• Берёзовый сынок
  • Верная примета



  • страница1/4
    Дата21.06.2017
    Размер0.73 Mb.
    ТипСказка

    Сказка по мотивам нанайского фольклора в обработке Дмитрия Нагишкина Это ещё тогда было, когда звери человеческий язык понимали. Тогда тигр с удэгейскими людьми в родстве состоял. Тогда в роду Бисанка тигр желанным гостем был


      1   2   3   4

    Жадный Канчуга

    Сказка по мотивам нанайского фольклора в обработке Дмитрия Нагишкина Это ещё тогда было, когда звери человеческий язык понимали. Тогда тигр с удэгейскими людьми в родстве состоял. Тогда в роду Бисанка тигр желанным гостем был.

    Жили Бисанка в верховьях реки Коппи. Много их было. Когда все разом говорили — на Анюе слышно было.

    Один год очень хорошая охота случилась. Столько охотники соболя, выдры, белки, хорька, колонка, медведя и лисицы добыли, сколько ни разу добыть не могли.

    Купцы к Бисанка приехали, все товары продали, а пушнины будто и не убавилось.

    Собрались Бисанка на Амур. Пушнину свою продавать. Двадцать нарт снарядили. Лучших собачек в стойбище взяли. Лучшую одежду надели. Косы новым красным шнуром оплели. Шапочки из шкурок кабарги с собольими хвостами на головы надели. Белые богдо — повязки — на головы надели. Белые халаты, шелками шитые, белые штаны надели. На нарты сели, ездовыми палками взмахнули, между полозьями вставили, собакам волю дали.

    Тах! Тах! Поть-поть-поть!

    Побежали собачки. Только снег в стороны летит да полозья скрипят. Бегут собачки, лают. Тот лай услыхав, все звери в разные стороны бегут, за деревья, за сугробы прячутся. Несутся собачки, как ветер.

    Такие собачки хорошие, что без остановки летят, на ходу юколу глотают…

    Через горный хребет перевалили собачки: им всё нипочём — горы, реки, распадки — мчат напрямик. На верховья Анюя вышли, потом — на Хор, потом — на Уссури, потом — на Амур. Сколько ехали удэ — кто знает: весело ехали, время не считали!

    А в Муллаки на Амуре — торг большой. Народу собралось отовсюду великое множество. Нанайцы с Амура; нивхи, одетые в рыбью кожу, с острова; негидальцы с Амгуни на собаках; орочены с далёких пастбищ в овчинной одежде; ульчи в сохатиных унтах; орочи в оленьих торбазах… разве всех пересчитаешь!

    Торг большой. Купцов понаехало много: косатые маньчжу, бритые нека с длинными ногтями приехали; с заморских островов купцы в деревянных латах, с двуручными мечами приехали.

    Только с купцами чёрная болезнь приехала. На чём ехала — кто знает? На лодке ли, на собачках ли, на оленях ли, пешком ли пришла — не знаю. В чём одета была — не знаю. Только на том большом торге хозяйкой стала.

    Сели Бисанка торговать, а тут — беда!

    Напала на людей чёрная болезнь. И стали они умирать. И нанайцы, и никанцы, и негидальцы, и орочены, и маньчжу, и орочи, и ульчи умирать стали, охотники и купцы умирать стали.

    Видят люди, плохо дело: смерть ни с кем не торгуется — всех подряд берёт. Разбежались люди в разные стороны.

    А у Бисанка и бежать некому. Изо всех в живых один парень остался по имени Конга. Приезжал он с братом. А брата взяла чёрная смерть. Похоронил Конга своих сородичей. Думает: «Как брата своего на чужой земле оставлю? Пусть со мной едет. Пусть по обычаю нашему похоронят его! Пусть за всех сородичей перед Хозяином стоит!»

    Сколотил Конга большой ящик. Положил туда брата.

    Бросил Конга все товары — не до них тут! Сел на последнюю упряжку, крикнул на собак и — поскорее от проклятого места, домой!

    Едет Конга — не оглядывается, от болезни бежит.

    А болезнь вместе с братом в ящике лежит…

    Сколько ехал Конга — кто знает, — сначала на Уссури, потом на Хор, потом на Анюй, потом через горы.

    В тех горах каменные поляны были. На тех каменных полянах — тигровое стойбище. В том стойбище тигры жили. К стойбищу многие дороги вели: дороги костями устланы да черепами огорожены.

    Подъехал Конга к тигровой дороге.

    Стоит на дороге тигр. Увидал Конгу, через спину перекатился, человеком стал, поздоровался, спросил, как торговал Конга, какие новости везёт.

    Рассказал парень, какая беда случилась, какие плохие новости с собой везёт. Покачал головой тигриный человек, говорит:

    — Поезжай! Хоронить брата будете — поплакать приду. Твой брат хороший охотник был… — Через спину перекатился, тигром стал, ушёл.

    Переехал Конга дорогу. Отсюда и до стойбища недалеко.

    Приехал парень, матери, сородичам рассказал, что с ним случилось. Открыла мать ящик, чтобы попрощаться с телом сына.

    Открыла ящик и выпустила болезнь…

    Пошла чёрная смерть по стойбищу гулять.

    Поумирали все люди.

    Только маленький брат да сестра Конги живы остались. Да шаман Канчуга.

    Канчуга трусливый да жадный был. Никогда никому не помогал ничем. Увидел он, что в живых, кроме него, два ребёнка остались, подумал: «Пока смерть уйдёт, один я прокормлюсь! Зачем ребятишкам помогать буду? Тогда и мне не хватит!»

    Закрыл он дверь в юрте Конги, бревном прижал. Оставил в юрте детей. В свою юрту зашёл, закрылся.

    Сидит и жрёт.

    Сначала он из юрты не выходил. Потом жадность его обуяла. «Зачем, — думает Канчуга, — пища в стойбище пропадать будет? Нельзя у мёртвых брать — грех большой. Мёртвых пищу злые духи стерегут, — говорит себе Канчуга, — ну да ничего! Их много — я один. На меня набросятся, друг с другом столкнутся, между собой передерутся, про меня забудут!»

    Пошёл Канчуга в юртах еду собирать.

    Квашеную бруснику, нерпичий жир, солёную черемшу, сохатиное мясо, осетринные брюшки, сарану сушёную, черёмуховые лепёшки со всего стойбища собрал. Сидит и ест.

    А в юрте Конги голодные дети плачут.

    Пришёл тут к стойбищу тигр. Через спину перекатился, человеком стал. Глядит, не курится дым, не ходят люди, не гремит бубен, не слышно собак — мёртвые все лежат. Пришёл по брату Конги поплакать, а тут — слёз не напасёшься, столько покойников в стойбище.

    Слышит тигриный человек — кто-то в юрте Конги плачет. Дверь открыл. Детей увидел. На руки взял. По стойбищу пошёл, живых искать. Никто на его зов не откликается…

    К юрте Канчуги подошёл тигриный человек. Дверь дёрнул — не открывается. А слышно, кто-то там возится, чавкает. Постучал.

    Услыхал Канчуга стук. Подумал, что дети Конги из своей юрты выбрались, пришли, есть просят. Жуёт Канчуга, давится, полный рот набивает. Едва прожевал, кричит:

    — Уходите, не просите! Самому есть нечего!

    Сказал тогда тигриный человек:

    — Э-э, Канчуга! Ты закон лесных людей забыл: слабому помоги, голодному дай, сироту приюти! Так жили удэ. Так жить будут! Не место тебе среди простых людей. Три раза ты умирать от страха будешь. Тело твоё всё меньше становиться будет. А жадность — всё больше. Так с тобой будет, пока не исчезнешь совсем.

    Через спину перекатился, тигром стал. Детей на спину посадил, в тигриное стойбище унёс. Говорит своим сородичам:

    — Вот дети моего дяди. Кормить их некому…

    Стали тигры детей кормить. Самые лучшие куски детям отдавали. Стали дети расти. Новое имя детям дали, чтобы чёрная смерть за старым именем следом не пришла на новое место. Девочку Инга назвали, мальчика — Егда.

    Скоро выросли дети.

    Инга рукодельницей стала. Егда охотником стал…

    Вот время пришло, старый тигр с ними через тигриную дорогу переступил, дорогу простых людей показал, закон рассказал, как жить, чтобы греха не было. И в своё каменное стойбище ушёл.

    А Инга с Егдой пошли к людям.

    Мимо стойбища отца прошли. К стойбищу тропинки травой заросли. Егда пучок сухой травы над тропинкой привязал, чтобы мимо шли люди, не останавливались…

    Это то, что с детьми было.

    А с Канчугой вот что случилось. Когда тигриный человек своё слово сказал, вытянулся у Канчуги нос, выставились изо рта клыки, на горбу щетина выросла, а на руках и ногах — копыта. Кабаном стал Канчуга. Ростом меньше стал, а жадности у него прибавилось. Сожрал он всё, что в юрте было. В тайгу побежал. Роет корни, грызёт, молодую траву обгрызает, жёлуди ищет, жрёт, от жадности давится и всё наесться не может. Ходит целый день по тайге, жуёт, хрустит, грызёт, а всё не сыт. И во сне чавкает, сопит, жуёт: снятся ему жёлуди, птичьи потроха и всякая другая еда. Как проснётся, так опять за еду, а брюхо — всё пустое!

    Так в тайге и повстречали Канчугу Инга с Егдой, когда шли от тигриных людей. Увидал Канчуга брата с сестрой, думает: «Съем я их, сытым, наконец, стану!» Бросился он на родичей Конги.

    Взмахнул Егда копьём — умер кабан-Канчуга от страха. Через спину перекатился — рысью стал. Пасть раскрыл, зубы оскалил, на Егду бросился, съесть его хочет. Опять взмахнул Егда копьём — и умер от страха рысь-Канчуга. Через спину перекатился — крысой стал. Ростом меньше, а жадности всё больше! Красные глаза вытаращил, голым хвостом по земле бьёт, зубы свои острые выставил, кинулся на Егду, думает:

    «Вот его съем, сытым стану!» Махнул Егда на крысу рукой. Подох от страха в третий раз Канчуга. Через спину перекатился, жуком древоточцем стал. Таким жуком, который ростом мал, а столетние сосны сжирает, в пыль да труху обращая. Загудел жук, крылья расправил, усами шевелит, ножками сучит. Налетел он на Егду, на лоб сел, рот разевает, думает парня заглотать живьём!

    Рассердился тут Егда-парень:

    — Коли злости у тебя не убывает и жадности не убавляется — сам себя вини, а не меня, я перед тобой не виноват!

    Сказал он так и хлопнул себя по лбу.

    Только мокрое место от жука осталось.

    Пропал совсем жадный Канчуга, пожалевший пищу для детей. От их руки погиб.

    И никому его не жалко было.



    Берёзовый сынок

    Сказка по мотивам нанайского фольклора в обработке Дмитрия Нагишкина Беда, когда человек ленив да завистлив…

    Жил в одной деревне старик. Был у него сын по имени Уленда. Всем Уленда был хорош: и речистый, и плечистый, и сильный, и красивый — не парень, а загляденье! Вот только работать Уленда не любил! Ничего Уленда делать не хотел.

    На охоту в тайгу пойдёт — как мох увидит, так спать заляжет. Рыбачить отец Уленду погонит — сядет сын на берегу, на воду станет глазеть, так без дела и просидит целый день. Пошлёт его отец за оленями смотреть — Уленда на пенёк присядет, голову вверх задерёт, начнёт на небе облака считать, — все олени и разбредутся.

    Вот и выходило, что на старости лет приходилось отцу и себе, и сыну еду промышлять.

    Обидно стало старику. Все сыновья своих отцов кормят, уважают — только Уленда на шее у старика сидит.

    Пошёл старик к зангину — судье, просит:

    — Помоги мне, мудрый зангин! Не могу я больше сьша взрослого кормить. Силы нет. Как быть, скажи… Что делать?

    Думал, думал зангин. Долго думал: сто трубок табаку выкурил, пока думал. Потом говорит:

    — Ленивый сын хуже камня на шее. С сырой тетивой лук не выстрелит. Надо тетиву сменить. Другого сьша тебе надо!

    Заохал старик:

    — Стар я стал. Где мне сына взять?

    Говорит ему зангин:

    — Иди завтра в тайгу. Там увидишь железную берёзу, что между двух ильмов растёт. Ту берёзу сруби. На той берёзе твой младший сын растёт, в люльке малой качается! Вырасти его — будет тебе помощник!

    Вот пошёл старик в тайгу. Шёл, шёл, видит, верно, между двух ильмов железная берёза стоит.

    Стал старик берёзу рубить. Раз ударил, два ударил… Топор поломал, а на берёзе даже зарубки нет! Вот это берёза! Устал старик. Лёг отдохнуть и заснул. Видит сон: подошёл будто к нему медведь и говорит: «Направо в распадке две речки текут, в одной реке — вода белая, в другой реке — вода красная. Красной воды в чумашку набери, ту берёзу сбрызни!» Проснулся старик. Поднялся. Пошёл те реки искать. Пока через буревал продирался, всю одежду в клочья изорвал: и халат, и накидку, и штаны, и унты.

    В распадок спустился — верно, речки текут. Набрал старик красной воды. Обратно пошёл. До берёзки добрался, сбрызнул дерево красной водой. А рубить нечем — топор-то сломан…

    Стал старик ту берёзку ножом пилить. Только один надрез сделал — покачнулась берёзка, на землю упала.

    Видит старик — в том месте, где ствол раздвоился, висит колыбелька. В колыбельке ребёнок лежит! Мальчик, ростом не больше костяной иголки. Лицо широкое, как луна; глазки чёрные, как две бусинки блестят. Говорит себе старик:

    — Ой-я-ха! Долго же мне придётся ждать, пока сын мой названый подрастёт да меня кормить будет!

    А берёзовый мальчишка ему в ответ:

    — Дорогу начиная, не считай шагов, отец!

    Перекинул старик люльку с сыном через плечо, на спину взвалил и пошёл домой.

    Шёл, шёл… Что такое? Люлька с каждым шагом тяжелей становится! Пока до деревни старик дошёл, люлька все плечи ему оттянула. Спустил старик люльку на землю. Не под силу ему нести! Смотрит — люлька большая-пребольшая выросла. И берёзовый мальчишка сильно подрос. Из люльки вылез, старику поклонился, говорит:

    — Вот спасибо, отец, что на ноги поставил меня!

    Пошли они вместе.

    Назвал старик младшего сына Кальдукой. Стали они жить: старик, Уленда и Кальдука.

    Оглянуться старик не успел, как вырос Кальдука-сынок. Уленду догнал. Работает за троих. И сильный, и ловкий. Начнёт с кем-нибудь на палках драться — те и глазом моргнуть не успеют, как с пустыми руками окажутся. И стадо у него вдвое больше стало. И юколы в доме — не переесть! И пушнины и себе, и на продажу — вдоволь!

    А Уленда всё такой, как был. Чем больше лежит, тем ленивее становится. Лежит Уленда на нарах, а лень его всё растёт. Уже и в доме не помещается…

    …Держал старик орлов. Одного — с красным клювом, другого — с чёрным. Каждую осень брал он у орлов хвосты. До сих пор хвост красного орла Уленде старик отдавал. А как стал у него работящий сынок Кальдука — отдал старик хвост красного орла Кальдуке. Говорит:

    — Кальдука меня кормит — значит, он старший!

    Промолчал Уленда. Обиду перетерпел. А на младшего брата злобу затаил. Стал думать, как берёзовому мальчишке отплатить, как ему худо сделать. И про лень свою забыл. Злоба его сильнее лени оказалась.

    Стал Уленда у Кальдуки из капканов добычу таскать. Стал Уленда из сеток Кальдуки рыбу таскать. Пришёл Кальдука к зангину:

    — Найди вора, мудрец!

    Отвечает Кальдуке зангин:

    — Своего вора разве найдёшь?

    Костёр развёл. На том костре кошку поджаривать стал. Закричала, перекосилась кошка. Говорит зангин:

    — Пусть у вора кривое лицо станет, как у кошки этой. Пусть будет так, как закон велит, тогда ты сам вора найдёшь!

    Пошёл Кальдука домой. А Уленда в угол забился, тряпкой лицо завязал. Спрашивает его Кальдука:

    — Что с тобой, брат?

    — Ничего! — отвечает Уленда, — зубы болят!

    Тут ветер налетел, повязку с лица Уленды сорвал. Все увидели, что у Уленды лицо кривое. Все увидели, что он вор. Стали называть его с тех пор Уленда-кривой.

    Пуще прежнего возненавидел Уленда берёзового брата. Стал день и ночь думать, как бы ему Кальдуку извести, как бы его погубить. Однако, пока жив был старик, ничего не мог Уленда сделать.

    Сколько-то времени прошло — заболел и умер старик. Устроили старику похороны, поплакали. Сломал зангин копьё над стариком. В разные стороны концы бросил, чтобы душа охотника с телом рассталась. Похоронили старика.

    Как-то говорит Уленда Кальдуке:

    — Поедем, брат, на остров… Сараны — цветка — наберём, сладких корешков поедим.

    Поехали они в лодке — оморочке. К острову подъехали. Младший брат пошёл сарану собирать, далеко от берега в тайгу ушёл. Вскочил Уленда в оморочку, уехал. Брата на острове бросил:

    — Пусть его птица Кори съест!

    В те времена на Хехцир-горе жила птица Кори. Большая, как туча. Когда птица Кори из гнезда вылетала — крыльями небо закрывала так, что становилось совсем темно. Беда тому, кто попадал птице Кори! Тех людей потом нельзя было нигде найти.

    Походил, походил Кальдука по острову, на берег вернулся, глядит — Уленды нет. Кричал Кальдука, кричал, звал брата, звал — не отзывается тот. Поел Кальдука сладких корешков сараны и лёг спать, думает: «Завтра посмотрю, что можно сделать».

    Закатилось солнышко. Птица Кори из-за Хехцира поднялась, небо заслонила — совсем темно стало. Летит птица, крыльями шумит, будто сильный дождь идёт. Свистит воздух, будто сильный ветер дует.

    Проснулся Кальдука. Испугался. Схватился за лук. А птица Кори уже над ним. Клювом щёлкает. Глаза у неё, как два костра, горят.

    Выстрелил Кальдука. Только зря — железные перья на птице.

    Схватила Кори Кальдуку когтями, говорит:

    — Загадай мне три загадки. Если отгадаю — тебе смерть. Если не отгадаю — домой тебя отнесу!

    Подумал Кальдука, подумал — согласился, загадал:

    — Что, что, что такое: на скале лягушка сидит, спрыгнуть не может?

    Думала, думала Кори, не могла отгадать. Говорит тогда Кальдука:

    — Это нос на лице!

    Загадал Кальдука вторую загадку:

    — Что, что, что такое: из одного места вышел, куда хотел — пришёл, а как шёл — не отвечает?

    И опять Кори не отгадала.

    — Это стрела! — говорит ей Кальдука.

    И третью загадку задаёт он птице Кори:

    — Что, что, что такое: сто парней на одной подушке спят и не ссорятся?

    Не могла и эту загадку птица Кори отгадать.

    — Это жерди на крыше! — говорит Кальдука.

    Схватила тут птица Кори Кальдуку, подняла на воздух и полетела. Долго ли летела — не знаю… У родного дома опустила Кальдуку на землю. Пришёл Кальдука домой. Увидал его Уленда, побледнел от страха, мелкой дрожью затрясся, говорит:

    — Меня от острова ветер унёс. Такая буря поднялась, что не мог я выгрести…

    Смолчал Кальдука.

    Стали братья дальше жить. Кальдука промышляет, а Уленда-кривой на боку лежит. Злоба его не утихает. Думал он, думал и говорит Кальдуке:

    — Соскучился я по нашему отцу! От людей я слыхал, что, если мёртвому губы помазать слюной змеи Симу, оживёт мертвец! Вот хорошо бы нашего отца оживить!

    — А где та змея? — спрашивает Кальдука-сынок. — Как ту змею найти?

    — В верховьях речки Хор, — говорит Уленда.

    Оседлал Кальдука олешка, сел на него и поехал. Долго ли ехал — кто знает! На поваленном ильме тридцать раз выросли грибы за это время… Доехал Кальдука. Оленя на берегу оставил, по холке рукой хлопнул — в дерево обратил. Пошёл. До стойбища дошёл. Видит — тоже орочи живут, только печальные очень. Спросил Кальдука, почему печалятся они? Отвечают ему, что наползает на их стойбище змея Симу, людей пожирает, юрты сжигает — и спасенья от неё нет!

    — Как же так? — говорит Кальдука. — Неужели никто из вас убить ту змею не может?

    — Пробовали, — отвечают ему орочи, — но только как дохнёт та змея огнём, так у людей руки отсыхают, а без рук, сам знаешь, разве можно что-нибудь сделать?

    Подумал Кальдука, говорит:

    — Попробую я — может, у меня не отсохнут!..

    Отточил он копьё, нож направил, в стойбище котёл чугунный взял и пошёл в тот лес, где змея Симу жила. Мохом обвязался. В котёл древесной смолы набрал. В речку окунулся — мокрый стал. О котёл принялся копьём стучать. Шум поднял большой.

    Услыхала Симу тот шум, выползла из своей норы. Ползёт, шипит. За змеёй красный след остаётся: трава и камни горят.

    Увидала змея Кальдуку. Пламенем на него дохнула.

    Защитил Кальдуку от огня мокрый мох. Размахнулся Кальдука изо всей силы и бросил в пасть змее свой котёл чугунный, смолой наполненный… Растопилась смола, залила Симу глотку. Забилась змея и издохла. Белая пена пошла у неё из пасти вместо огня. Набрал Кальдука этой пены и обратно пошёл.

    Вдруг слышит, трещат деревья, дымится тайга, звери оттуда бегут и птицы стаями прочь летят. Говорят орочи Кальдуке:

    — Беда, сынок! Ты убил Симу, теперь её брат Химу идёт за сестру мстить! Беда!

    — Ничего! — говорит Кальдука. — Беда, когда на плечах гjловы нет…

    Взял он семь чугунных котлов. Один другим накрыл, сам под нижний залез.

    Налетел тут Химу. Всё трясётся вокруг. Земля дрожит, с неба щепки сыплются. Увидал он котлы, кинулся на них, да как ударит!.. Шесть котлов головой пробил, а седьмого не осилил: голову разбил. Зашипел Химу и пополз в тайгу — умирать. Вskез Кальдука из-под котлов. Окружили его орочи. Радуются, что такого богатыря увидали, что от змеи Симу избавились. В свой род Кальдуку приглашают, сыном хотят назвать. Девушки орочские поглядывают на него: любая замуж бы за такого парня вышла. Говорят ему старики:

    — Живи с нами!

    — Нет, мне домой надо! — отвечает Кальдука-сынок.

    Понравилась ему в этом стойбище девушка одна. Пошёл он с нею гулять. До берега реки дошли. На дерево сели. Говорит Кальдука:

    — Будь моей женой, девушка! Со мной поедем!

    Хлопнул Кальдука рукой — обернулось дерево оленем. Полетел олень в родное стойбище Кальдуки.

    Уленда дома песни поёт. Думает, пропал Кальдука. А Кальдука тут как тут, да ещё с молодой женой!

    Пуще прежнего озлился Уленда-кривой на брата. Думает про себя: «Лучше мне не быть, а Кальдуку я изведу и жену его себе заберу!»

    Пошёл Кальдука к зангину — судье. Рассказал всё. Сказал, что принёс он слюну змеи Симу, чтобы отца оживить, как того Уленда-кривой хотел. Говорит ему зангин, одну трубку выкурив:

    — Ты, берёзовый мальчишка, того не знаешь, что люди по два раза не родятся. Зачем старика тревожить? И не за тем тебя Уленда посылал, а за смертью! — Взял зангин слюну змеи и бросил в реку. Забурлила река, зашипела, белый пар пошёл от воды. Множество рыбы кверху брюхом всплыло. Мёртвая рыба стала.

    — Вот, видишь, — говорит зангин. — Этой слюной убил бы тебя Уленда-кривой!

    Потом посмотрел зангин на Уленду-кривого:

    — Иди ты, Уленда, в тайгу! — говорит. — Не место тебе среди людей! Не любишь ты людей… Иди в тайгу! Там в одиночку таёжные люди живут. Будь тем, кто ты есть в душе!

    И пошёл Уленда в тайгу. Пока шёл, шерсть выросла на нём. На руках и ногах — когти. Сначала на двух ногах Уленда шагал, потом на четырёх побежал. Медведем стал Уленда-кривой.

    А Кальдука-сынок хорошо с женой зажил. Детей у него много было. И во всём ему удача была…

    Давно это было. Столько лет назад, что если по пальцам считать, то во всём стойбище у стариков столько пальцев не найдёшь. Надо у ребят занимать. А ребята бегают, не даются. Вот и узнай, когда это было.

    Ильм — дерево из породы вязовых. На поваленном ильме вырастают грибы ильмовики.



    Верная примета

    Сказка по мотивам нанайского фольклора в обработке Дмитрия Нагишкина Жили в одной деревне Чурка и Пигунайка. Чурка был парень тихий — больше молчал, чем говорил. А жена его Пигунайка больше языком работала, чем руками. Даже во сне говорила. Спит, спит, а потом бормотать начнёт, да быстро-быстро: ничего не разберёшь! Проснётся от её крика Чурка, толкает жену под бок:

    — Эй, жена, ты это с кем разговариваешь?

    Вскочит Пигунайка, глаза кулаком протрёт:

    — С умными людьми разговариваю.

    — Да ведь это во сне, жена!

    — А с умными людьми и во сне разговаривать приятно. Не с тобой же мне говорить! Ты в один год два слова скажешь, и то в тайге.

    Три дела у Чурки было: зверя бить, рыбу ловить да трубку курить. Это он хорошо делал!.. Пойдёт в тайгу зверя бить — пока друзья силком Чурку не выведут из тайги, всё за зверем гоняет. Станет рыбу ловить — до того освирепеет, что сам в невод влезет, коли рыба нейдёт. А уж курить Чурка станет — дым клубами валит, столбом к небу поднимается! Если Чурка дома курит — со всей деревни люди сбегутся: где пожар? Прибегут, а это Чурка на пороге сидит, трубку курит. А если в тайге дым валом валит, уж знают: это Чурка свою трубку в колено толщиной запалил! Сколько раз ошибались — лесной пожар за табачный дым из трубки Чурки принимали!

    Три дела было и у Пигунайки: говорить, спать да сны разгадывать. Это она хорошо делала!.. Начнёт говорить — всех заговорит, от неё соседки под нары прячутся. Только и спасение, что к Пигунайке глухую бабку Койныт подсадить. Сидит та, головой кивает, будто соглашается… А уж если спать Пигунайка завалится — пока все сны не пересмотрит, никто её не разбудит. Один раз соседские парни её, спящую, в лес отнесли вместе с постелью; там проснулась она, оглянулась вокруг, видит — лес; сама себе говорит, подумав, что сон видит: «Вот дурная я! Что же это я сны сидя смотрю? Надо бы лечь». Легла да ещё две недели проспала. Пришлось её домой тем же парням тащить. Ну, а сны Пигунайка начнёт разгадывать — таких страхов наговорит, что бабы потом с нар ночью падают! Сбудется ли то, что Пигунайка говорит, — не знали, а уж после ее отгадок неделю мелкой дрожью дрожали.

    Никто лучше Пигунайки снов разгадывать не умел!

    Вот один раз проснулась она. Лежит, молчит, не говорит ничего. Посмотрел на жену Чурка, испугался: почему это молчит жена? Не случилось ли чего?

    — Что ты, Пигунайка? — спрашивает он.

    — Во сне красную ягоду видела, — говорит жена. — К ссоре…

    — Что ты, жена, из-за чего нам ссориться?

    К ссоре это, — говорит Пигунайка. — Примета верная. Уж я ли сны разгадывать не умею!.. Помнишь, во сне оленуху видела, к бурану это — не сказала… Разве не стал после этого буран?

    Молчит Чурка, говорить не хочет, что оленуху жена видела во сне тогда, когда уже снегом дверь завалило; не смогли они, проснувшись, дверь открыть да три дня с женой дома и просидели. Вот на третий день и увидала жена во сне оленуху.

    — Что молчишь? — говорит Пигунайка. — Красная ягода — к ссоре, уж я-то это хорошо знаю.

    — Не буду я ссориться с тобой, Пигунайка, — бормочет Чурка.

    А жена на него сердится:

    — Как не будешь, если я сон такой видела!

    — Да из-за чего?

    — Уж ты найдёшь из-за чего! Может, вспомнишь, как у нас рыба протухла, когда я на минутку прилегла…

    — Да это верно, жена. Протухла рыба. Три дня ты тогда спала. Насилу разбудили, когда у нас нары загорелись оттого, что в очаге без присмотра остались…

    — Ага! — говорит Пигунайка. — Так твоей жене уж и прилечь нельзя? Всё бы за тобой ходить! Вот ты какой…

    — Жена, — говорит Чурка, — ну зачем это дело вспоминать? Ну, протухла рыба — и пускай. Я потом в два раза больше наловил.

    — Ага, — говорит Пигунайка, — так ты меня ещё и попрекаешь! Хочешь, чтобы я за тебя на рыбную ловлю ходила? Вижу я — хочешь ты со мной поссориться!

    Не хочу я, жена, ссориться, — говорит Чурка.

    — Нет, хочешь! — говорит жена. — Уж если я красную ягоду во сне видела — быть ссоре!

    — Не хочу я! — говорит Чурка.

    — Нет, хочешь!

    — Не хочу!

    — А вот хочешь — по глазам вижу!

    — Жена! — говорит Чурка, голос возвысив.

    — А-а, так ты уж и кричать на меня начал? — говорит Пигунайка да ка-ак хватит мужа по лбу поварёшкой!

    Чурка смирный-смирный, а когда у него на лбу шишка величиной с кулак вылезла, тут он и в драку полез.

    Сцепились они.

    Кричит Пигунайка:

    — Быть ссоре!

    — Не быть!

    — Нет, быть!

    — Нет, не быть!

    Шум подняли не хуже того бурана, когда Пигунайка оленуху во сне видела. Сбежались соседи со всей деревни. Мужики Чурку тащат, бабы за Пигунайку держатся. Тащили, тащили — никак не разнимут. Стали воду с реки таскать, стали мужа с женой той водой разливать.

    — Э-э, жена, — говорит Чурка, — погоди! Видно, крыша у нас прохудилась: дождь идёт!

    Разняли их.

    Сидит Чурка — шишки считает. Сидит Пигунайка — запухшие глаза руками раздирает.

    — Что случилось? — спрашивают их соседи.

    — Ничего, — говорит Пигунайка. — Просто я сон видела, будто красную ягоду рву. Верная это примета — к ссоре!

    Кому, как не ей, знать: вот красную ягоду во сне увидела и поссорилась с мужем!



      1   2   3   4

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Сказка по мотивам нанайского фольклора в обработке Дмитрия Нагишкина Это ещё тогда было, когда звери человеческий язык понимали. Тогда тигр с удэгейскими людьми в родстве состоял. Тогда в роду Бисанка тигр желанным гостем был