    БУРКИН: Разве? У меня на одни двойки учился. Вроде, он и в каталажке сидел... за политику.

    КОВАЛЕНКО: Я и говорю — из наших.

    Коваленко начинает снова насвистывает революционную песенку, Буркин пытается ему подражать, хотя у него это плохо получается.

    КОВАЛЕНКО: И, как назло, Беликова три дня в гимназии нет, он один портретика не видел...

    БУРКИН: Простыл. Кашляет.

    Коваленко снимает со стены карикатуры, кладет перед Буркином.

    КОВАЛЕНКО: А вот ты подложи-ка ему этот пирожок под дверь, по-соседски.

    БУРКИН: Почему я? Зачем это я?

    КОВАЛЕНКО: А затем, что на тебя он точно не подумает. Вы же с ним вроде как друзья-товарищи.

    БУРКИН: Соседи.

    КОВАЛЕНКО: Считай, это тебе такое от меня задание.

    БУРКИН: Ну, нет, я не могу... Людей, одиноких по натуре, которые, как рак-отшельник или улитка, стараются уйти в свою скорлупу, на свете не мало. И пусть себе.. Зачем их трогать? Пусть живут себе как хотят.

    КОВАЛЕНКО: Что-то ты теперь, брат, по-другому запел. Сам же рассказывал: когда в вашем городе разрешали драматический кружок, или читальню, кому это не нравилось? Одному Беликову.

    БУРКИН: Ну, он же только мне об этом говорил! Покачает так головой и скажет тихо: «Оно, конечно, так-то так, всё это прекрасно, да как бы чего не вышло». Так ведь и выходило! Помните, полиция в избе-читальне листовки нашла?

    КОВАЛЕНКО: Небось, Беликов и донес.

    БУРКИН: Да какое там! Он и не заходил в эту читальню. Вы бы видели, какая у него дома библиотека! Все стены в книгах.

    КОВАЛЕНКО: А ты его теперь не выгораживай. Я сам свидетель: кто-то из учителей опоздал на молебен, или кто-нибудь из учеников в гимназии напроказничал, или классную даму видели ночью в парке с офицером, только и слышно: ох-ах, только бы Беликов не узнал. Да что это за фигура такая особая в вашем городе?

    БУРКИН: Он тут родился, всю жизнь безвыездно...

    КОВАЛЕНКО. А как он умеет гнуть свою линию! На педагогических советах Беликов просто угнетает нас всех своей осторожностью, мнительностью, как это ты выражаешься — своими «чисто футлярными соображениями». И то нельзя, и это... Мол, в мужской и женской гимназиях молодежь стала вести себя дурно, шумит в классах... А вот если бы из второго класса исключить Петрова, а из четвертого — Егорова, то другим ученикам сразу станет лучше учиться. И что же? Мы все этого Беликова слушаем! Сбавляем Петрову и Егорову балл по поведению и, в конце концов, исключаем... Скажи, разве ты сам не чувствуешь, как он на нас давит, душит всякую свободу?

    БУРКИН: Ну, да... Мыслящие, порядочные люди читают Щедрина, и Тургенева, разных там Боклей, и прочее... Прогресс! Нам без этого никак нельзя. А он отстает...

    КОВАЛЕНКО: Вот-вот, а мы должны подчиняться, терпеть... (разглядывает карикатуру): И лицо такое... фу... на хорька похож... хорошо схвачено. Не понимаю, как вы перевариваете этого фискала, эту мерзкую рожу. Эх, господа, как вы можете тут жить! Разве вы педагоги, учителя? Вы чинодралы, у вас не храм науки, а управа благочиния, и кислятиной воняет, как в полицейской будке.

    БУРКИН: Позвольте, Михаил Саввич, но ведь Беликов к вам домой чуть ли не каждый вечер приходит, за чаем сидит...

    КОВАЛЕНКО: А вот шо он у меня сидить? Шо ему надо? Сидить и смотрить, «глитай абож паук». Ни, уеду я, а вы оставайтесь тут со своим Иудой, нехай вин лопне...

    БУРКИН: А, главное, не повредит ли распространение карикатуры по городу репутации Варвары Саввишны, вашей сестрицы? У них с Беликовым вроде как...отношения...

    КОВАЛЕНКО: Это не мое это дело. Пускай она выходит замуж хоть за гадюку, а я не люблю в чужие дела мешаться. (Шепотом). Говорят, к художествам даже наша инспекторша руку приложила... Ну что вам стоит подоткнуть под дверь один экземплярчик? Или тоже скажете (передразнивает Беликова): «Как бы чего не вышло-с?»



    ТРЕТЬЯ ЛУННАЯ КАРТИНА

    Лунная ночь. В сарае всхрапывает Иван Иваныч. Буркин и Беликов на прежних местах. Рядом с Беликовым сидит повар Афанасий, штопает носок.

    БЕЛИКОВ:

    «Больше нигде не найдешь ты народа, который так сильно
    Рабство любил бы из всех, солнце кого только зрит»... Ох, Феогнид, ну откуда ты все знал?

    Беликов читает это же стихотворение на греческом языке, Афанасий с понимающим видом в такт кивает.

    Буркин крадется в их сторону, в руке у него карикатура. Подоткнув карикатуру под невидимую дверь, Буркин быстро убегает, садится на прежнее место, снова начинает старательно чистить ружье.

    Афанасий подбирает карикатуру, разглядывает, неодобрительно качает головой.

    АФАНАСИЙ: Много уж их нынче развелось! И сюда добрались...



    Беликову берет у него из рук карикатуру, тоже смотрит.

    БЕЛИКОВ: Какие есть нехорошие, злые люди!

    БУРКИН (взволнованно, почти истерично, обращаясь к Беликову): В тот вечер ты ведь заходил ко мне. Неужели догадался? Ах, да, у тебя это называлось: «поддерживать добрые отношения с товарищами»... Хотя видно же было по тебе, что тебе и ходить к нам, и сидеть было тяжело. Да ты и ко мне ходил только потому, что считал своею товарищескою обязанностью.

    БЕЛИКОВ: Не только.

    БУРКИН: Ты и теперь такой же — сидишь, молчишь, как будто что-то во мне высматриваешь... О, ты всегда был себе на уме! В тот день, во время твоих похорон — помнишь? — погода была пасмурная, дождливая. Как бы в честь тебя. И мы все... все до одного... даже гимназические дамы, которые смеялись над твоими калошами... мы все были в калошах и держали в руках зонты. Как ты это всё подстроил? А я стоял, подняв воротник, чтобы дождь за шиворот не капал и дрожал... Был июль, в это время и дождей-то не бывает. С той злополучной маевки всего каких-то два месяца прошло...

    БЕЛИКОВ: Ты-то зачем туда ходил?

    БУРКИН: Как же... 1 мая, воскресенье. Мы все, учителя и гимназисты, условились сойтись у гимназии и потом вместе идти пешком за город в рощу...

    БЕЛИКОВ. А я и забыл про воскресенье. У меня тогда все дни спутались из-за

    Этой карикатуры. Не за себя было тяжело — за нее. Все думал: как там она? Что чувствует? Наверное, тоже ночами не спит, пережи...

    Беликов останавливается на полуслове: мимо них на велосипедах проезжают веселые, раскрасневшиеся Коваленко и Варенька.

    ВАРЕНЬКА (радостно): А мы вперед едем! Уж такая хорошая погода, такая хорошая, что просто ужас! Ждем ва-а-ас на поляне-е-е-е...



    Беликов провожает ее изумленным взглядом.

    БЕЛИКОВ: И она — туда, в рощу? На маевку?

    БУРКИН: Разумеется. Все наши там.

    БЕЛИКОВ: Позвольте, что же это такое? Или, быть может, меня обманывает зрение? Разве преподавателям гимназии и женщинам прилично ездить на велосипеде?

    БУРКИН: Что же тут неприличного? И пусть катаются себе на здоровье.

    БЕЛИКОВ: Да как же можно? Что вы говорите?! Значит, и она с ними? Нет, это невыносимо!



    Беликов надвигает на лицо шляпу, поднимает воротник и демонстративно от всех отворачивается.

    БУРКИН (Афанасию). Это был наш последний разговор. Беликов после 1 мая перестал со мной разговаривать. На другой день он всё время нервно потирал руки и вздрагивал, и было видно по лицу, что ему нехорошо. Даже с занятий ушел, что случилось с ним первый раз в жизни.

    АФАНАСИЙ: Как же, помню — и не обедал. А под вечер оделся потеплее, и снова пошел к этим... Коваленкам...

    БУРКИН: О чем они говорили?

    АФАНАСИЙ: Да кто ж их знает. Только вернувшись домой, барин первым делом убрал со стола портрет той девицы. Ну, а потом лег на кровать, отвернулся к стенке и уже больше не вставал. Я еще потом через три дня зашел к вам сказать, что с барином что-то не так делается, не послать ли за доктором...

    БУРКИН: Так я сразу же и послал! И сам пошел к Беликову. Он лежал под пологом, укрытый одеялом, и молчал; спросишь его, а он только «да» или «нет» — и больше ни звука.

    АФАНАСИЙ: Тоска до смерти заела. Это всё от непонимания.

    БУРКИН (взрываясь): Ты-то сам что в этом можешь понимать? От тебя, вон, и сейчас несет водкой, как из кабака!

    АФАНАСИЙ (обиженно): Барин сказывал, правильно говорить: из шинка... А кабаки в борщ крошат, я вам такой на поминки делал. (Уходит)
    ТРЕТЬЯ СЦЕНА

    Беликов входит в квартиру Коваленко, вздыхая и глядя себе под ноги. В комнате Коваленко страшный беспорядок, повсюду стоят открытые чемоданы.

    КОВАЛЕНКО: Сестры нет дома. Спектакль репетирует.

    БЕЛИКОВ: Можно мне присесть?

    КОВАЛЕНКО: Хмуро. Садитесь, покорнейше прошу. ( Сквозь зубы). И будет теперь тут сидеть, Иуда.



    Коваленко ставит кресло так, чтобы Беликов не видел картинки у себя за спиной, а сам садится за стол и продолжает что-то писать, прихлебывая чай.

    Беликов старается собраться с мыслями, разглядывает полку с книгами. Неожиданно между книг появляется голова, как бы бюст Феогнида, который обращается к Беликову со словами ободрения.

    ФЕОГНИД:

    «Трудно разумному долгий вести разговор с дураками. Но и все время молчать — сверх человеческих сил».

    БЕЛИКОВ (обращается к Коваленко): Я к вам пришел, чтоб облегчить душу. Мне очень, очень тяжело.

    КОВАЛЕНКО: (раздраженно) А что такое?

    БЕЛИКОВ: Какой-то пасквилянт нарисовал в смешном виде меня и еще одну особу, нам обоим близкую. Считаю долгом уверить вас, что я тут ни при чем...

    КОВАЛЕНКО. Хм... а кто же? Я что ли?

    БЕЛИКОВ: Я не подавал никакого повода к такой насмешке, — напротив же, всё время вел себя как порядочный человек.

    КОВАЛЕНКО: Ну-ка, ну-ка, может вы подзабыли? Директорша берет в театре ложу — в ложе сидит моя сестрица с этаким веером, сияющая, счастливая — и вы рядом. Маленький, скрюченный, точно вас из дому клещами вытащили. Или сосед ваш Буркин давал вечеринку — и опять же вас вместе приглашал. Вы и там... абож паук.

    БЕЛИКОВ: Вы мне хамите и я... сбиваюсь с главного. И еще я имею кое-что сказать вам. Я давно служу, вы же только еще начинаете службу, и я считаю долгом, как старший товарищ, предостеречь вас. Вы катаетесь на велосипеде, а эта забава совершенно неприлична для воспитателя юношества.

    КОВАЛЕНКО: Почему же?

    БЕЛИКОВ: Да разве тут надо еще объяснять, Михаил Саввич, разве это не понятно? Если учитель едет на велосипеде, то что же остается ученикам? Им остается только ходить на головах! Тоже самое делается у них в умах, все переворачивается с ног на голову... вы увлекаете их ложными идеями...

    КОВАЛЕНКО: Ах, вот оно что! Попахивает доносом.

    БЕЛИКОВ: Я вчера ужаснулся! Когда я увидел вашу сестрицу, то у меня помутилось в глазах. Но хуже всего даже не это...

    КОВАЛЕНКО: Что же собственно вам угодно?

    БЕЛИКОВ: Мне угодно только одно — предостеречь вас, Михаил Саввич. Вы — человек молодой, младше меня, у вас впереди будущее, надо вести себя очень осторожно. Вы же так манкируете, ох, как манкируете! И увлекаете за собой сестру... все молодое поколение...

    КОВАЛЕНКО: Выражайтесь яснее: я вам не нравлюсь, так и скажите прямо... Вы мне все тоже давно поперек горла... Уезжаю обратно в Гадячский уезд, с вами тут прокиснешь. А сестрица как знает, нехай, не маленькая...

    БЕЛИКОВ: А чему тут нравиться? Вы... постоянно с какими-то газетами, листовками… и на велосипеде. Что же хорошего?

    КОВАЛЕНКО: Что я и сестра катаемся на велосипеде, никому нет до этого дела! А кто будет вмешиваться в мои домашние и семейные дела, того я пошлю к чертям собачьим. Вы тут меня попомните!

    Беликов побледнел и встал. Только теперь он замечает у себя за спиной новую карикатуру: на ней изображены директор и директорша в непристойных позах. Вся стена в комнате завешена этими карикатурами, к которым Коваленко делает подписи, чтобы напоследок распространить по всему городу.

    БЕЛИКОВ: Если вы говорите со мной таким тоном, то я не могу продолжать. И прошу вас (показывая на карикатуры) никогда так не выражаться в моем присутствии. Вы должны с уважением относиться к властям.

    КОВАЛЕНКО: А разве я говорил что дурное про властей? Пожалуйста, оставьте меня в покое. Я честный человек и с таким господином, как вы, не желаю разговаривать. Я не люблю фискалов.

    БЕЛИКОВ: Да как вы смеете? Со мной так никто... никогда...



    Беликов встает, начинает одеваться и от сильного волнения никак не может попасть в рукав.

    КОВАЛЕНКО: Фискал! Побежал всем рассказывать?

    БЕЛИКОВ: Можете говорить, что вам угодно. Я должен буду сказать господину директору содержание... в главных чертах... ( кивает на карикатуру) Я обязан это сделать.

    КОВАЛЕНКО: Ах, значит, докладывать?



    Коваленко в дверях схватил Беликова сзади за воротник и пихнул. Беликов покатился вниз по лестнице. В этот момент к двери подошли возвращающиеся с репетиции Варенька, инспекторша и классная дама. На минуту они задержались, наблюдая, как Беликов наощупь пытается найти на земле свои очки.

    ИНСПЕКТОРША: Вы и свою калошу потеряли.

    КЛАССНАЯ ДАМА: И футляр... футлярчик от очков.

    Дамы переглядываются и начинают смеяться, громче всех Варенька.

    ВАРЕНЬКА: Ха-ха-ха... Человек в футляре. Ну, Минчик, это уже слишком...ха-ха-ха!



    Дамы уходят, Варенька поднимаются по лестнице к себе домой.

    Беликов стоит и ждет, не оглянется ли она на него. И Варенька, действительно, оглядывается, но только для того, чтобы скорчить рожу и показать ему язык.

    ВАРЕНЬКА: Ха-ха-ха! Антропос!


    ЧЕТВЕРТАЯ ЛУННАЯ КАРТИНА
    Лунная ночь, светлеет. Буркин вскакивает и, не в силах больше себя сдерживать, несколько раз со злобой палит из ружья в воздух.

    БУРКИН: Ха-ха-ха! Эта Варенька тоже была на похоронах и, когда твой гроб опускали в могилу, даже всплакнула. (С ненавистью) Я заметил, что хохлушки только плачут или хохочут, среднего настроения у них не бывает.



    Из сарая испуганно выглядывает Иван Иваныч.

    ИВАН ИВАНЫЧ: Ты чего палишь?

    БУРКИН: Так... на спусковой крючок случайно нажал...

    ИВАН ИВАНЫЧ: Три раза? (вздыхает) Ты что, всю ночь глаз не сомкнул?

    БУРКИН (озираясь): Светает. Беликов ушел.

    ИВАН ИВАНЫЧ (садится рядом, закуривает трубку): Так что ты там про этого Беликова говорил?

    БУРКИН (как в лихорадке): За два месяца сгорел. Хоронить таких людей, как Беликов, скажу я тебе, это большое удовольствие. Когда мы возвращались с кладбища, то у нас у всех были скромные постные физиономии. Никому не хотелось обнаружить чувства удовольствия, — чувства, похожего на то, какое мы испытывали давно-давно, еще в детстве, когда старшие уезжали из дому и мы бегали по саду час-другой, наслаждаясь полною свободой. Ах, свобода, свобода! Даже намек, даже слабая надежда на ее возможность дает душе крылья... Либера! Либера!

    ИВАН ИВАНЫЧ: Да не казнись ты так... Хотя понятное дело — товарищ...

    БУРКИН: Помню, я вернулся с кладбища даже в добром расположении духа... Но прошло не больше недели, и жизнь потекла по-прежнему, такая же суровая, утомительная, бестолковая, жизнь. Беликова похоронили... И что же? Разве кому-то стало лучше? Кому от этого стало лучше?

    ИВАН ИВАНЫЧ: Тишина какая — ни звука, ни движения... Только: туп-туп... Наверное, Мавра ходит. Вот ты говоришь... А разве то, что мы живем в городе в духоте, в тесноте, пишем ненужные бумаги, играем в винт — разве это не футляр? А то, что мы проводим всю жизнь среди бездельников, сутяг, глупых, праздных женщин, говорим и слушаем разный вздор — разве это не футляр?

    БУРКИН: Да не о том я! Пойду-ка я домой, Иван Иваныч.

    Буркин поднимает воротник, уходит, опираясь на свое ружье, как на зонтик.

    ИВАН ИВАНЫЧ: И то верно — какая тут теперь охота, когда всю ночь не спамши... как бы в себя не пальнул. Туп да туп... Чудное все же у нее имя — Маврикия, сейчас так не называют. А как хоть этого Беликова по имени-отчеству? Так ведь и не назвал ни разу. А говорит, товарищ… .



    Появляется Феогнид.

    ФЕОГНИД:



    «Грузчики ныне царят, и над добрыми подлый владеет —
    Как бы, страшусь, кораблю зыби седой не испить!
    В притчу облекши слова, предлагаю я добрым загадку,
    Может и подлый ее, если умен он, понять».

    КОНЕЦ

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Рассказа А. П. Чехова «Человек в футляре»

    Скачать 256.82 Kb.