страница1/2
Дата29.05.2019
Размер1.62 Mb.

Шолом-Алейхем, Аркадий!


  1   2

62

Шолом-Алейхем, Аркадий!

Все-таки хорошо, что есть неожиданные знакомства, дружбы, связи. Хорошо, что верность этим личным отношениям может не зависеть ни от какой конъюнкту­ры, может оказаться выше смут и склок...

Судьбе было угодно поселить меня на одной лестничной площадке с мудрым ста­риком — А. Б. Азархом. Он писал какую-то ерунду для заработка и замечательные пьесы — в стол. Он опекал «молодых», и среди их имен «Аркадий» — слышалось чаще, любезнее, с восхищением. Мы познакомились.

Дружба с Азархом привела меня в подвал Профкома драматургов, где в совершен­но неприспособленном для занятий искусством помещении царил театр Георгия Соко­лова. Из груды предложенных мне для постановки пьес, я сразу ухватился за «Гогена», ухватился, скорее всего, именно по причине личного знакомства с автором.

Театр был, конечно, Соколова: артисты, нравы, темперамент, стиль — все было его. В этом бурно живущем клубке Любовей, дружб, драм мы с Аркадием оказа­лись поначалу чужаками. Потом работа переплела, перепутала все. Поэтому и спек­такль получился как бы общий. Артисты придумывали реплики, Ставицкий тащил из дома мебель... Все делалось неистово и бескорыстно. Пьеса, собственно, и была об этих людях — талантливых, голодных, жадных на настоящее творчество, кото­рое — ущербное и покалеченное — яростно пробивалось сквозь брежневско-анд-роповскую эпоху. Отчаянный прорыв таланта, постигшего физическую невозмож­ность участия в одной, пусть даже вожделенной, выставке с палачом,— тогда «Го­ген», этому прорыву посвященный, казался нам верхом смелости. А еще в пьесе были роли, и артисты играли их с наслаждением...

А потом зашумела Москва вокруг премьеры «Улица Шолом-Алейхема, 40». Кто-то радостно возвещал: «Наконец-то». Кто-то горячо возмущался, что объезжающие в Израиль молодые люди представлены в пьесе с самых что ни на есть «советских» по­зиций и спешил объявить автора «продавшимся». Ну а известный сорт «патриотов» плевался просто потому, что «про евреев». А между тем героиня в исполнении за­мечательной Риммы Быковой была прекрасна, зритель следил за ней, затаив дыхание, и мало кто вспоминал о том, что роль написал драматург Ставицкий. И вдруг — со­всем неожиданный успех в Японии. Японцев спрашивали: «У вас что, тоже есть ев­рейский вопрос? Или проблемы с эмиграцией?» «Да нет,— отвечали японцы,— но ведь в пьесе такой потрясающий образ матери!» Им, японцам, оказалось виднее! Аркадий писал не о тех, кто уезжает,— о драме тех, кто остается. Вновь, как это случилось.с «Обыкновенными атомщиками», где задолго до Чернобыля он предсказал грядущую катастрофу, Ставицкий лет на десять забежал вперед. Как хорошо, что личное знакомство с автором не допустило меня смешаться с когортой осуждавших, как хорошо, что верность человеческим отношениям оказалась важнее «идеологии».

Да, он писал, порой лукавя, страдая от неизбежных уступок. Но — писал! А что остается делать художнику, обреченному на немоту?! Он изворачивался, как подав­ляющее большинство из нас, выкручивался, пробиваясь к публикациям. А как хотелось послать подальше и махнуть куда-нибудь... на Таити.

«Гоген» об этом. Ставицкий как бы пробует на ощупь пределы допустимого. Где тот рубеж, отделяющий компромисс от нравственного падения? Именно по­этому Гоген — грешный и жестокий, наивный и коварный, а не Ван-Гог — полу­святой, почти бесплотный, стал его героем. Гоген - это мы все...

Жизнь закручивает новые сюжеты. Встречаемся все реже, больше на похоронах да на митингах. Но все равно остается что-то существенное, что вне времени и про­странства. Тянутся из прошлого связующие нити.

Шолом-Алейхем тебе, Аркадий! Добрый день, господин Ставицкий!

Петр Попов



Аркадий Ставицкий
Поль Гоген Эмиль Неккер

Анна Жюл ьетта Шарл опен

Папаша Танги М е т т а (М е т т е)


Добрый день, господин Гоген!

Драма и комедия одной судьбы Действующие лица

непризнанный художник.



признанный ху­дожник.

его жена.

натурщица.

владелец картин­ной галереи.

торговец карти­нами.

жена Гогена.



Париж, 1890 год.


Действие первое

Мастерская художника. Мольберт, столик, кресло-качалка, небольшая софа. Входят Эмиль Неккер и Шарлопен.

Шарлопен. Ну показывайте, Неккер, показывайте.

Эмиль. Прошу... (Жестом приглашает садиться.)

Шарлопен (садится на софу, без осо­бого интереса оглядывает стены и вдруг оживляется, указывает тростью на одну из картин). Это ваша последняя? Эмиль. Да. «Женщина с ребенком». Шарлопен. Милашка. Эмиль. Это мальчик. Шарлопен. При чем тут мальчик — я о мамаше. (Увлеченно.) Какие плечи, бедра! Хм!

Эмиль. Господин Шарлопен, это моя жена.

Шарлопен (уставился на него). Да? Что вы говорите? Хм! Ну, все равно, я беру ее. Триста франков.

Эмиль. Она не продается. Шарлопен (добродушно). Полно, Нек-кер, я ведь не жену у вас покупаю, а картину. Не Бог весть какой шедевр, но посетителям моей галереи нравятся такие вещички. Нравоучительные и в то же время пикантные. Четыреста. Эмиль. Нет.

Шарлопен. Пятьсот! Ну, по рукам? Эмиль. Я сказал нет — значит, нет. И хотя мне нужны деньги, она не про­дается.

Шарлопен. Зачем вам столько денег, Неккер?

Эмиль. Ну, допустим, я помогаю одному моему другу-художнику, который поды­хает с голоду.

Шарлопен. А у него что-нибудь есть? Эмиль. У кого?



Пьесы


64


Шарлопен. У этого, который подыхает с голоду.

Эмиль. С каких это пор вы стали инте­
ресоваться непризнанными, Шарлопен?
Шарлопен. Мне нужна для выставки
клубничка. Что-нибудь крамольненькое,
с душком... Слух о том, что кто-то
против... Чтобы толпа, ажиотаж, поли­
ция... Кто он, я его знаю?
Эмиль (неохотно). Вряд ли. Некто Го­
ген. Поль Гоген. Ему сорок три года.
Был банковским агентом...
Шарлопен. Он, конечно, не выставлял­
ся в приличных салонах?
Эмиль. В таких, как ваш, нет. Не при­
глашали.
Шарлопен. А как его найти?
Эмиль. Не знаю, он сейчас в Бретани.
Шарлопен. Хм! (Неожиданно.) Шесть­
сот? Нет? Ну не хотите — как хотите.
Все равно вы продадите ее мне. Нет
такой картины, которая бы не продава­
лась, равно как и такого художника.
Значит, так: это, это и это (поочередно
указывает на три картины)
пришлете мне
с человеком. Осенью у меня будет
большая выставка. (Пауза.) Скажите,
Неккер, что нужно художнику для
успеха?

Эмиль. Талант.
Шарлопен. Нет.
Эмиль.
Тогда везение?
Шарлопен. Связи, Неккер, связи! А их
лучше всего добывать через женщин.
Вот таких, как эта... (Указывает на
«Женщину с ребенком».)
Семьсот?
Эмиль (оскорбленно). На что вы наме­
каете, сударь? Это ложь! Сплетни!
Шарлопен. А я разве что-нибудь
сказал?

Эмиль (смутившись). Да нет... Шарлопен. Может, у Дега есть что-нибудь новенькое? Не провожайте! (Ухо­дит.)

Эмиль (давая волю чувствам). Скотина!.. Невежда!..

Входит Анна.

Анна. Что случилось, Эмиль?

Эмиль. Ничего, дорогая, успокойся.

Анна. Я-то спокойна, а вот ты... Где

этот господин?



Эмиль. Убрался, слава Богу.

Анна. Вы поссорились?

Эмиль. Да... нет... не имеет значения

Как малыш?



Анна. Луиза кормит его. Что все-таш

произошло, Эмиль?



Эмиль (взрывается). Тупость, дорогая

Повсюду царит самодовольная ограни

ченность и тупость! Полицейский террор

Еще не просохла кровь парижских ком

мунаров, а в Лионе уже расстрели

вают ткачей!



Анна слушает, кивает, но что она дума ет — это пока не ясно.

Ну а что такое наше официально искусство? Сборник картинок из жизни буржуа, на которых они изображаются как герои нашего времени! Разные про ходимцы вроде де Гру — кстати, сотруд ничающего с тайной полицией,— процве тают, а гениальные художники — я не i себе — Винсент Ван-Гог, Поль Гоге] влачат жалкое существование! Винсента впрочем, уже доконали, и неизвестнс что будет дальше с Полем Гогеном Боже, в чьих мы руках, кто верши наши судьбы!

Анна (дослушав и дав ему немног< успокоиться). Милый, а почему ты счита ешь, что этот Гоген нищенствует? Мы ж каждый месяц высылаем ему двест) франков.

Эмиль (снова закипая). Дорогая, я счи таю своей святой обязанностью помо гать несчастному Полю. Анна. Не вижу, почему это така* «святая обязанность». Эмиль. Потому что Поль Гоген — гени альный художник.

Анна. Это еще надо доказать. Эмиль. Для меня это давно доказано Достаточно взглянуть на его «Желтог< Христа»...

Анна. «Желтый Христос»? Безобразна* картина! Почему он сделал Христа жел тым, почему?

Эмиль. Не знаю, но это гениально. Анна. А по-моему, просто кощун ственно.

Эмиль. Нет, гениально, гениально! Анна. Хорошо, гениально. Гениально (После паузы, дав ему поостыть.) Эмиль надеюсь, ты такой храбрый не везде^ Нет, пожалуйста, ораторствуй, ниспровер­гай, мечи громы и молнии в адрес



Пьесы


64


Шарлопен. У этого, который подыхает с голоду.

Эмиль. С каких это пор вы стали инте­ресоваться непризнанными, Шарлопен? Шарлопен. Мне нужна для выставки клубничка. Что-нибудь крамольненькое, с душком... Слух о том, что кто-то против... Чтобы толпа, ажиотаж, поли­ция... Кто он, я его знаю? Эмиль (неохотно). Вряд ли. Некто Го­ген. Поль Гоген. Ему сорок три года. Был банковским агентом... Шарлопен. Он, конечно, не выставлял­ся в приличных салонах? Эмиль. В таких, как ваш, нет. Не при­глашали.

Шарлопен. А как его найти? Эмиль. Не знаю, он сейчас в Бретани. Шарлопен. Хм! (Неожиданно.) Шесть­сот? Нет? Ну не хотите — как хотите. Все равно вы продадите ее мне. Нет такой картины, которая бы не продава­лась, равно как и такого художника. Значит, так: это, это и это (поочередно указывает на три картины) пришлете мне с человеком. Осенью у меня будет большая выставка. (Пауза.) Скажите, Неккер, что нужно художнику для успеха?

Эмиль. Талант.

Шарлопен. Нет.
Эмиль. Тогда везение?
Шарлопен. Связи, Неккер, связи! А их
лучше всего добывать через женщин.
Вот таких, как эта... (Указывает на
«Женщину с ребенком».)
Семьсот?
Эмиль (оскорбленно). На что вы наме­
каете, сударь? Это ложь! Сплетни!
Шарлопен. А я разве что-нибудь
сказал?

Эмиль (смутившись). Да нет... Шарлопен. Может, у Дега есть что-нибудь новенькое? Не провожайте! (Ухо­дит.)

Эмиль (давая волю чувствам). Скотина!.. Невежда!..

Входит Анна.

Анна. Что случилось, Эмиль?

Эмиль. Ничего, дорогая, успокойся.

Анна. Я-то спокойна, а вот ты... Где



этот господин?

Эмиль. Убрался, слава Богу.

Анна. Вы поссорились?

Эмиль. Да... нет... не имеет значения. Как малыш?

Анна. Луиза кормит его. Что все-таки произошло, Эмиль?

Эмиль (взрывается). Тупость, дорогая! Повсюду царит самодовольная ограни­ченность и тупость! Полицейский террор! Еще не просохла кровь парижских ком­мунаров, а в Лионе уже расстрели­вают ткачей!

Анна слушает, кивает, но что она дума­ет — это пока не ясно.

Ну а что такое наше официальное искусство? Сборник картинок из жизни буржуа, на которых они изображаются как герои нашего времени! Разные про­ходимцы вроде де Гру — кстати, сотруд­ничающего с тайной полицией,— процве­тают, а гениальные художники — я не о себе — Винсент Ван-Гог, Поль Гоген влачат жалкое существование! Винсента, впрочем, уже доконали, и неизвестно, что будет дальше с Полем Гогеном! Боже, в чьих мы руках, кто вершит наши судьбы!

Анна (дослушав и дав ему немного успокоиться). Милый, а почему ты счита­ешь, что этот Гоген нищенствует? Мы же каждый месяц высылаем ему двести франков.

Эмиль (снова закипая). Дорогая, я счи­таю своей святой обязанностью помо­гать несчастному Полю. Анна. Не вижу, почему это такая «святая обязанность».

Эмиль. Потому что Поль Гоген — гени­альный художник.

Анна. Это еще надо доказать. Эмиль. Для меня это давно доказано. Достаточно взглянуть на его «Желтого Христа»...

Анна. «Желтый Христос»? Безобразная картина! Почему он сделал Христа жел­тым, почему?

Эмиль. Не знаю, но это гениально. Анна. А по-моему, просто кощун­ственно.

Эмиль. Нет, гениально, гениально! Анна. Хорошо, гениально. Гениально. (После паузы, дав ему поостыть.) Эмиль, надеюсь, ты такой храбрый не везде? Нет, пожалуйста, ораторствуй, ниспровер­гай, мечи громы и молнии в адрес


Е. Ставицкий. Добрый день, господин Гоген!


правительства и официального искусства, но только наедине со мной, мой друг. Ничего, я выдержу. Ты меня понял? Эмиль. Но, Анна, нельзя же так... Анна. Можно... если любишь... или ты уже... Эми ль (пытаясь ее обнять). Дорогая... Анна. Осторожней, сомнешь мне платье. Пойди поиграй с малышом. (Вдогонку ему.) А этому Гогену мы больше посы­лать не будем.

Эмиль (после паузы, переварив это). Кстати о Гогене... Шарлопен взял у меня три картины.

Анна. Художник ты мой. Эмиль. Любовь моя. Анна. Ну иди, иди к малышу.

Эмиль уходит.

(Подходит к окну, тоскливо.) Господи, какой дождь...

Входит Пришелец. Его голова и лицо обмотаны длинным шарфом. В одной руке держит дырявый зонтик, в другой — де­ревянный сундучок, а через плечо у не­го — холщовая сумка, из которой вид­ны картины. Войдя в мастерскую, он с любопытством и не без робости осмат­ривается.

(Не поворачивая головы.) Что надо? Пришелец (открывая бородатое лицо и взлохмаченную голову). Не пугайтесь, это у меня шарф такой. Один старьев­щик в Марселе давал за него целый франк. Надо было отдать, верно, жен­щина?

Анна. Я людей позову. Пришелец. Э... вот этого не надо. (Заискивающе.) У вас тут хорошо, картин­ки славные висят... Особенно эта... (Указы­вает на «Женщину с ребенком».) Только чуть бы больше света. И красок. Жен­щину надо было делать синей, а младенца зеленым. Синий с зеленым дает неж­ность. А вообще, живопись — это обман. Глупейшая иллюзия, достигаемая при помощи манипуляций с красками. Вот скульптура — другое дело. Тут не об­манешь, тут вынь и положь все силы и душу. Верно, женщина? Анна. Позвольте спросить, за кого вы меня принимаете? Пришелец. Как — за кого? Ты же его

натурщица с этой картины! Эмиль, ста­рина, каков хитрец! Какой натурой раз­жился! Какое тело — настоящее чудо природы! Это же как раз то, что я ищу для «Потери невинности»! Ты мне будешь позировать для этой картины, хорошо? Будешь изображать невинную девушку, которая вот-вот... Ну, словом, сама пони­маешь. И, разумеется, без ничего. Э... толь­ко не надо стыдиться. Пойми, женщина, тело — это такая же натура, как все остальное. Одни любят одну натуру, дру­гие — другую. Я, например, люблю тела, женские особенно, а мой друг, покойный Винсент, был влюблен в железную дорогу...

Анна. Ваш друг Винсент? Пришелец. Э... детка, не надо лишних слов. Скинь быстренько платье, я сделаю первый набросок.

Анна. К чему такая спешка, господин Гоген?

Гоген. Да... Я Гоген... А вы?.. Анна. Разрешите представиться — Ан­на Неккер.

Пауза. Они улыбаются: она насмешливо, он растерянно. Но внезапно улыбка сбе­гает с ее лица, уступая место какой-то неясной тревоге.

Эмиль... Эмиль! Эмиль, иди скорее сюда! Входит встревоженный Эмиль.

Эмиль. Что случилось, дорогая?! (За­мечает Гогена.) Поль? Ты? Анна. Они. Господин Гоген прибыли в Париж и желают рисовать нашу натуру. Эмиль (обнимаясь с Гогеном). Поль, ста­рина... Гоген. Э...

Эмиль. Как я рад снова слышать зна­менитое гогеновское «э»! Гоген. Приехал на осеннюю выставку. Что новенького в Париже? Эмиль. В верхах идет страшная борьба за власть.

Гоген. К чертям, к чертям, пусть бо­рются. В искусстве как? Эмиль. Все то же торжество мнимого над подлинным. Разные проходимцы вро­де де Гру... кстати, ты слышал о нем? Гоген (глядя * на Анну, рассеянно). О ком? Э... Эмиль, одолжи мне, пожа­луйста, свою жену. В качестве натуры,








разумеется.

Бросив на него уничтожающий взгляд, Анна уходит.

Эмиль (смущенно). Не шути так, Поль. Я люблю Анну.

Гоген (после паузы). Ну что ж, не буду вам мешать.

Эмиль. Поль, ты что, обиделся? Гоген. Имею ли я право обижаться? Кто такой Поль Гоген? Непризнанный, гонимый и нищий художник. А кто та­кой Эмиль Неккер? О, это уже имени­тый мастер, мэтр, черт побери... Эмиль. Не говори так, Поль! Да, мне незаслуженно повезло по сравнению с моими более одаренными друзьями, но двери моего дома...

Гоген (перебивает). О нем пишут. Печа­тают его статьи. Он того и гляди... Эмиль (перебивает). ...всегда открыты для моих друзей, и особенно для Поля Гогена — величайшего художника нашего времени!

Гоген (неожиданно). Значит, решено: я остаюсь у тебя?

Эмиль (растерянно). Ты... остаешься у меня?

Гоген. Да! Ты ведь сам говоришь, что двери твоего дома... Эмиль. Но я в том смысле... Гоген. Понимаю. Ты теперь женат. Эмиль (обрадованно). Да, да, я теперь женат! Увы, старина. То есть не увы, а... Гоген. А тебе следовало вместо «двери моего дома» сказать «двери нашего дома всегда открыты для Поля Гогена», верно, старина? Так я тебя понял? Эмиль (совершенно сбит с толку). Во­обще-то так, но...

Гоген. Ну не надо смущаться. В кон­це концов, ты женился недавно и еще не привык вместо «я» говорить «ты». Теперь давай решим один мелкий вопрос. Эмиль опаской). Смотря что считать мелким вопросом, Поль. Смотря что, ста­рина.

Гоген. О, это сущий пустяк. Какую комнату ты мне предоставляешь?

Эмиль (робко). Какую... какую комнату? Гоген. Лично я бы предпочел ту, ко­торая выходит окнами на юг. Чтобы было много солнца. Это мне необходимо для работы.

Эмиль. Но в этой комнате у нас дет­ская. Малышу тоже необходимо солнце. Гоген (с досадой). Э... да у тебя ребенок. Черт его угораздил родиться! Эмиль. Не говори так, Поль, старина. Я обожаю малыша.

Гоген. А он не будет мешать моей работе?

Эмиль. Боюсь, тебе здесь все будет ме­шать. Дело в том, что кроме малыша есть еще кормилица...

Гоген (с живостью). Женщина? С телом? Эмиль. Да еще с каким: когда она входит, то полкомнаты как не бывало! Гоген. Что ж, и такая натура может пригодиться. Напишем что-нибудь на сю­жет «Гаргантюа и Пантагрюэля»! Как ты думаешь, она согласится мне по­зировать?

Эмиль. Ну, допустим, согласится. Но где ты намерен работать? Гоген. То есть, как — где? Здесь! У тебя... у нас достаточно просторная мастерская, чтобы поместиться вдвоем. Как в старые добрые времена. А, Эмиль? Эмиль (твердо). Нет, Поль, это невоз­можно.

Гоген. Что невозможно? Эмиль. Чтобы нам вдвоем работать в одной мастерской. Пойми, мое нынешнее положение обязывает меня... Гоген. Э...

Эмиль (виновато). Ты что, Поль? Гоген (сухо). Нет, ничего. Продолжайте, мэтр. Итак, ваше положение, положение модного преуспевающего художника, обя­зывает вас указать на дверь вашему лучшему другу? Вы это хотели ска­зать, мэтр?

Эмиль (жалобно). Поль, пощади. Гоген. Охотно. (Направляется к своим вещам.)

Эмиль (нерешительно). Поль, старина... Гоген. Ну?

Эмиль. Ты что делаешь? Гоген. Не видишь, вещи собираю. Эмиль. А зачем? Гоген. Ухожу. Эмиль. Куда? Гоген (трагически). В ночь. Пауза.

Эми,ль. Поль! Гоген. Ну что еще? Эми ль. Останься.


Е. Ставицкий. Добрый день, господин Гоген!




Гоген. Э...

Эмиль. Я прошу тебя. Гоген. Не проси. Полю Гогену — го­нимому, нищему и непризнанному, не место здесь... в этих апартаментах. (Несмотря на это заявление, не спешит уходить: на улице противный дождь, да и идти ему решительно некуда.) Э м и ль (поколебавшись, бросается к не­му). Они твои, Поль, они твои! Ты ока­жешь мне большую честь, если согла­сишься...

Гоген (капризно). Тебе... Ты снова гово­ришь только о себе. А как же госпожа Неккер?

Эмиль (неуверенно). Ей тоже, Поль, ей тоже... Мы с женой, ну как бы это сказать... единомышленники. Голен (подозрительно). Она тоже счита­ет меня великим художником? Впрочем, это не важно, достаточно, что натура у нее... Ладно, Эмиль, старина, вот тебе моя рука. Я остаюсь.

Эмиль (растроганно). Поль, старина! Обнимаются.

Гоген (деловито). Покажи мне твои крас­ки. Мне нужно много красок. Эмиль. Все мои краски в твоем распо­ряжении. И кисти тоже. (Показывает.) Гоген. Эх и устроились вы здесь... Так чего же мы стоим? За работу, Эмиль, за работу!

Эмиль. Помнишь, как ты, бывало, любил говорить: «Как много красок и как мно­го натуры...»

Гоген. И как мало одной жизни! Э... Вообще-то я уже два дня не ел... Эмиль. Прости, я сейчас... (Идет к выхо-ду.)

В это время в другую дверь входит Анна. На ней красивое вечернее платье, и сама она ослепительно красива. Анна. Добрый вечер. Эмиль. Анна, разреши представить моего самого лучшего и близкого друга, одного из величайших... Гоген (скромно). Самого величайшего из всех.

Эмиль. Самого величайшего... Анна. Не трудись, Эмиль, перечислять все титулы господина Гогена, они мне хорошо известны. (Гогену.) Вас там спра­шивает какой-то человек. Гоген. Меня? А вы не ошиблись, гос-

пожа Неккер?
3*



Анна. Как я могла ошибиться, если он сказал: «Где этот сукин сын, похожий на турка?»

Гоген. Э... Пойду взгляну, кто этот грубиян. (Уходит.)

Анна. Надеюсь, господин Гоген не соби­рается остаться у нас на ночь? Эмиль. Мда... Анна. Да? Эмиль. Мнет.

Анна. Так да или нет, Эмиль? Эмиль. Да... нет, нет. Анна. В таком случае ему необходимо позаботиться о ночлеге. Уже довольно поздно.

Гоген (входит). Черт бы побрал этого извозчика!

Эмиль. Какого извозчика, Поль? Гоген. Который подвез меня от вокзала к вашему дому. Я о нем совсем забыл, а теперь он требует двойную плату за дорогу и простой.

Анна. Вы уже с ним рассчитались, господин Гоген?

Гоген. Дело в том, госпожа Неккер, что весь мой капитал лежит в банке, а наличных... Эмиль, старина... Эмиль. Да, да. (Сует ему деньги, ста­раясь это сделать незаметно от жены.)

Гоген уходит.

Анна. Эмиль, старина, дай-ка сюда твой кошелек. Эмиль. Зачем?

Анна. Давай, давай. (Отбирает у него кошелек.) Если старине Полю понадобят­ся еще наличные, пусть попробует занять у меня.

Гоген (возвращается, с довольным ви­дом). Ну-с, это пустяковое дельце наконец улажено. Теперь бы я, кажется, не прочь закусить.

Э м и л ь. Да, да, пойду распоряжусь. Анна. Подожди. Я сама распоряжусь. (Уходит.)

Гоген. Ну, ты сказал? Эмиль (стараясь не смотреть на него). Что?

Гоген. Как — что? Что я остаюсь. Эмиль. А... да. Гоген. Ну и как она? Рада? Эмиль. Поль, я должен тебя предупре­дить: Анна довольно своеобразный че-




69


ловек. Она иногда говорит не то, что думает, а совсем наоборот, понимаешь? Гоген. Э... Зато натура у нее, Эмиль... Анна (возвращается). Простите, господин Гоген, у нас кончились все съестные припасы. Так что придется вам поужи­нать в отеле. Гоген. В каком отеле? Анна. В котором вы остановились или остановитесь.

Гоген смотрит на Эмиля, тот пожимает плечами: мол, я же предупреждал.

Гоген. Понимаю, госпожа Неккер. Анна. Вот и отлично. Я всегда знала, что мы с вами поймем друг друга.

Гоген снова смотрит на Эмиля: мол, что делать? Тот прикладывает палец к губам: молчать, дескать.

Эмиль. Кстати, Поль... ты бы показал
нам с Анной свои новые картины. Те,
что написаны в Бретани.
Гоген (оживляясь). Охотно! Я там сде­
лал несколько подлинных шедевров,
друзья мои. Это безусловно выше, чем
Рембрандт и Делакруа.
Анна. Какая скромность!

Гоген и Эмиль суетливо раскладывают на софе картины. Оба хотят «задобрить» Анну.

Гоген (торжественно). «Бретонский.пей­заж со свинопасом»! Эмиль. Прелестно! (Робко.) Анна?.. Анна (со скучающим видом). Свиньи получились неплохо. Но почему они такие тощие?

Гоген. Потому что в Бретани голода­ют даже люди, мадам. (Показывает сле­дующую картину.) А это три бретонские красавицы.

Анна. По-вашему, они красивы? Гоген. Вглядитесь в их лица, мадам: это три Жанны д'Арк.

Анна. По-моему, это просто три крестьян­ки. Грубые и примитивные. Гоген. На это я вам так скажу: иногда, знаете, под платьем простой крестьянки бьется сердце более честное и благо­родное, чем под... э...

Анна (не дав ему закончить). Госпо­дин Гоген, видимо, большой мастер загля­дывать под платья, да?

Гоген. К счастью, госпожа Неккер, я предупрежден о вашем свойстве говорить все наоборот. Только поэтому я не посы­лаю вас ко всем чертям. Эмиль (умоляюще). Анна, прошу тебя! Поль!
70


Пьесы



Анна. Ошибаетесь, сударь, я говорю вам не наоборот, а прямо: ни вы, ни ваши картины мне не нравитесь. Будьте добры покинуть наш дом.

Эмиль. Что значит «ты говоришь»? А я? Кто я такой здесь? Анна. Не волнуйся, Эмиль. Гоген. Да, старина, не стоит из-за пустяков. Поль Гоген привык к тому, что его гонят, не признают, не дают денег на пропитание. Поэтому займи мне еще десять... нет, двадцать... сто двадцать франков, и я уйду куда глаза глядят. Анна (с иронией). Браво, браво. Гоген. А на вас, госпожа Неккер, я не в обиде. Как натура вы просто великолепны.

Анна. Вы тоже великолепны, господин Гоген... как фигляр.



Эмиль (Анне, вдруг резко). Верни мне кошелек!

Анна (растерянно). Эмиль... Эмиль. Я сказал, верни кошелек! Ну! Анна. Что ж... (Отдает ему кошелек, многозначительно.) Но не пожалей об этом.

Эмиль. А теперь слушай. Поль Гоген, мой друг и великий художник, оказал большую честь нашему дому, согласив­шись пробыть в нем некоторое время в качестве почетного гостя. Давай же поклонимся господину Гогену в знак бла­годарности за оказанное нам доверие.

Заметно оробевший во время этой се­мейной сцены Гоген первым кланяется Анне. Раз... другой... третий. Анна уходит, даже не взглянув в его сторону. Вслед за ней в другую дверь уходит Эмиль, гордый своим поступком. Теперь Гоген один. Его оставили, не надо идти в дождь. Медленно он склады­вает зонтик, снимает шарф. Потом начи­нает собирать свои картины, разбросан­ные во время показа Анне. Именно в этот момент начинается его диалог с Меттой. Собственно говоря, это их письма друг другу, но в то же время


Е. Ставицкий. Добрый день, господин Гоген!
71


живое общение. Автор представляет, что Метта от начала до конца сидит на сцене с вязанием в руках. Даже не вступая в действие, она переживает происходящее.

Гоген. Здравствуй, Метта, здравствуй, жена моя. Здравствуйте и вы, мои пяте­ро детей.

Метта. Здравствуй, здравствуй, Гоген, наш беглый муж и отец. Гоген (устало садится на софу). Ну вот я снова в Париже. И снова без гроша. Живу на всем готовом у господина и госпожи Неккер, пошли им Бог счастья за их доброту. Эмиль — парень славный, чего не сказал бы про его жену: она меня терпеть не может. Метта. Я ее понимаю. Гоген. Малость деньжат бы, Метта... Хоть на табак.

Метта. Послушайся моего совета, Гоген: брось курить. Врачи говорят, это очень вредно для здоровья. (Подсаживается к нему.) Любящая тебя Метта. Гоген. Черт бы тебя побрал с твоей любовью!

Метта. И потом, у кого ты просишь денег? У несчастной вдовы с пятью детьми?

Гоген. Почему ты вдова, если я еще жив? Метта. Дети меня всё спрашивают: где наш папочка? Гоген. А ты? Метта. А я их бью за это. Гоген. Не смей бить моих детей. Я тебе запрещаю, слышишь?! Метта. Он запрещает! Со смеху умереть! Гоген. Грубая ты какая-то, Метта. Рань­ше ты не была такой. Я все время вспоминаю твои синие глаза и желтые волосы. Кстати, сочетание синего с жел­тым дает знаешь что? Метта. Ну?

Гоген. То, что ты так любила делать, когда мы были вместе. Метта. Значит, теперь это для тебя всего-навсего сочетание синего с жел­тым? Охальник! А еще художник... Неужели тебе твоя мазня дороже жены и детей? Молчишь? Ну молчи, молчи, но не требуй и от меня помощи. Гоген. Да пойми, Метта, речь идет не о помощи, а об обыкновенной сделке. Эмиль

познакомил меня с одним субъектом по фамилии Шарлопен. Темный делец, разжился на спекуляции картинами, сейчас у него собственная галерея на Монмартре. Так вот, осенью этот Шарло­пен устраивает большую выставку и приглашает лучших художников Фран­ции.

Метта. А ты тут при чем? Гоген (скромно). А я лучший из лучших. Метта. Кто? Ты? (Смеется.) Гоген. Замолчи, дура! (Пауза.) Он согла­сен выставить мои картины, но требует, негодяй, под залог пять тысяч франков. Метта. Пять тысяч?! Гоген. Да. Но когда они продадутся, я тебе верну десять тысяч! Метта. Нет.

Гоген. Подумай, Метта, это выгодная сделка.

Метта. Нет, нет и нет. Гоген. Если ты меня еще любишь... Метта. И это ты говоришь о любви? Заткнись.

Гоген (после паузы). Выслушай меня, Метта... Да перестань ты вязать!

Метта никак на это не реагирует.

Я устал... Устал я, понимаешь? Не от работы, а от того, что картины мои отвергаются, запрещаются... А тут такая удача: нужны всего пять тысяч, и я попа­ду на выставку. Ну, Метта, женушка, котик мой?

Метта (жестко). Ты подлец и негодяй, предавший свою жену и своих детей. Гоген. Да, я подлец и негодяй... Метта. Ты жестокий эгоист, жертвую­щий всем и всеми ради своей прихоти. Гоген. Да, я жестокий эгоист... только вышли пять тысяч. Переводом. А, Метта? Метта (показывает фигу). Вот тебе пять тысяч. (Показывает другую.) А вот еще пять. Съел? Любящая тебя Метта. И детки. Все пятеро кланяются папочке своему дорогому. Пиши нам в Данию, не забы­вай! (Возвращается на свое место.) Гоген (сидит, понурившись; встает, неохотно подходит к мольберту, зовет). Жюльетта... Жюльетта! (Сердито.) Жюль-етта, ты готова или. нет?!

Из соседней комнаты выбегает его натур­щица Жюльетта, становится коленками



Пьесы


72


на софу, замирает в позе. Гоген то под­ходит к мольберту, то отходит от него, не может начать или возобновить работу.

Жюльетта. Эх, покурить бы... Вы раз­решите, господин Поль? Гоген (хмуро). Потерпи, Жюльетта. Жюльетта. Ладно, если так надо для славы Франции.

Гоген подходит к ней, меняет ее позу, положение рук, головы. Жюльетта ластит­ся к нему, пытается затеять любов­ную игру. Он сердится, но уже не так, как раньше, настроение его явно улуч­шается.

Гоген (усмехается). Потом, потом, не сей­час. Сейчас работать надо. Жюльетта. А поболтать с вами можно? Гоген. Говори мне «ты». Мы уже целый месяц работаем вместе. Жюльетта. И не только над карти­нами...

Гоген. Э... давай только без своих шуточек из заведения мадам Кити. Жюльетта. Я больше не служу у мадам Кити.

Гоген. Да. Ты теперь служишь мадам Искусству. А эта мадам не терпит пош­лости, поняла? Ну-ка пойди погуляй!

Жюльетта прохаживается по мастерской. Гоген задумчиво наблюдает за ней.

Жюльетта. А чего вы сейчас-то де­лаете? Опять большую разноцветную кар­тину, где я буду в чем мать родила? Гоген. Ты о «Потере невинности»? Жюльетта. Потере чего? (Хохочет.) Эту бы «Потерю» да в наше заведение, вот девчонки бы посмеялись! Гоген (добродушно). Дуреха, эта карти­на будет висеть в Лувре. Ляг теперь.

Жюльетта ложится на софу.

Нет, не так. (Переворачивает ее.) Прив­стань на коленки, руки чуть назад. Ты еще станешь у нас символом чистоты и не­винности.

Жюльетта вновь пытается затеять лю­бовную игру.

Э... подожди. А сейчас, Жюльетта, мы делаем с тобой не картину, а эскиз к скульптуре. Я вырежу тебя в дереве



и назову... «Люби и будешь счастлива»! Жюльетта. Правильно! Я люблю и счастлива!

Гоген. Кого же ты любишь? Жюльетта. Вас, господин Поль! Гоген. Э... не шевелись! Замри так! Меня нельзя любить: я жестокий эгоист, жертвующий всем и всеми ради своей прихоти.

Жюльетта. Вы? Ради прихоти? Кто это сказал?

Гоген. Моя жена. Я бросил ее с пятью детьми и удрал из дому. Жюльетта. Значит, вы по-другому не могли поступить! Наверное, так хотела мадам, которой вы служите. Гоген (садится рядом с ней). Только ты меня понимаешь... Жюльетта. А чего тут не понять? Я же вижу, как вы работаете... чисто лошадь. Вот иногда смотрю на вас и думаю: Господи, неужели ты не пошлешь этому человеку удачу? Ведь какие унижения приходится ему терпеть за свою работу хотя бы от этой злюки госпожи Неккер!

Гоген (вздыхая). Я готов на еще боль­шее унижение, лишь бы она согласилась мне позировать.

Жюльетта (ревниво). Что? И кого бы вы с нее писали? Кобылу? Гоген. Э... да будь у меня пять тысяч, эта бы «кобыла» у Шарлопена фурор произвела...

Жюльетта. У Шарлопена? У Шарло­пена?..

В ярости бросается его бить. Гоген полушутя-полусерьезно убегает от нее. Жюльетта бросает в него чём попа­ло, на ходу опрокидывает мольберт, кресло и, наконец, загнав в угол мастер­ской, колотит мастера.

У Шарлопена, значит? Так вот, он был сег.одня здесь!

Гоген (уворачиваясъ от ударов). Шар-лопен?

Жюльетта. Да! Пялился на нашу «По­терю невинности», а потом говорит... я бы, говорит, с удовольствием купил... Гоген. Картину?! Жюльетта. Меня! Гоген. Негодяй... Я убью его... Жюльетта. Из-за меня?! (Бросается


А. Ставицкий. Добрый день, господин Гоген!
Пьесы


72


к нему на шею.) Колокольчик за дверью.

Гоген. Посмотри, кто там. Жюльетта (на цыпочках идет к двери, заглядывает в щелочку, возвращается страшно довольная). Это он. Шарлопен. Гоген (решительно). Тем лучше. Я его... Жюльетта. Нет, нет, вы не должны пугать удачу! Ничего, служили мадам Кити, послужим и мадам Искусству. Я выкачаю из него эти пять тысяч! Гоген (хмурясь). Э... Ты, надеюсь, шутишь?

Жюльетта (обнимая его). Успокойтесь, господин Поль. Люблю я только вас. (Охорашивается, затем идет открывать дверь.)

Гоген тем временем ликвидирует послед-ствия учиненного ею разгрома: подни­мает кресло, ставит на место мольберт.

Входит Шарлопен. Окидывает острым взглядом мастерскую.

(Скромно.) Здравствуйте, мсье. Шарлопен. Здравствуйте, мадемуазель.

Жюльетта, сделав ободряющий жест Гогену, уходит в соседнюю комнату.

А вы, я вижу, все малюете и малюете. Гоген. Все малюем и малюем. Шарлопен. А для чего и для кого? Ах, пардон, на историю работаете, для потомков... Только вдруг они не оценят? Гоген. А нам плевать. Шарлопен. Рассказывайте, рассказы­вайте... Я вашего брата художника вот как знаю. (Показывает пять пальцев.) За возможность покрасоваться даже перед малопочтенной публикой вы мать род­ную продадите, не говоря уже о род­ственниках и знакомых. Гоген. А что преступного в желании художника показывать свое искусство? Почему этому надо мешать? Шарлопен. Пишите как все — вам ни­кто не будет мешать. Наоборот, даже помогут как молодому дарованию. М е т т а (вступает в диалог). Вот! И госпо­дин Свенсен то же говорит: если б ты пи­сал как все!
  1   2

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Шолом-Алейхем, Аркадий!