• Абулькасим Унсури
  • Убайд Закали
  • Кот и мыши Перевод В. Звягинцевой
  • «И небу, и земле…»



  • страница9/17
    Дата14.01.2018
    Размер5.97 Mb.

    Родник жемчужин: Персидскотаджикская классическая поэзия


    1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   17

    Сабир Термези




    Об авторе

    Сабир Термези (ум. в 1151 г.) – поэт, в пенегириках которого были сильны лирические мотивы.



    Стихи

    Перевод А. Адалис




    * * *


    Что у тебя взамен лица, глаз и кудрей, красавица?

    Раз – это роза, два – нарцисс, а в‑третьих –

    амбра славится!

    Три формы у твоих кудрей, – и знать обязан

    ученик:


    Кривая линия, кольцо и полукруг, красавица!

    Три родника в твоих устах сливаются в единый

    миг;

    Один – Замзам, другой – Кавсар, а третий – бытия родник.



    Весенний ветерок – должник дыханию кудрей твоих,

    И мускус и кадильница – лишь должники, красавица!

    Дай красный камень сердолик в улыбке алых губ твоих,

    Фисташку дай и сахар дай в улыбке алых губ твоих!

    Три состояния души познал искатель губ твоих:

    Бесславие, безволие, безумие, красавица!

    Есть подозрение, что ты, мой друг, ограбила троих;

    Луну, и пери красоты, и гурию, – мне жалко их!

    Взор – у одной, стан – у другой, у третьей – драгоценный лик:

    Ты все их милые черты присвоила, красавица!

    Три дома есть: молитвы дом, надежды дом и счастья дом.

    Сперва – прийти, взглянуть затем и дать себя обнять потом…

    Твои глаза, язык и слух я трижды заклинать привык:

    О, посмотри! О, позови! Услышь мой крик, красавица!


    Абулькасим Унсури




    Об авторе

    Абулькасим Унсури (961–1039) – придворный поэт султана Махмуда Газневида (999–1030), автор многочисленных касыд, восхвалявших походы этого грозного завоевателя.



    Стихи




    * * *


    Ее уста, как лепестки росой омытых роз,

    Вчера дарили мне ответ на каждый мой

    вопрос.


    Сказал я: «Только по ночам очам доступна

    ты?»


    Сказала: «Днем встречать лупу еще не

    довелось».

    Сказал я: «Кто сокрыл тебя от солнечных лучей?»

    Сказала: «Тот, кто сон ночной и у тебя унес».

    Сказал я: «Ведь нельзя желать, чтоб ночь как день была!»

    Сказала: «Щек не обжигай напрасно током слез».

    Сказал я: «Сладок аромат волны густых кудрей».

    Сказала: «Амброй напоен поток моих волос».

    Сказал я: «Кто зажег огонь на коже нежных щек?»

    Сказала: «Сердце и твое его огнем зажглось».

    Сказал я: «Глаз не оторву от твоего лица».

    Сказала: «На михраб взглянуть другим не удалось!»

    Сказал я: «От любви к тебе сгораю в муке я!»

    Сказала: «От любви страдать давно уж повелось».

    Сказал я: «Где мне обрести моей душе покой?»

    Сказала: «Юный лик царя всегда усладу нес».


    Перевод И. Гуровой

    * * *


    Ворон соколу сказал: «Мы с тобой – друзья,

    Оба – птицы, кровь одна, и одна нам честь!»

    Сокол ворону в ответ: «Верно! Птицы – мы,

    Но различье, знаешь сам, между нами есть.

    То, чего я не доел, съест и царь земли,

    Ты же, грязный трупоед, должен падаль есть».
    Перевод П. Гуровой

    * * *


    Не дивись, что недостойный стал достоинством богат,

    Если мужа всех достоинств он назвал своим отцом.

    Помни, друг: твоя одежда запах амбры переймет,

    Если ты положишь рядом с амбровым ларцом.

    Сердцу, алчущему неги, строгих знаний не найти.

    Если лбу мила подушка – не дружить ему с венцом.

    Нет стране благополучья, царь не ведает побед

    Там, где люди, разленившись, ходят с заспанным лицом.
    Перевод А. Кочеткова

    Убайд Закали




    Об авторе

    Убайд Закали (1270–1370) – поэт‑сатирик, автор также и прозаических произведений. Сатира его была резко беспощадной. Особой популярностью пользуется сатирическая поэма «Кот и мыши».



    Кот и мыши

    Перевод В. Звягинцевой


    Имеющий рассудок, слух и знанье,

    Сядь и прочти мое повествованье.

    С умом следи за этой старой сказкой,

    За смыслом, и теченьем, и развязкой.

    Мудрец! Не только свету, что

    в окошке:

    Прочти рассказ о мыши и о кошке.

    А если взору блеск оправы нужен –

    Любуйся красотой стихов‑жемчужин.

    Жил кот. О нем немало шума, звону,

    Он был сродни кирманскому дракону:

    Грудь – щит, как барабан – живот набитый,

    Хвост львиный, нравом – леопард сердитый.

    Он не мяукал, а рычал, бывало,

    Так, что сам тигр бежал куда попало.

    Порою, испугавшись с ним соседства,

    И лев от страха обращался в бегство.

    Однажды – страсть к мышам тому причиной –

    Пошел он на охоту в погреб львиный.

    Укрылся за кувшин с вином душистым,

    Как вор в пустыне иль саду тенистом.

    Вдруг мышка – прыг и, с легкостью мышиной,

    Уселась тихо на краю кувшина.

    Потом – к вину, – что ни глоток, то слаще!

    И пьяная, страшна, как лев рычащий,

    Бормочет: «Ой, сверну коту я шею,

    Намну бока я наглому злодею!

    Кот предо мной, что перед львом собака,

    Пусть в бой со мной выходит забияка».

    Услышав это, кот схватил беднягу,

    В когтях она утратила отвагу.

    Как серну леопард, терзал он мышку,

    Объял смертельный ужас хвастунишку.

    Молила мышь: «Твоей рабой я буду.

    Прости мой грех, забудь мою причуду!»

    А кот: «Не ври, не напускай туману.

    Не внемлю я ни правде, ни обману».

    Кот обглодал бедняжку мышь до кости,

    Потом пошел в мечеть, к аллаху в гости.

    Чуть с лапок смыв следы кровавой битвы,

    Стал, как седой мулла, читать молитвы:

    «Прости, творец, отныне стану тише, –

    Вовеки в зубы не возьму я мыши.

    За эту ж кровь невинную, о небо! –

    Раздам я беднякам две меры хлеба».

    Тут мышка, что скрывалась в тайном месте,

    Собратьям принесла благие вести.

    «Друзья! Конец делам кошачьим скверным, –

    Кот стал отшельником и правоверным.

    Он молится, в мечети пребывая,

    В раскаяньи слезами грех смывая».

    Поверив доброй вести о затишье,

    Расправили зверьки плечишки мышьи.

    Избрали семерых послов мышиных, –

    Старейшин знатных, родовитых, чинных.

    Решили в знак любви и уваженья

    Коту послать от сердца приношенья.

    Одна несет бутыль с вином багряным,

    Другая хочет кланяться бараном,

    Несут коту огромные подносы –

    И финики на них, и абрикосы.

    Вот в лапках – сыра круглая головка,

    Вот каравай подкатывают ловко.

    На голове у мыши миска с пловом,

    А у другой кувшин шербета, – словом,

    Все, все спешат с подарками, сластями

    Предстать перед кошачьими очами.

    Пришли и, кланяясь коту учтиво,

    Сказали: «О земного мира диво!

    Мы принесли дарующему счастье

    Достойные души сладчайшей сласти».

    И произнес, узрев мышей, котище:

    «Хвала аллаху, то не с неба ль пища?!

    Я долго был голодным и бессильным,

    И наконец‑то стол мой стал обильным.

    Доныне соблюдал посты я строго

    Во имя милосерднейшего бога.

    Прошу, поближе поднесите блюда,

    Я что‑то плохо вижу их отсюда».

    Как ветви ивы, мыши задрожали

    И, подойдя к коту, хвосты поджали.

    Внезапно прыгнув, кот одним движеньем,

    Как воин, опьянившийся сраженьем,

    Схватил рывком посланников знатнейших,

    Всех благородных и старшин старейших…

    Когтями двух, двух – лапою другою,

    Зубами – пятую… Спина – дугою…

    Лишь два мышонка убежать успели,

    Чтоб рассказать мышам о страшном деле:

    «Что ж вы сидите? Страшная утрата!

    Посыпьте пеплом головы, мышата!

    Знатнейшие из нас котом убиты,

    Кошачьи когти кровью их облиты».

    И мыши, в скорби, потеряв надежды,

    Все облачились в черные одежды.

    И порешили все – бедней не быть им –

    С владыкой поделиться сим событьем:

    «Пойдем и припадем к престолу шаха,

    Не стало мочи жить мышам от страха».

    …Мышиный царь сидел в тот миг на троне,

    О новом призадумавшись законе.

    Вскричали мыши с трепетом сердечным:

    «Владычество твое да будет вечным,

    О царь царей! Конца нет угнетенью,

    Кошачья власть наш день затмила тенью.

    Кот с мыши брал по зернышку, бывало,

    Теперь и по пяти ему все мало.

    С тех пор как стал котище правоверным –

    Нас обложил налогом непомерным.

    Ну, просто невозможно жить на свете!»

    И царь промолвил: «Погодите, дети!

    Тирана ждет такое воздаянье,

    О коем в мире прогремит сказанье».

    И сбор он трубит. Триста тридцать тысяч!..

    Из камня бы такое войско высечь!

    Сверкают копья. Всюду луки, стрелы, –

    Все мыши и воинственны и смелы.

    Размахивает копьями пехота, –

    Скорее в бой ей ринуться охота.

    Войска тянулись, плыли неустанно

    Из Решта, из Гиляна, Хорасана.

    И мышь одну избрали полководцем,

    Чтоб управляла сереньким народцем.

    Она сказала:»Мы должны отправить

    Гонца к коту, чтоб дело так представить:

    «Явись к подножью трона со слезами,

    Не то готовься воевать с мышами!»

    Посланец‑мышь, спеша унять раздоры,

    Бежит в Кирман вести переговоры.

    Перед котом учтиво мышь склонилась:

    «От шаха я, кошачья ваша милость!

    Я принесла вам важное известье –

    Мышиный царь вам объявляет честью:

    «Пади пред нашим троном со слезами,

    Не то готовься воевать с мышами!»

    Кот отвечал лукаво и туманно:

    «Ошибся шах, не двинусь из Кирмана».

    Однако сам собрал он втихомолку

    Кошачье войско. Глазки щуря в щелку,

    Шли, словно вал самума, урагана,

    Коты Кирмана, Йезда, Исфагана.

    Исход ужасный предрешен судьбою, –

    Уже звучит приказ кошачий: «К бою!»

    Поток мышиный двинулся равниной,

    С нагорий кошки потекли лавиной.

    Войска сражались в вековой пустыне,

    Молва о храбрецах гремит поныне.

    В обеих ратях чуть не каждый воин

    Великого Рустама был достоин.

    Так много и мышей и кошек пало,

    Что их перо мое не сосчитало.

    Как лев, сражался кот в безумной схватке,

    Но жилы мышь подрезала лошадке,

    И выпал из седла седок хвостатый, –

    Кошачье войско смущено утратой.

    «Аллах, аллах! – вопят, ликуя, мыши. –

    Вяжи злодея! Взвейся, знамя, выше!

    Бей в барабан!» И в честь такой победы

    Целует мышку мышь. Забыты беды.

    Мышиный шах сел на спину слоновью,

    Он окружен почтеньем и любовью.

    А изверга‑кота, связав ремнями,

    Опутали веревками, узлами.

    И молвил шах: «На виселицу зверя!

    Пусть повисит, не велика потеря».

    Едва царя мышей завидел пленный,

    Гнев заплескался в нем волною пенной.

    Как тигр в кустах перед прыжком, он сжался, –

    Прыг, скок! – и плен веревочный порвался.

    Схватил мышей он, разъярен и грозен,

    И грохнул их, бедняжек, прямо оземь.

    Какое горе! Войско разбежалось,

    Шах еле спасся бегством (вспомнить жалость!).

    Погиб погонщик, слон, – потерь немало, –

    Казны, престола и дворца не стало…

    Да будет сей рассказ тебе забавой,

    Убайду Закани – посмертной славой.



    Баба Тахир




    Об авторе

    Баба Тахир (конец X–XI вв.) – поэт, писавший дубейти (то есть состоящие из двух бейтов) на хамаданском диалекте. Дубейти от рубай отличаются размером. Стихи Баба Тахира долгое время передавались из уст в уста и были записаны не ранее XVII в.



    «И небу, и земле…»

    Перевод Дм. Седых


    Создатель, все равно: сказать или

    смолчать –

    И мысли все твои, и на устах печать.

    Сорвешь ее – скажу, сорвать не

    пожелаешь,

    Так, собственно, тогда мне нечего

    сказать.



    4


    Качаясь, брел домой, и ноги подкачали:

    Я чашу уронил. Стою над ней в печали,

    Гляжу – она цела. Да славится Аллах!

    Ведь чаш разбитых – тьма, хоть их и не роняли.


    6


    С какою целью дал создатель алчность нам?

    Чтоб тело ублажить, затем скормить червям?

    Так, замысла творца не понимая толком,

    Мы без толку живем, влачась к своим гробам.


    7


    Садовники, молю! Нет, не сажайте роз!

    От их измен тону в морях ревнивых слез.

    Нет, не сажайте роз! Колючки посадите.

    А впрочем, и от них дождешься лишь заноз.


    9


    Тобою потрясен, я, словно ад, пылаю.

    Неверным так пылать – и то не пожелаю,

    И все же на огонь лечу, как мотылек.

    А может, этот ад и есть блаженство рая?


    10


    Таким уж создан я – веселым и печальным,

    И все ж нельзя меня считать необычайным.

    Из праха создан я. Кого там только нет?!

    А значит, я таким родился не случайно.


    11


    Всей красоты твоей я так и не постиг.

    Тюльпаны с горных круч ко мне приходят в стих,

    Но ты красивей их, к тому ж – цветут неделю,

    А ты надежда всех бессчетных дней моих.


    15


    О сердце, я люблю, но совесть не на месте.

    Твердят, что нет во мне малейшей капли чести.

    А, кстати, так ли честь влюбленному нужна?

    Скорей твердят о ней завистники из мести.


    16


    В могиле сладок сон под грудою камней,

    Но как пошевелить конечностями в ней?

    Как, лежа в тесноте, сражаться с муравьями?

    А змеи, о творец! Как удирать от змей?


    17


    Всевышний судия! Так поступать не дело.

    Пи ночи нет, ни дня, чтоб сердце не болело.

    Я вечно слезы лью – и все из‑за пего.

    Возьми его назад, оно мне надоело.


    18


    Ни крова, ни друзей. Куда идти Тахиру?

    Вдвоем с тоской своей куда идти Тахиру?

    К вам, небеса? Твердят, что вы добрей земли,

    А если не добрей, куда идти Тахиру?


    21


    Идет, идет. Пришла. Благословенный миг!

    В аркане черных кос заката алый блик.

    Они меня влекут, они меня арканят.

    О сердце, возликуй! Ведь это ночи лик!
    Мне шепчет, шепчет рок, твердит неумолимо:

    «Боль сердца твоего, увы, неисцелима.

    Ты на земле – чужой. На душу спроса нет,

    И, хоть алмазом будь, пройдет прохожий мимо».




    25


    О, сколько ты сердец ограбил, точно тать,

    И кровью их багришь, и грабишь их опять!

    Но сочтено не все, что ты во зло содеял,

    И что не сочтено, считать – не сосчитать.


    30


    О сердце, ты всегда в крови, крови, крови,

    Томишься вновь и вновь от вечных мук любви.

    Опять, опять, опять ты розу увидало

    И снова мне твердишь: сорви, сорви, сорви!


    31


    Я тело приучил к страданью, о творец!

    Душа скорбит и ждет свиданья, о творец!

    Томлюсь в огне тоски. Сей бренный мир – чужбина.

    Отсюда шлю тебе стенанья, о творец!


    32


    Всегда ли отличить от пользы можешь вред?

    В чем сущность бытия, нашел ли ты ответ?

    Сокрыты от тебя и тайны мирозданья.

    А можешь ли постичь своих друзей? О нет!


    34


    Цветет веками степь и отцветет не скоро.

    Столетьями в горах цветы ласкают взоры.

    Одни приходят в мир, других уносит смерть,

    А степь – все та же степь, и горы – те же горы.


    36


    Я сильным был, как лев, отважным был, не зная,

    Что бродит рядом смерть, меня подстерегая.

    Да, было время, львы бежали от меня,

    Теперь, как ото льва, от смерти убегаю.


    39


    Сажал тюльпаны я, и горестно в груди

    Рыдало сердце: «Знай, напрасны все труды.

    Жизнь коротка. Едва раскроются бутоны,

    Как небеса, увы, уже зовут: приди!»


    42


    Ты в сердце, о любовь! Так что ж тогда извне?

    Похитила его. Так что ж стучит во мне?

    О сердце и любовь, у вас одно обличье,

    Поэтому постичь труднее вас вдвойне.


    44


    Могу ли я тебя в разлуке позабыть?

    Иной свободы нет, как, мучаясь, любить!

    И если в сердце ты остаться не захочешь,

    Покою в нем не быть и красоте не быть.


    46


    Опять спустилась ночь в закатной тишине,

    И снова, как вчера, душа моя в огне.

    Боюсь, из‑за любви к красавице неверной

    И вера в небеса дотла сгорит во мне.


    47


    Блаженны, кто с тобой сидел по вечерам

    И, услаждая слух, внимал твоим речам.

    О, дай на них взглянуть, чтоб ощутить блаженство,

    Коль не могу тебя хоть раз увидеть сам.


    48


    Печаль моей любви меня в пустыни гонит,

    И жизнь моя, увы, в песках несчастий тонет.

    А ты твердишь: терпи! Я плачу, но терплю,

    Хоть знаю, что меня терпение хоронит.


    50


    Кто страстью воспылал, тот смерти не страшится.

    Влюбленному ничто оковы и темницы.

    Он – ненасытный волк. А крика чабана

    И посоха его какой же волк боится?


    52


    Я в цветнике не раз вкушал вечерний сон,

    Расцветшей розой был однажды пробужден.

    Садовник увидал, что я цленилея розой,

    И сотнями шипов ее усыпал он.


    53


    За что наказан я, о небо? Разве мало

    Я пролил слез? Уймись! Начнем игру сначала.

    Ты на игральный стол с заоблачных высот

    Меня швырнуло вниз и крупно обыграло.


    56


    Не в грезах, не во сне приди, а наяву!

    Приди хотя б на миг узнать, как я живу.

    Цветы долин и гор ты в волосы вплетаешь,

    А я?.. Я на себе седые пряди рву.


    57


    Ты – слиток серебра. Хоть по твоей вине

    Пылаю день и ночь, увы, не льнешь ко мне.

    Я знаю – отчего. Ты, как огня, боишься

    Того, что серебро расплавится в огне.


    58


    Я, соколом кружась, охотился за дичью.

    Меня охотник сбил, и стал я сам добычей.

    Когда летишь на лов, гляди по сторонам,

    Не то тебя собьют под общий хохот птичий.


    63


    Изгнанником брожу в пустыне – днем и ночью.

    Мне зябко, я дрожу и стыну – днем и ночью.

    Не знаю, что со мной. Не болен я ничем,

    Но высекает боль морщины – днем и ночью.


    64


    Сегодня пламень я. Я – огненная птица.

    Взмахну крылом – и вмиг весь мир испепелится.

    А если чья‑то кисть меня изобразит,

    Кто взглянет на портрет, тот в уголь превратится.


    65


    Приди, о соловей, любовью к розе пьяпый,

    Я научу любви безмолвной, непрестанной.

    Над розой ты поешь, живущей пять ночей,

    А я молчу всю жизнь, рыдая по желанной.


    69


    Я розу окружил любовью и заботой,

    То орошал слезой, то жгучей каплей пота,

    И роза расцвела. Допустишь ли, творец,

    Чтоб аромат ее вдыхал не я, а кто‑то?


    71


    Не запрещайте мне хоть миг побыть с желанной!

    Плененный красотой, молюсь ей постоянно.

    Погонщик, придержи спешащий караван!

    Пойми, я лишь на миг отстал от каравана.


    72


    Я тот, кто у судьбы в немилости, в опале,

    Я – странник, что живет мечтою о привале,

    Сухой колючки куст, что ветрами пустынь

    Гоним среди песков в неведомые дали.


    74


    Создатель, видно, ты покинул небосвод.

    Душа моя болит, и сердце слезы льет.

    Как радоваться мне, когда у недостойных

    Ты коротаешь дни и ночи напролет?


    79


    Красавицы в степи тюльпаны рвут. О боже,

    Любая на тюльпан сама точь‑в‑точь похожа!

    Как это сходство я, слепец, не замечал?

    Ступай, о сердце, в степь и рви тюльпаны тоже!


    85


    Гляжу ли в синеву, где кружится орлан,

    Где в горизонт плывет верблюжий караван,

    На море или степь, на горные вершины –

    Я вижу только твой весь мир затмивший стаи.


    90


    Нет, я твоей любви, красавица, не верю,

    Покуда не придешь, не постучишься в двери.

    Я сеял семена, я взращивал любовь,

    А с поля я собрал пока одни потери.


    91


    Ох, сердце! Я уже вступаю в вечер поздний.

    Не мне ли знать, что ты – сосуд вражды и розни?

    Когда наступит час небесного суда,

    Припомню я тебе все каверзы и козни.


    94


    Коль нет со мной тебя, во сне клубятся змеи,

    Не радуют и дни, они ночей темнее,

    А на кустах в саду сидят одни шипы,

    Когда иду, грустя, по розовой аллее.


    95


    Дохну на синеву – и купол твой сожгу!

    Все семь небес дотла со всей трухой сожгу!

    И не раскаюсь, нет! Я требую покоя,

    А если не вернешь душе покой, сожгу!


    98


    Захочешь ослепить – безмерно буду рад,

    Захочешь сжечь – сожги! Блажен подобный ад.

    Л позовешь в цветник, сорву цветок, в котором

    Мне чудился бы твой тончайший аромат.


    100


    Весь мир лежит в пыли, и вьется в ней тропа –

    Печалей и скорбей послушная раба.

    В цветах гора Альванд, в ковре из гиацинтов,

    Но каждый венчик желт, как и моя судьба.


    101


    Как луноликих гнет тяжел! Я изнемог.

    Тюльпановым тавром ожог на сердце лег.

    Но если завтра вновь красавицы поманят,

    Вновь не смогу стереть смущения со щек.


    103


    Ищу ответ. Я стал скитальцем – отчего?

    Я стал давным‑давно страдальцем – отчего?

    Все снадобье для ран и горестей находят,

    А я не шевельну и пальцем – отчего?


    108


    Печалью болен я, она же и врачует,

    В скитаниях моих возлюбленной кочует.

    Она затем дана, чтоб разделить досуг,

    Обдумать – что к чему, когда со мной ночует.


    110


    Не помню, как я жил. Мне кажется порою,

    Что были иногда мгновения покоя,

    Но так велик твой гнет и так невыносим,

    Что мнится, будто жизнь была сплошной тоскою.


    112


    Да буду проклят я, коль посажу тюльпаны!

    Да буду проклят я, коль их касаться стану!

    Сто раз я был сражен похожей на тюльпан

    И сто раз жертвой пал коварства и обмана.


    114


    Моей мольбе хоть раз ты внял, о небосвод?

    Вращаясь, ты опять свершил круговорот,

    Но те же у меня и горести, и муки.

    Так безотрадно жизнь, наверное, пройдет.


    115


    Десницу поднял рок и ткнул в меня перстом,

    Изгнанником с тех пор брожу в краю чужом.

    Не чувствуя вины, я не покончил с жизнью.

    Осталось слать мольбы и каяться. Но в чем?


    116


    Молчанию гробниц мой плач вполне под стать,

    Хоть плачу оттого, что не могу молчать.

    Мне говорят: «Молчишь, не знаешь, значит, горя».

    Нет, горя я хлебнул, да мочи нет кричать.


    117


    Ты рождена для роз, для неги в цветнике,

    А я – брести в пыли и увязать в песке,

    Но где бы ни был я в скитаньях по пустыням,

    Ты предо мной встаешь миражем вдалеке.


    118


    Как соль, в моей душе тоска растворена,

    Ночами до зари огнем горит она,

    И если поутру одним ревнивым вздохом

    Соперников сожгу, в том не моя вина.


    121


    Тащу тяжелый груз всех в мире слез и ран.

    Да разве я верблюд, ведущий караван?

    Печальнее всего, что я уздою скован.

    А повод подлецам тобою в руки дан.


    125


    О сердце, разожми хотя б на миг тиски,

    На волю отпусти из рук твЛй тоски!

    Ты – ловкий птицелов. Ты так искусно ловишь,

    Что даже не кладешь зерна в свои силки.


    132


    Тот счастлив, у кого всегда легка мошна.

    Беспечно он сидит за чашею вина,

    Смеется от души и пьет за луноликих,

    А в чашу с высоты глядит сама луна.


    133


    Сказал ты, что я похож на морехода –

    Стремлю свою ладью во всякую погоду

    По морю слез. Боюсь, однако, одного:

    Пойдет ладья ко дну, и вслед уйду под воду/


    134


    Увы, ты своего добился, о творец, –

    Разрушил подо мной опору наконец,

    Но, коль ее решил снести до основанья,

    Пусть приговор свершит быстрее твой гонец.


    136


    Коль изловчусь схватить за горло небосвод,

    Не отмолчится, нет, открою силой рот.

    Пусть скажет: почему одним дает лепешку,

    Другим же – сотни благ и тысячи щедрот?


    140


    Я на горе Альванд забрался на утес

    И посадил тайком одну из редких роз,

    Но только пробил час упиться ароматом,

    Как ветер‑ветрогон красавицу унес.


    141


    Из рук моих полу ты выдернула снова

    И удалилась прочь, не обронив ни слова.

    Не каешься? Ну что ж… Пойду схвачу полу,

    Которая со мной не будет столь сурова.


    148


    Любовь дарит шипы, а розы – лишь вначале.

    Опять вернулись дни сомнений и печали.

    Я получил письмо. Красавица моя

    Мне больше не верна. Была ль верна? Едва ли.


    151


    Уходит караван, с барханами сливаясь.

    Я вслед ему гляжу и снова каюсь, каюсь.

    Придет пора, и мы покинем этот мир,

    Где так же вдаль бредем, под вьюками сгибаясь.


    152


    Дыхание твое свежей рассветных рос,

    Хмелею без вина от амбры черных кос,

    Когда же по ночам твой образ обнимаю,

    От ложа поутру исходит запах роз.


    155


    Страдания поймет лишь тот, кто сам страдал.

    Податливей в огне становится металл.

    О пасынки судьбы, сраженные печалью,

    Придите, вас пойму, я горе испытал.


    157


    От козней сердца выть хочу подобно волку.

    Я сердце поучал, но не добился толку.

    Я ветер умолял: «Возьми его!» Не взял.

    Швырнул в огонь, шипит, дымится, да и только.


    161


    Оборванный, босой бродяга – это я.

    Тот, чья судьба скупа, как скряга, – это я.

    Тот, с кем печаль и скорбь ночами неразлучны,

    Кто даже смерти ждет, как блага, – это я.


    162


    Моя постель – земля. Забыл о теплом крове.

    За что казнишь? За то, что воспылал любовью?

    Но ведь не только я один тебя люблю, –

    Однако у других не камень в изголовье.


    163


    Я, ищущий в тебе сомнениям ответ,

    Безумней мотылька, летящего на свет.

    Есть норы у зверей, у ползающих гадов,

    А у меня для сна – и то приюта нет.


    166


    В моей любви к тебе безумие таится.

    Слезами я плачу за сладкий миг сторицей.

    Влюбленные сердца сродни сырым дровам:

    Кладешь чурбак в огонь, пылает и слезится.


    169


    Не лги себе, Тахир, в душе не суесловь!

    Где святость, коль вокруг ручьями льется кровь?

    Не пустынь25 этот мир, нет, не обитель скорби,

    Откуда к небесам возносится любовь.


    170


    Я плачу по утрам кровавыми слезами,

    И вздохи в небеса отбрасывают пламя.

    Когда ж приду к тебе, я столько слез пролью,

    Что скроется земля под слезными морями.


    172


    Твои глаза влекут. Обилен их улов.

    И я не избежал расставленных силков.

    Средь любящих тебя немало есть достойных,

    Немало и пустых, как средь моих стихов.


    173


    Подобно тигру, жизнь когтями тело рвет,

    А ум и сердце взял в оковы небосвод,

    О небосвод, молю, сними свои оковы,

    Достаточен земной невыносимый гнет.


    178


    Я в траур погружен, и в том твоя вина,

    Посеяны тобой печали семена.

    В твоих глазах вопрос: что так меня согнуло?

    Непрямота твоя, посулов кривизна.


    180


    Стремлюсь к тебе одной, и ни к кому иному

    Полезно лишь одно из снадобий больному.

    Любовь твоя – огонь, сжигающий меня,

    А пепел от него – сладчайшая истома.


    182


    Да разве это жизнь, когда ночлега нет,

    Когда не раздобыть лепешки на обед?

    Есть голова, но в ней рассудок есть едва ли,

    Коль телу голова приносит только вред.


    184


    Коль в сердце нет любви, оно никчемней праха.

    Кто в клочья на себе готов порвать рубаху,

    Сгорая от огня неистовой любви,

    Тот стоит одного из двух миров Аллаха!


    187


    О сердце, ты – корабль, сидящий у лагуны

    На рифе, где кипят и пенятся буруны.

    Мне говорят: «Тахир, сыграй на таре нам!»

    Но разве зазвучат оборванные струны?


    188


    Ты головой моей швыряешься давно,

    Но не нарушу, нет, обета все равно.

    Коль сочетанье звезд к трусливым благосклонно,

    Дождусь поры, когда изменится оно.


    190


    Я сердце положить готов на твой порог,

    Я голову отдать готов мечу в залог.

    На что она, когда собою не владею,

    Когда от страсти я, безумец, изнемог?


    191


    Любовь к тебе слепит и жжет сильней огня,

    Лишь горсточку золы оставит от меня,

    Но даже если ты любовь под корень срубишь,

    Побеги прорастут немедленно из пня.


    193


    Создатель, с той поры, как я увидел свет,

    Я только и грешу, грешу десятки лет.

    Во имя, о творец, двенадцати созвездий,

    Молю, закрой глаза! Скажи: «Не видел, нет!»


    194


    Я наг. Но кем раздет? Какой жестокой силой?

    По чьей вине всю жизнь свожу себя в могилу?

    О, дайте, дайте нож! Я вскрою грудь. Хочу

    Увидеть, что любовь с душою сотворила.


    197


    Когда молюсь творцу, душе на миг светло.

    О, если бы мое моленье помогло!

    Влачи свою судьбу иль будь изнежен ею,

    Смерть – камень, человек – лишь хрупкое стекло.


    199


    Коль с дерева плоды свисают за ограду,

    Теряет и покой, и сон хозяин сада,

    И пусть оно родит алмазы, все равно

    Немедленно срубить его под корень надо.


    200


    В садах моей души могильные цветы.

    Ни поросли надежд, ни завязи мечты.

    Безжизненны пески в моем умершем сердце,

    В нем даже не растут отчаянья кусты.


    204


    О, как твое лицо средь гиацинтов кос

    Напоминает куст цветущих алых роз!

    Влюбленные сердца в твоих кудрях трепещут,

    Запутавшись в сети пленительных волос.


    209


    Тюльпаны нежат взор, увы, всего неделю,

    Цветут на склонах гор, увы, всего неделю.

    Иду из края в край, в отчаянье кричу:

    «Любить красавиц – вздор! Они верны неделю!»


    210


    О сердце, ты всю жизнь ступаешь по шипам,

    Подстерегает рок тебя то здесь, то там.

    Когда бы ты могло, как ношу, сбросить тело,

    Насколько тяжкий путь казался б легче нам!


    212


    Пустыня. Что ни шаг – опасность. Ночь темпа.

    Колючая трава в потемках не видна.

    Ни проблеска огня. От ноши ноют плечи.

    Счастливец, у кого легка была она.


    215


    О, если б у меня была одна беда,

    Считал бы: светит мне счастливая звезда,

    А будь у ложа врач, жена или подруга,

    Не счел бы я бедой и ту беду тогда.


    218


    Моей душе вручил все скорби этот мир.

    Не потому ли я так одинок и сир?

    Страдальцам эликсир находят от страданий,

    А для меня само страданье – эликсир.


    222


    О вероломный мир! Ты стал моей темницей.

    Шипами ты сумел в мою полу вцепиться.

    Смирясь, тащу арбу печалей и скорбен,

    А над моей спиной заносит кнут возница.


    228


    О небосвод, не будь коварным палачом!

    Пускай не даришь роз, зачем же стал шипом?

    Ты на меня взвалил мучительное бремя,

    Зачем же делать вид, что ты тут ни при чем?


    230


    Нет, роза у могил распутниц не растет,

    Когда ж растет, и цвет, и аромат не тот,

    Трава не зелена, дички не плодоносят,

    Лишь свесят иногда презренья горький плод.


    233


    Я на твоем пути усядусь и опять,

    Наверное, тебя напрасно буду ждать,

    Но время отомстит, и муки ожиданья,

    Неверная, тебя заставит испытать.


    236


    Ты ароматна так, как ароматен сад,

    И пусть твоя любовь таит смертельный яд,

    Коль ступишь невзначай на край моей могилы,

    Я тотчас оживу, вдохнув твой аромат.


    239


    Ни разу я на сбор поклонников не зван.

    Ни разу тайный знак тобою не был дан.

    Боишься? Но чего? Тебя ведь не убудет.

    Не может обмелеть безбрежный океан.


    241


    Влюбленные души и сердца не щадят.

    Что любящему – рай, нелюбящему – ад.

    Кто тратит на любовь разменную монету,

    Беднее бедняка, пусть даже и богат.


    244


    Не совершай дурных поступков никогда,

    Чтоб не пришлось краснеть, сгорая со стыда.

    Раскаешься, и все ж молва тебя осудит,

    И тесен станет мир от этого суда.


    246


    Без мук любви душа сухой травы мертвей,

    Не знавшей ласк росы и сладости дождей.

    «О, лучше умереть, чем жить, любви не зная!» –

    Так по утрам поет над розой соловей.


    247


    Богатства мира – прах, текучая вода.

    Поскольку ты пришел на краткий миг сюда,

    Приумножай стократ в своей душе печали,

    Зачтутся лишь они в день Страшного суда.


    249


    Я к обреченным жить испытываю жалость,

    В развалинах души печаль обосновалась.

    О небосвод, взвали на плечи мне печаль,

    Которая еще в твоей суме осталась.


    256


    Под тяжестью твоей, о рок, бессильно гнусь.

    Кочуешь вслед за мной, впиваясь, точно гнус,

    И мне исподтишка дороги переходишь.

    Таков твой подлый нрав. Ты по натуре трус.


    259


    Не станет храбрым трус, шакалу он родня,

    Не радуюсь, когда несчастье у меня.

    Есть мудрые слова у сына Фаридуна:

    Не пышет жаром печь, в которой нет огня.


    261


    Пускай ты падишах, конец – небытие.

    Пускай вселяешь страх, конец – небытие,

    Пусть перстень твой ценней сокровищ Сулеймапа,

    Ты превратишься в прах. Конец – небытие.


    262


    Одни боятся мук, другие жаждут мук,

    Одним подай бальзам, другим подай недуг,

    А мне по сердцу то, что нравится любимой:

    Приму и радость встреч, приму и боль разлук.


    263


    Я – пасынок судьбы, не знающий участья,

    Оплывшая свеча, сжигаемая страстью,

    Я сохну на корню и не плодоношу.

    А ты дожди сковал своей жестокой властью.


    269


    Из глаз на мой подол не слезы лью всечасно,

    А кровь моей души, увы, тебе подвластной.

    О, как твой гнет жесток! Но лучше промолчу.

    О гнете промолчать намного безопасней.


    275


    Мы – гости на пиру за призрачным столом,

    А впрочем, мы скорей на кладбище живем:

    При жизни роют нам безвременно могилу,

    А вырыв, говорят: «Живите, вот ваш дом!»


    276


    Какой для мира прок от золота сквалыг?

    Будь щедростью души и в нищете велик!

    При жизни накопить достаточно на саван,

    Одежду мертвецов – и нищих, и владык.


    278


    Счастливцы те, кому к тебе доступен вход,

    Ты осыпаешь их дождем своих щедрот.

    Таков закон любви, проверенный веками:

    Кто дерзок, тот всегда срывает лучший плод.


    280


    Будь львом или ослом, орлом или вороной,

    Конец у всех один: земли сырое лоно.

    Растянешься пластом и не стряхнешь с себя

    Ни крысы, ни змеи, ни тли, ни скорпиона.


    284


    То сердце не поймет печали безысходной,

    Которому взирать на радости угодно.

    Я не виню тебя. Так исстари идет:

    О тех, кто заточен, не думает свободный.


    285


    По кладбищу бродил вечернего порой,

    Как вдруг услышал вздох под каменной плитой,

    И череп так сказал источенному праху:

    «Не стоит этот мир соломинки одной!»


    286


    Ни с кем не дружит рок. Ты року подневолен.

    Он даже не вздохнет, терзает – и доволен,

    А если и вздохнет, так только для того,

    Чтоб погасить свечу у тех, кто обездолен.


    293


    Я серый и седой, как высохший камыш,

    Стенаньями души бужу ночную тишь,

    А дни идут, идут печальной чередою…

    Но где тебе понять? Ты безмятежно спишь.


    294


    Я плачу по ночам, живу, как полутруп,

    Но с близкими – и то на излиянья скуп.

    Кто настежь пред людьми распахивает двери

    В тайник своей души, безумен или глуп.


    297


    Кто лицезрел тебя вблизи хотя бы раз,

    Тот с твоего лица не сводит больше глаз.

    Когда моя душа твои ресницы видит,

    Сто тысяч стрел в нее вонзаются тотчас.


    300


    Как видно, чашу мук испил я не до дна.

    И днем покоя нет, и ночью не до сна.

    Беда, коль у тебя любимая капризна,

    Всю душу изведет причудами она.


    302


    По кладбищам бродил, и тем, что поскромнее,

    И тем, где встретишь склеп иных палат пышнее.

    Без савана нигде не видел бедняка

    И в двух ни одного не видел богатея.


    307


    Я нищ, и потому я страхами богат.

    Коварно в мой сосуд судьба вливает яд.

    Я ею осужден вздыхать, стонать и плакать,

    Хоть и не знаю, в чем пред нею виноват.


    310


    Всевышний судия, низвергни небосвод!

    Пускай и он, как я, слезами изойдет!

    Когда меня печаль хотя б на миг покинет,

    Я буду знать, что ты швырнул его с высот.


    313


    Мы только жалкий миг живем на этом свете.

    О друг, не попадай привязанностям в сети!

    Ты слышишь, вот вдали опять истошный крик,

    Ты слышишь, чью‑то боль опять доносит ветер?


    315


    Смиренно жизнь влачу бродяги‑горемыки

    И плачу, чтоб текли в твоем саду арыки.

    Сажаю день и ночь тюльпаны для тебя,

    А всходят вместо них кусты колючки дикой.


    317


    Любовь к тебе – других за мною нет провпп.

    Что ж обречен блуждать и дни влачить один?

    Не знаю, где искать потерянное сердце,

    Но твердо знаю: в нем ты полный властелин.


    318


    Пускай от соли слез ресницы не очищу,

    Униженно молить не стану, точно нищий.

    Дотла, дотла сгорю в огне моей любви!

    Ты даже не найдешь золы на пепелище.


    321


    Не уподобься, друг, безмозглому глупцу,

    На козни юных дев не жалуйся творцу.

    Есть на неверье спрос и есть на благочестье,

    Торгуй такой товар, какой тебе к лицу.

    1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   17

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Родник жемчужин: Персидскотаджикская классическая поэзия