Скачать 81.47 Kb.


Дата09.07.2017
Размер81.47 Kb.

Скачать 81.47 Kb.

Ритуальная практика Новейшего времени: современная новогодняя традиция



Ритуальная практика Новейшего времени: современная новогодняя традиция

Итак, к 1939 году впервые за годы советской власти были выпущены поздравительные новогодние открытки. На них были изображены снежинки на фоне Спасской башни Кремля. Автор — художник О. Эйгес. На новогодней открытке, выпущенной к 1942 году, уже изображен Дед Мороз, изгоняющий фашистов. На новогодней открытке к 1944 году: Дед Мороз со сталинской трубкой и мешком оружия (на мешке — американский флаг) (Чапкина М. Художественная открытка. М., 1993. № 416).

Январский номер «Правды» 1954 года размещает статью К. Паустовского «Дети в Кремле». Идея новогоднего чуда постепенно развивается в мифологию: «Почти нет такого писателя или поэта, который бы не хотел написать зимнюю сказку — то особое лирическое произведение, где соединялась бы вся прелесть снежной зимы с ощущением полного, особенно детского, счастья. Было много прекрасных зимних сказок. Но все они были плодом писательского воображения. И только сейчас, в первый день нового, 1954 года, эту зимнюю сказку можно было узнать, стать ее участником, погрузиться в нее и испытать то счастье, которое раньше существовало только в воображении».

Итак, появляется мистика Нового года: чудо сказки, становящейся былью. «Дети давно привыкли к виду Кремля с мостов и из-за Москвы-реки, — продолжает Паустовский. — Но сейчас он [Кремль] открылся им не снаружи, а изнутри. Человек, не знающий и не любящий прошлого своей страны, не может быть создателем ее настоящей жизни». События новогоднего праздненства таким образом, как это видно из цитаты, признаются старинными.

Новая мифология требует ритуала и определенного мистического авторитета. В этом направлении и развивается литературно-сценарная и культмассовая деятельность. Сюжет и состав персонажей новогодних представлений советского времени можно считать устоявшимися к концу 50-х годов.

Одна из святочных масок становится могущественной силой, Дедом Морозом, получает нечеловеческого происхождения спутницу Снегурочку. Новогоднее время наследует права времени чудес романтизма: оживающие куклы, чудесные страны, виденья, обманчивые огни.

Елочные сценарии, различаясь в наборе персонажей, атрибутов и мотивировок, в основе своей имеют общую схему действия и сохраняют определенный набор элементов (для анализа были использованы следующие тексты, опубликованные в 60—70-е годы: Александрова А. Елка — зеленая иголка (новогодняя сказка) // На новогодней елке. Л., 1956. С. 14—28; Карелина М. Хоттабыч на елке // Там же. С. 29—45; Гиппиус Н., Туберовский М., Туригин И. Сказка про волшебный ключ // Там же. С. 46—70; Коваленко В., Сегаль Л. Дед Мороз в звездолете // Там же).

Общая схема такова:

Дети (и родители) хотят получить дары. Единый аргумент этого желания, который многократно согласовывается во время представления, поскольку Новый год есть время исполнения желаний.

Дары вручает Дед Мороз, который живет где-то далеко, где тьма и холод, в «темном лесу».

Между детьми и Дедом Морозом должен быть посредник (Снегурочка, ведущий). Посредник объясняет детям, что они должны делать и говорить, чтобы Дед Мороз пришел или, если он уже пришел, чтобы елка зажглась огнями.

Представитель детей (герой или героиня) должен отправиться в пространство Деда Мороза и способствовать перемещению Деда Мороза, устранив козни антагонистов (например, Бабы Яги, или Метелицы, или злого Филина, Черной кошки и др.) или решив трудную задачу. Упрощенный вид трудной задачи — загадка, которую дети должны разгадать. Ее загадывает Снегурочка: «На поверхности реки / Замелькали две руки. / И видна едва-едва / пионера голова. / Но поверхность вновь гладка, / И как зеркало река. Правильный ответ: пловец нырнул» (Карелина М. Хоттабыч на елке // // На новогодней елке. Л., 1956. С. 35).

Кроме общей схемы устойчивы: костюмы Деда Мороза (белая длинная борода и усы, посох/жезл, красный кушак, красно- или сине-белый костюм — все в соответствие со стандартом 1937 года). Для Снегурочки — коса, кокошник или шапочка, белый или сине-белый костюм. Роли персонажей-помощников исполняют обычно звери из сказок о животных и персонажи из репертуара советских книжек для детей (Буратино, Чук и Гек, Незнайка, Тимур и др.). В «ответственные» моменты представления появляется поэтическая речь. Например, Дед Мороз говорит: «Я услышал звонкий хор, / И слетел с высоких гор, / Там и летом снег лежит..» (Сац Н., Розанов А. Дружба: сценарий-руководство для проведения праздника Новогодней елки. Алма-Ата. 1950. С. 33).

Постоянна игра с огнем и темнотой — затемнения, зажжение цветных огней, пиротехнические эффекты, побуждение зрителей к хоровому говорению, которое, как объясняется ведущим, должно иметь магический эффект: «А чтоб игрушка появилась, надо всем ребятам вместе сказать: „Петенька, достань воробушка!“» (Там же. С. 36) или: «„В новогоднюю ночь иногда случаются чудеса! Если мы скажем какое-нибудь необычное слово. Например, Зурбаган!“ Дети повторяют за ведущим волшебное слово. Занавес медленно открывается» (Александрова А. Елка — зеленая иголка (новогодняя сказка) // На новогодней елке. С. 20).

Почему же «новогодняя елка» — ритуал, а не представление? Новогодняя ночь и новогоднее действо с детства переживается советским человеком как сакральное время «бесплатных» даров, время, выходящее за рамки обыденного. Новый год — единственная дата, которая ратифицировалось общественным атеистическим порядком как сакральное время, время чуда. Тогда заботу о тебе проявляет тот, которого ты никогда не видишь, но который о тебе знает, тебя любит и переживает за тебя, — лицо, наделяемое постоянными характеристиками: мудростью, всеведеньем, мистической силой, владением всеми благами. Все эти характеристики, которые могут принадлежать только одному Богу, оказываются вмененными Дедушке Морозу: «Дед Мороз: Следить за вами будем мы с любовью, а вы, друзья, не подведите нас!» (Терехин В., Фотеев В. Как украли Новый год // С новым годом: репертуарный сб. М., 1971 С. 202).

Дед Мороз болеет, потому что «его обидели, — говорит заяц. — Кошка сказала ему, что вы мучили животных, не учили уроков и бросали снежками в прохожих, что вы дерзкие и злые, что вы никого не любите, а значит, не любите и его — деда Мороза» (Слонова Н. Как Леночка вылечила Деда Мороза // Там же. С. 15).

Как это видно из примеров, основой отношений между детьми и Дедом Морозом должна быть любовь, и никак не меньше. Общественное мнение определенным образом готовит участников новогоднего представления к тому, чтобы оно переживалось как мистическое действо. Ритуал не предполагает деления присутствующих на зрителей и персонажей — все являются участниками действия. Именно так и происходит на новогодней елке. Есть заказчики ритуала (дети и родители), есть ритуальные специалисты («ведущие»), есть посредники («помощники»). Есть податель даров, он же адресат ритуала, есть антагонисты — духи, демоны, звери. Новогоднее действо воспроизводит схему заказных «перераспределительных» ритуалов традиционной культуры. Сравним выделенную выше схему со схемой, выявленной Е. С. Новик в результате анализа обрядов сибирских народов. Автор пишет:

Неблагополучное состояние коллектива или отдельного его члена, предшествующее камланию (функция «беда, недостача»), влечет за собой приглашение шамана, в лице которого заказчик получает силу, способную ликвидировать это отрицательное состояние (функция «вызов посредника»)… Узнавание шаманом причины несчастий… столкновение шамана с духом болезни и/или путешествие его в тот из миров, где обитает адресат камлания. Контакт шамана с духом дополняется заключением договора и обменом ценностями — передачей даров и получением искомого (Новик Е. С. Обряд и фольклор в сибирском шаманизме. М., 1984. С. 98).

В русской традиции эта схема воспроизводится в окказиональных магических ритуалах, требующих привлечения «знатока» (колдуна, лекаря). Знахарь приглашается заказчиками действа, облачается в особое одеяние, вступает в контакт с мистическим авторитетом с целью получения от него искомого.

Взрослый современный зритель, разумеется, не верит в то, что человек с приклеенной бородой и усами, выходящий на сцену с жезлом и мешком, есть дух. Но почему же он хочет убедить своего ребенка в том, что это так? Зачем современные папы, облачившись в «дед-морозовое» одеяние или заказав Деда Мороза по телефону, изо всех сил стараются обмануть своих детей, и именно для того, чтобы они поверили в реальность Деда Мороза? Можно ли еще как-нибудь объяснить их действия, как не тем, что родители верят в нечто сами? Во что же они верят, участвуя в елочных представлениях в дни рождественского поста и посвящая в это своих детей?

Кто не собирает, тот расточает.

Кто не со Мной, тот против Меня.

Семьи, собравшиеся в эти дни у новогодней елки, не с Богом. Но с кем? С Дедом Морозом и Снегурочкой?

Дореволюционный праздник Нового года был праздником светским и проходил в праздничное скоромное время Святок, наступавшее после праздника Рождества Христова и предварявшего его Филиппова поста. Введенный Петром обычай был, по замыслу, святочным, по содержанию не противоречащим уставу Православной церкви. Сопрягаясь с церковным праздником Обрезания, он наполнялся необходимым смыслом, поскольку формальная смена года не имеет смысла. Советский же Новый год — дорождественский, по замыслу — антирождественский и по содержанию антицерковный.

Выросший в советскую эпоху и вне религии человек, даже и считающий себя неверующим, в большинстве случаев признает особое — мистическое по сути — переживание двух дат: собственного дня рождения (который заменил день ангела) и Новый год.

Единство общества определяется наличием общих святынь: той мистической ценности, которая признается всеми и которая не подвергается сомнению.

Российская государственность складывалась и держалась святыней общей веры. «Родное пепелище» и «отеческие гробы», а также идея святости «человека-творца», о которой мы поговорим позже, укрепились в культурной традиции России в начале XIX века — одновременно с елкой.

Создаваемое в 20—30-х годах новое государство — СССР — нуждалось в своих собственных святынях. Поэтому, уничтожая прежние святые места, оно созидало святыни-«новоделы». (Ср. понятие «иконоклазм», предложенное для определения практик такого типа: Stites R. Revolutionary Dreams: Utopian Vision and Experimental Life in the Russian Revolution. New York, 1989.) И делалось это так, как делалось всегда и везде: новые святыни располагали в тех точках времени и пространства, которые были религиозно значимы, которые были прежде освящены Церковью. Например, станции метрополитена (антихрамы, роскошь подземелий, не вверх, но вниз) строятся на месте взорванных церквей. Так, например, в Петерурге это «Площадь Восстания», воздвигнутая на месте взорванной церкви. День Нептуна — с водным «крещением» (!) — отмечают в сроки празднования равноапостольных Ольги и Владимира, крестителей Русской земли. Праздник «прощания с зимой» приурочивают к Прощеному воскресенью и началу Великого поста.

Отрывной календарь советского времени аккуратно отмечал разнообразными профессиональными, партийными и идеологическими праздниками сроки праздников православных, слегка смещая их в датах: например, день празднования иконы Божьей Матери, именуемой Казанской (4 ноября), — 7 ноября, день революции; день обретения главы Иоанна Предтечи отмечался 9 марта — на 8 марта приходится международный «женский» день. Об использовании традиционной временной «разметки» для новых ритуальных форм см.: Овчинникова О. В. Что нам стоит дом построить. Тампере, 1998. С. 38—87.

Но если наши родители, рожденные в тридцатых, в массе своей верили в идеалы советского государства, и боль разрушения этих иллюзий началась с распада партийного строя, то мы, не веруя в общественные «идеалы», но, тем не менее, праздно празднуя «их» праздники, верили в «счастливое детство»: в безусловную ценность детского взгляда на мир. Мифологемы типа «Дети — цветы жизни» сталинской поры продолжились «детскостью» шестидесятых с бумажными солдатиками и маленькими оркестрами. Для нас — поколения 70-х — остается бесспорной абсолютная ценность и глубокий смысл собственных детских воспоминаний, и в этом ряду свечки денрожденного торта и голубой огонек экрана в новогоднюю ночь с подарком от Деда Мороза под елкой.

Итак, мистическая власть Деда Мороза представляет собой миф, поддержанный советским государством посредством введения конкретной социальной (ритуальной) практики. Эта практика служила и продолжает служить сохранению общества в рамках той же, вполне советской, картины мира. Каждый год в покаянные дни Рождественского поста советский человек вместе с родными и близкими, в темное время суток, через разделение ритуальной трапезы приобщается таинств Деда Мороза, а детей своих, почитая это своим родительским долгом, вводит в сакральный мир новогодней елки.

На примере современной традиции новогодней елки мы рассмотрели путь сложения нового мифа, мифа который служит одним из конструктивных элементов идеологии и, что для актуального мифа обязательно, поддерживается определенной ритуальной практикой.



Обнаружение мифологичности какого-то элемента мира происходит только тогда, когда картина мира меняется. Нужно разлюбить Деда Мороза, чтобы увидеть в нем миф. В противном случае миф совпадает с миром, миф неотличим от него. Так, например, свойственными основным канонам бытия — вечными — представляются современному человеку установки типа «Все лучшее — детям», хотя сроки этих установок очень невелики. Точно так же это происходит с установками «Жить вечно есть жить в памяти людей» или представлением об абсолютной ценности творчества и святости поэтического служения музе. О последнем мифе мы поговорим на примере фигуры Пушкина в русской культуре.

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Ритуальная практика Новейшего времени: современная новогодняя традиция

Скачать 81.47 Kb.