• Спор дня и ночи
  • Фаридаддин Аттар
  • Стихи Перевод И. Гуровой
  • Шахид Балхи
  • Стихи Перевод В. Левика



  • страница6/17
    Дата14.01.2018
    Размер5.97 Mb.

    Родник жемчужин: Персидскотаджикская классическая поэзия


    1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17

    Абунаср Асади




    Об авторе

    Абунаср Асади (ум. в 1072 г.) – автор героической поэмы «Гершасп‑наме», а также стихотворении в форме муназирэ, которые некоторыми специалистами условно называются тенцонами. В наш сборник включено одно из муназирэ «Спор дня и ночи». Асади написал также первый из сохранившихся персидских толковых словарей.



    Спор дня и ночи

    Перевод В. Левика


    Послушайте, как спор вели однажды день и ночь,

    Рассказ мой позабавит вас и грусть прогонит

    прочь.


    Был спор о том – ему иль ей воздать по праву

    честь.


    Слов похвальбы и слов хулы, пожалуй, мне не

    счесть.


    «Ведь знают все, – сказала ночь, – что первенствую я!

    С тех пор как заложил господь основы бытия,

    Ему, кто мудро отделил от тьмы твои лучи,

    Милей молящегося днем – молящийся в ночи.

    И ночью видел Мухаммед, как раскололась твердь,

    И ночью он вознесся в рай, поправ навеки смерть.

    Я царствую. Земля – мой трон, дворец мой – небосвод.

    Мои вельможи – сонмы звезд, и месяц их ведет.

    Печали синею фатой скрываешь небо ты.

    Я превращаю небо в сад, и звезды в нем – цветы.

    Арабы месяцам ведут по лунным фазам счет,

    И потому их год печать архангела несет.

    Здоровый и веселый смех являет всем луна,

    В усмешке солнца только злость и желчь заключена.

    Луне, чтоб завершить полет, потребны тридцать дней,

    А солнце ровно год летит орбитою своей».

    Но день прослушал эту речь и гневом воспылал:

    «Тебе подобный где‑нибудь найдется ли бахвал?

    Всевышний ночи повелел склониться перед днем,

    Так чем же возгордилась ты в безумии своем?

    Все праздники проходят днем перед лицом моим,

    И днем свершает в Мекку путь смиренный пилигрим.

    Мужчину создал из земли господь при свете дня.

    С рассветом оживает мир, чтобы хвалить меня.

    Влюбленных разлучаешь ты, пугаешь ты детей

    И отдаешь сердца в полон диавольских сетей.

    Вся нечисть от тебя пошла: мышь, нетопырь, сова.

    Ты – покровитель грабежа, помощник воровства.

    Рожден я солнцем, а тебя могила родила.

    Мне люб веселый, яркий свет, тебе – печаль и мгла.

    Я освещаю мир, а ты его скрываешь тьмой.

    Глаза блестят, узрев меня, но гаснут пред тобой.

    Мне дорог честный человек, тобой обласкан вор.

    Печальный траур носишь ты, я – праздничный убор.

    Как только солнце алый стяг взметнуло в небосвод,

    Бледнеют звезды и луна, цветы твоих высот.

    Ужели в книге бытия я стану за тобой?

    Ужели зрячего милей всевышнему слепой?

    Ты скажешь: «Раньше создал смерть, а после – жизнь

    господь»,

    Но возлюбила только жизнь любая в мире плоть.

    Хоть по луне ведет араб всех летописей счет,

    По солнцу в нашей стороне определяют год.

    Хоть солнце желтолико – что ж! – луну сравню ли с ним?

    Сравню ль серебряный дирхем с динаром золотым?

    Лишь солнца отраженный свет на землю шлет луна,

    Лишь тем, что подарил ей царь, пленяет взор она.

    Ты возразишь: «Луна быстрей свершает свой полет».

    Что ж, господина иль слугу с наказом шлют вперед?

    Два раза молятся в ночи и три – в теченье дня.

    Тебя всевышний обделил, чтоб одарить меня.

    А кто качает головой, прослушав речь мою,

    Пусть призовет на спор друзей и выберет судью».

    Фаридаддин Аттар




    Об авторе

    Фаридаддин Аттар (ум. в 1230 г.) – суфийский поэт, автор многочисленных поэм и газелей. Не писал панегириков. Резко осуждал тиранию и социальную несправедливость.



    Стихи

    Перевод И. Гуровой




    * * *


    Некий город ждал владыку как‑то раз,

    Все богатства выставлял он напоказ.

    Выбрал каждый подороже украшенья,

    Выставлял их повиднее в знак почтенья.

    Но у брошенных в темницу бедняков

    Отыскались только цепи их оков.

    Только головы казненных отыскались

    Да сердца, что там от горя разрывались.

    Взяли руки, что у них же отсекли,

    И украсили темницу как могли.

    Город встретил шаха сказочным нарядом.

    Шах на все вокруг смотрел спокойным взглядом.

    Лишь темница всем внушала жуть и страх.

    И пред ней остановился грозный шах.

    Вызвал узников к себе он в восхищеньи,

    Дал им золота и обещал прощенье.

    «Почему, – спросил советник, – ты свой путь

    Здесь прервал, о государь? В чем тайны суть?

    Город пышно убран шелком и парчою,

    В нем сокровища повсюду пред тобою,

    Падал под ноги тебе жемчужный град,

    Веял мускуса и амбры аромат.

    Но глядел на украшения ты мало,

    И ничто из них тебя не привлекало.

    Почему же взор высокий твой привлек

    Вид кровавый этих рук, голов и ног?

    Для чего ласкать в темнице заключенных

    На обрубки рук глядеть окровавленных?

    Можно ль тут найти отраду для души?

    Ты для нас загадку эту разреши».

    Молвил шах: «Все остальные украшенья

    Только детям доставляют развлеченья.

    Каждый житель в ожидании похвал

    Сам себя, свое богатство выставлял.

    Город спрячет свой убор, хоть он и ярок.

    Только узники мне сделали подарок:

    Отделились эти головы от тел

    Потому, что я проехать здесь хотел.

    Моему здесь повинуются приказу –

    Вот зачем я бег коня замедлил сразу.

    Те блаженствуют, проводят в счастьи дни,

    И полны высокомерия они.

    Здесь, в темнице, счастья, радости не знают,

    Здесь под гнетом гнева шахского страдают.

    Обезглавливают их, лишают рук,

    От тоски им нет спасенья и от мук.

    Ждут без цели, и конца не видно страху,

    Из темницы могут выйти лишь на плаху.

    Для меня темница эта, словно сад –

    Здесь меня за муки верностью дарят…»

    В путь собравшись, жди приказа к выступленьто,

    И не должен шах гнушаться тюрем тенью.


    * * *


    Раз Нуширвана вынес конь на луг.

    Там старец был, согбенный, слойно лук.

    Сажал деревья он вблизи арыка.

    «Ты бел, как молоко, – сказал владыка. –

    Твой смертный час теперь уж недалек.

    Сажать деревья – что тебе за прок?»

    Старик сказал: «Не о себе забота.

    Ведь посадил для нас деревья кто‑то,

    Сегодня с них снимаем мы плоды.

    Другим я отдаю свои труды.

    Ведь путь добра для душ достойных сладок,

    Есть в каждом деле собственный порядок».

    Пришелся шаху по душе ответ,

    Дал старцу горсть он золотых монет.

    Вскричал старик: «Я, деревца сажая,

    От них не ждал так скоро урожая!

    Восьмой десяток мне, великий шах.

    Но погляди – деревья‑то в плодах!

    Хоть ни одно в земле не укрепилось,

    А золота немало уродилось!»

    Понравился царю мудрец седой,

    Ему ту землю отдал он с водой.

    Твори сегодня ты дела благие –

    У лежебок поля стоят нагие.


    * * *


    Был сын у шаха тополя стройней.

    Был лик его луной в силке кудрей.

    Все люди красоте его дивились,

    И взгляды всех сердец к нему стремились.

    Он чудом был всех девяти небес,

    Чудеснейшим из всех земных чудес.

    Две брови, словно занавес айвана,

    Скрывали вход в покой души султана.

    Кто видел стрелы тонкие ресниц,

    Пронзенный, падал перед ними ниц.

    Два ряда ярких перлов прятал рот,

    В уста рубины закрывали вход.

    Как подпись шаха, волоски на коже

    Влюбленных казни обрекали тоже.

    А подбородок низвергал миры,

    Мячом он для любовной был игры.

    И сердце некой женщины любовью

    Зажглось к красавцу, обливаясь кровью.

    Спокойствия и счастья лишена,

    Его увидеть жаждала она.

    В жестоком пламени тоски сгорала,

    И ложем ей зола отныне стала.

    Звала того, кто сердце ей зажег,

    Стенала, слез лила кровавый ток.

    Когда он ехал в мяч играть порою,

    Она кидалась вслед ему стрелою.

    Летела пред конем быстрей мяча,

    Как клюшки, косы по земле влача,

    Глядела на него влюбленным взглядом,

    Катились в пыль дороги слезы градом.

    Хоть часто слуги плеть пускали в ход,

    Ее от боли не кривился рот.

    Все люди той несчастной удивлялись,

    Над ней повсюду громко издевались,

    Показывали пальцем ей вослед.

    Но для любви подобной страха нет.

    О ней давно твердила вся столица,

    Царевич этим начал тяготиться.

    Отцу сказал он: «До каких же пор

    Мне от бесстыдницы сносить позор?»

    Великий шах решил не медлить боле

    И повелел: «Ее сведите в поле,

    За косы привяжите к скакуну,

    И пусть искупит тяжкую вину.

    Когда земля порвет ей в клочья тело,

    То люди позабудут это дело».

    На поле для игры поехал шах,

    Там собралась толпа людей в слезах.

    От слез кровавых из‑за той несчастной

    Земля, как сад гранатный, стала красной.

    Вот подвели к коню бедняжку ту,

    Чтоб за волосы привязать к хвосту.

    Тогда она к ногам склонилась шаха,

    О милости моля его без страха:

    «Коль решено мои окончить дни,

    Последней просьбы ты не отклони!»

    Сказал ей шах: «Коль просишь о прощеньи,

    Знай – непреклонен я в своем решеньи.

    Коль способ казни просишь изменить,

    Знай – только так хочу тебя казнить.

    Отсрочки ль просишь ты, полна боязни?

    Знай – ни на миг не отложу я казни.

    Иль чтоб царевич снизошел к тебе?

    Знай – откажу я и в такой мольбе».

    Она в ответ: «Мне не нужна пощада,

    Великий царь, отсрочки мне не надо.
    Просить не стану, государь благой,

    Чтоб казни предал ты меня другой.

    Коль, справедливый, дашь мне разрешенье,

    То не о том услышишь ты моленье.

    Сверши, о чем молю з свой смертный час!)

    И шах сказал: «Ты слышала приказ.

    О сказанном просить я запрещаю,

    Все прочее исполнить обещаю».

    «Коль в униженьи, – молвила она, –

    Конем я быть затоптана должна,

    Я об одном молить тебя хотела –

    Пусть конь его мое растопчет тело!

    Возлюбленный пускай казнит меня,

    Пусть вскачь погонит своего коня;

    Коль он меня растопчет в униженьи,

    Я буду жить в моем к нему стремленьи,

    И в смерти буду счастлива стократ,

    Огнем любви я вспыхну меж Плеяд.

    Я – женщина и сердцем не смела.

    Мне кажется, уже я умерла.

    Но все ж была я подданной твоею:

    О жалости тебя молить я смею!»

    Смягчился шах от горести такой,

    Да что там! Слезы проливал рекой.

    От этих слез пыль превратилась в глину.

    Он женщину простил и отдал сыну.

    Коль ты мне друг, рассказ мой, может быть,

    Тебя научит, как должны любить.


    Шахид Балхи




    Об авторе

    Шахид Балхи (ум. в 936 г.) – как свидетельствует его имя, происходил из города Балха (на территории современного Афганистана). Писал стихи на арабском и персидском языках, ему принадлежат также сочинения по философии. Сохранившиеся стихи Балхи проникнуты глубокими раздумьями о смысле жизни.



    Стихи

    Перевод В. Левика


    Видно, знанье и богатство – то же, что нарцисс

    и роза,

    И одно с другим в соседстве никогда



    не расцветало.

    Кто богатствами владеет, у того на грош

    познаний,

    Кто познаньями владеет, у того богатства мало.




    * * *


    Когда бы дым валил от горя, как от костра лесного,

    Лишился б мир, закрытый дымом, сияния дневного,

    Скитаясь, этот мир прошел я от края и до края,

    Но видеть мудреца счастливым, увы, мне было б ново.


    * * *


    Бродил я меж развалин Туса, среди обломков и травы.

    Где прежде я встречал павлинов, там увидал гнездо совы.

    Спросил я мудрую: «Что скажешь об этих горестных останках?»

    Она ответила печально: «Скажу одно – увы, увы»!


    * * *


    Есть два ремесленника в мире, у каждого своя забота,

    Один орудует иглою, другой меж тем прилежно ткет.

    Великолепные уборы изготовляет шахам этот,

    И только черные паласы готовит неимущим тот.

    1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Родник жемчужин: Персидскотаджикская классическая поэзия