страница10/18
Дата14.01.2018
Размер4.79 Mb.

Словарь «сибиризмов»


1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   18
ТЕТРАДЬ ТРЕТЬЯ

13

Лёха рассуждал в ритм собственным весёло скрипящим шагам: «Вжик, вжик, вжик, уноси готовенького, вжик, вжик, вжик, кто на новенького?» Позавчера они встретили новый семьдесят пятый год, а сегодня у него день рожденья. И, эх, если б родиться немного пораньше, на каких-нибудь три-четыре дня, то можно было бы везде писать, что ты с девятьсот шестидесятого, а не шестьдесят первого. Совсем бы по другому смотрелось. Уважительней. Вот хорошо Олегу, он в декабре родился, двадцатого, и хотя ему только-только шестнадцать стукнуло, а всё равно с пятьдесят восьмого. Но, ладно, ладно, всё равно здорово: четырнадцать лет! Хо-хо! Можно без пионерского галстука ходить!

Мороз неделю как придавил — днями за сорок, а по ночам, если луна, то и ниже пятидесяти ртуть падает. Воздух высох, аж глаза режет, вымороженная влага пластинчатыми блёстками лежит на складках сугробов, стенах домов, свисающих ветвях деревьев, отовсюду сверкая цветными огнистыми радугами. А какая же красота под луной! Выскочишь на секунду и замрёшь: слов не находится, как под приниженной чёрнотой неба вздутая ему навстречу синева сугробов переигрывается мириадами рассыпанных зелёных, жёлтых, голубых и розовых искр. Окружённая двойным кольцом луна гасит своим сиянием звёзды; развесившиеся старые берёзы, подсвеченные снизу окнами и уличными фонарями, стоят как огромные зеленоватые и фиолетовые фонтаны. Наверное как фонтаны, если их кто видел. Ну, не по телевизору. «Вжик, вжик, вжик, уноси готовенького…» Нахлобучив лису ниже бровей и упрятав нос в оранжево-чёрный мохеровый шарф, Лёха размашисто ширкал по пустынной улице к Дому быта, где родителев подарок — заказные брюки поспели ко дню рождения тютелька в тютельку. Десять дней назад они с братом сами ходили в универмаг выбирать материал. Выбор, правда, был не ахти какой, костюмных тканей лежало всего две: тёмно-синяя, с белой перерывистой ниткой, и коричневая, в «ёлочку». Лёшке, конечно же, больше понравилась тёмно-синяя, почти такая же, как у Олега, но она была метр сорок в ширину, и поэтому только из коричневой, которая в девяносто сантиметров, если за те же шестнадцать рублей брать две длины, клёши получались в сорок сантиметров. Сорок сантиметров! Это до самых носков ботинок без всяких клиньев. И вот Лёха, несмотря на стужу, весело спешил за­брать свои первые настоящие клёши до одиннадцати, как просила закройщица тётя Люся Миронова. Да, понятное дело, что второе января и всем ещё чуть-чуть догулять хочется. Не зря же в России ещё рождество и старый новый год придуманы. Чтобы хватило. «Вжик, вжик, вжик», ну и холод, ну и достаёт, переносица, веки и скулы, даже в такой узкой щёлке меж шапкой и шарфом, закостенели. Эдак, пожалуй, все каникулы дома просидишь.
На свой день рождения Лёха наприглашал восьмерых, да плюс они с Олегом, так что запихать за один стол десять человек будет непросто, придётся состыковать полированный раздвижной стол с принесённым, более высоким, письменным. Стулья, табуреты, скамейка с веранды. Комната родичей заполнилась под завязку, даже швейную машинку пришлось убрать под ёлку. Угощение простое: холодец, пельмени, салат «оливье», тушёная с крольчатиной картошка, грибы и огурцы, выпечка, ну, естественно, торт «наполеон». Из питья — клюквенный морс и чай. Батя пытался понамекать, что, мол, парни-то совсем взрослые и чуток им не помешало б, но его намёки до мамы не доходили.

Первыми зашли Витька-Сурок, Сашка-Киля и Колька-Кулай. Они с мороза долго раздевались, толчась на скользкой клеёнке в прихожей. Наконец, свалив шапки, пальто и крытые полушубки в одну кучу и перепираясь шёпотом, кому вручать подарок, гуськом протопали в комнату братьев, где расселись по кроватям.

— Держи! — Киля вручил Лёхе ком из навёрнутых одна на другую десяти или более газет. Лёха, торжественно одетый в белую рубашку и новые брюки, как полагается в таких случаях, слепил недоуменное лицо, покачал объёмный ком, как бы взвешивая, и стал медленно разворачивать. Понятно, что тут чем неспешнее, тем уважительнее к остроумию друзей. Гости не очень натурально хихикали каждому новому слою, а стоящие в дверях родители ещё и излишне громко комментировали раздевание. В конце концов, в Лёхиных руках заблестела красно-медная, с чёрным полем, чеканка «Царица Тамара». Такую же точно они недавно подарили Сурку, да, наверное, в последний месяц её по всему селу дарили всем «новорожденным». Как до того «Сову», тоже чеканную. Только «Сова» была ещё и на цепочке.

Буквально через пару минут после водружения подарка на стену, с низким облаком пара в двери гурьбой впали Ванька Редель, Вовка-Демак, Вша и Михась. У них тоже был припасён огромный газетный ком. Когда Лёха его разворачивал, гости веселились гораздо искренней. Причём только что вошедшие и уже отдарившиеся смеялись хоть и вместе, но явно по-разному. Ну, конечно — внутри четырнадцати газет таилась «Царица Тамара»!

Так как мест в «детской» комнате больше не было, то отставшего Попа решили не ждать, а сразу садиться за стол. Ребята, смущённо посмеиваясь, шикая и пихаясь, расселись. Мама на сотый раз оглядела накрытый стол, проверила наличие ложек и вилок, распределила кому и что раздавать. Батя разлил ребятам морс и чокнулся с ними домашней наливкой:

— Ну, Лёшка, поздравляю! Расти, сынок, большой, слушайся нас, родителей. И, вот ещё, держись за брата. Держись!

— Ура!! — Все выпили, и ложки с вилками застучали по тарелкам, словно летний дождь ударил по крыше веранды, а мама заметалась, едва успевая подносить доваренные, обильно парящие партии мелких, по два-три в ложку, жестковатых лосиных пельменей, чуть переперченную тушёную крольчатину и подрагивающие янтарным нутром под белесой плёнкой жира слоёные кубики холодца. А вот салат и сало оставались почти нетронутыми. Ложки стучали, и смех смехом, но через десять минут все вдруг наелись. Что теперь? Это девчонки в фанты играют и косточки неприсутствующим моют, а им, мужикам, что — приближение XXV съезда обсуждать? Немного обсудили советско-американский космический полет «Союза-Аполлона», потом повспоминали показанную в Новый год «С легким паром». Комедия полный копец, особенно первая серия, где мужики в бане пили. Поподражали кто кому, поцитировали считалку в аэропорту, но всё равно ве­селье под присмотром родичей разворачивалось не особо. Не обо всём же можно. Попросив чая, поели пирожков и булочек и обсудили конфликт Мальцева с командой. Что ещё? «Слушай, пацаны, а сегодня же в клубе „Афоня“ с Куравлёвым!»

— Мам, ты принеси нам торт, и мы пойдём, в кино ­сходим.

В это время батя впустил затерявшегося Вовку Попа. С боль­шущим газетным свёртком. Вот тут-то искренне похохотали все, кроме опоздавшего — это когда на свет появилась третья «царица» с мечом и пышными кудрями до колен.

В клуб они попёрлись, понятно, не из-за какого-то там Куравлёва, «Афоня» фильм зашибись, но смотреть второй раз неохота. Просто Олег прикупил для Лёхиных гостей пару пузырей мятного ликёра, а дома никак не получилось. Поэтому, распихав по карманам порезанное сало и хлеб, прихватив стограммовый стаканчик и спички, партиями повыскакивали на мороз. Пока вышли последние, первые чуть не окочурились, так после тепла прихватывало. Вдобавок и Лёха замешкался — он хотел под новые брюки надеть ботинки, но мама встала в дверях Матросовым, и пришлось натягивать клёши на валенки. Налезли, сорок сантиметров всё-таки.

Впихнувшись в затянутый толстым инеем деревянный туалет клуба, прислушались — нет ли кого на женской половине. Понарошку шугаясь, ломающимися спичками отожгли край капроновой пробки и с «чпоком» открыли. Редель, Демак, Вша и Михась курили уже год, взатяг, остальные пока никотином не баловались, но пить никто не отказывался. Первый стаканчик протянули имениннику: «Давай, брат!» Лёха не то сощурился, не то сморщился, выдохнул и настороженно, сквозь зубы, выцедил. Тягучая мятно-зелёная патока отвратной теплотой обложила желудок и чуть было не рванулась назад. Он быстро положил на язык пластик сала и вышел из туалета. Ребята пили по кругу, а Лёха, с ужасом ожидая повтора, прислушивался к творившемуся внутри. Там от живота волна мутью ударила в голову, и он, мучительно краснея, попытался не поддаться неприятному отупению, от которого в глазах поплыло и на язык ничего, кроме пары матершинных слов не приходило. Пьянеть ему никак нельзя, ибо, если узнают, что он в этом деле «девочка», засмеют.

Когда сцедили последние капли, выяснилось, что на начало опоздали, пришлось пережидать журнал в вестибюле, возле лестницы. Билетёрша Груня, вреднющая шестидесятилетняя бабёнка в бессменном военном бушлате и с какими-то особо выпуклыми линзами железных очков, за которыми её глаза казались удачно присосавшимися медицинскими банками, сердито шикала на развеселившуюся молодёжь, а они не могли удержать хохотушки, вспоминая, кто и как пользовался этой самой Груниной слепотой, чтобы проникнуть на «Анжелику — маркизу ангелов». Лучше всех тогда нашёлся Лё­ха — ему-то, тринадцатилетнему, вообще ничего не светило, но он взял корочки «Член ДОСААФ», где нет фотографии, жирно переправил год рождения на пятьдесят седьмой, маминым карандашом нарисовал себе усы и, подложив в сапоги под пятки комки бумаги, на цыпочках предстал перед билетёршей. Груня подвох почуяла и, медля отрывать корешок, долго выспрашивала про родителей, про десятый класс, но, так и не разгадав, пропустила. Историю эту пересказывал Олег, так как он и веселее умел, и Лёха чего-то расквасился.

Перед входом в дом Олег внимательно оглядел брата, которого всё-таки вырвало, правда немного и почти одной слюной, и, на всякий случай, обтёр его снегом. Главное, клёши не зацепило.

А дома Лёхин день рождения уже вовсю отмечали взрослые. Зря братья нервничали — хоть задышись, никто бы ничего не учуял. Ребят усадили рядом с дядей Колей и тётей Ниной, напротив молодожёнов Малиновских и четверых Литвиненко, которые тоже, какая-никакая, а родня: за дядей Женей была их троюродная сестра Вера. Стол опять ломился, но вместо компота разливали «Экстру», а для женщин «Агдам». Дядя Коля служил за тамаду и торопил тосты, как под бомбёжкой. Лёхе от имени дедов вручили тёплую байковую рубашку и две пары самовязанных носок, а остальные родственники, скинувшись, дарили ему приёмник «Альпинист». С шестью диапазонами и выдвижной антенной.



Квiточкi рве, квiточкi.

Вяночкi сплетае.

Вяночкi сплетае,

Бели ручкi мае…

В сибирском застолье украинские песни поют всегда и все — татары, русские, немцы, поляки, остяки, литовцы, мордва и белорусы. Оттого, что они, эти песни, самые душевные. И пляшут тоже все, выбивая пятками половицы, под «Ти ж мене пiдманула, ти ж мене пiдвiла» что-то среднее между «гопаком» и «цыганочкой».

Дядя Коля, ловя моменты, пока тётя Нина отвлекалась, успел раза три-четыре пропустить «внеочередную». И с какой-то стопки вдруг засмурнел, перестал громко, на публику шутить и задавать темы к разговорам. Веселье далее пошло само по себе, а он, облокотясь на сильную, всю играющую из-под закатанного рукава иструженными до лошадиных жил мышцами, руку, только влажно смотрел на молодожёнов Малиновских, изредка вздыхая. А потом, склоняясь к Олегу, хрипло зашептал:

— Чего делать? Чего делать-то? Борька наш совсем по­гибает.

Олег, а через него Лёха понимающе потупились. Все в селе знали, почему Борис, единственный сын дяди Коли и тёти Нины, засох до стружечной желтизны. И перестал общаться с друзьями-ровесниками, которые все давно переженились. Двадцать шесть — уже и на танцы-то ходить зазорно, а та вдова, что то живёт с ним, то не живёт, уж пять лет держит его как собаку на длинной привязи. Ни себе, ни людям. Сколько девчонок по нему вздыхало, да какие хорошие, а теперь уже и не вспоминают, рукой махнули. И Борис, хоть поч­ти не пьёт, а словно какой-нибудь алкоголик или язвенник, не в возраст состарился, усох, даже ростом вроде как уменьшился. Его болезненное, ненормальное безволие никакой любовью не объяснялось. Кабы любились — давно б поженились, и никто их не остановил бы, никакие уговоры. Всем понятно, что это присушка.

— Сосёт, она его сосёт, змеюка, все силы изымает, до кос­точек. И что делать-то? — Дядя Коля тяжело приобнял Олега за плечи и закривил рот, удерживая свою знаменитую, непересказуемую матершину.

Неожиданно к ним присоединилась тётя Нина:

— Олежек, Лёша, милые мои, хорошие, помогите! — тётя Нина тоже зашептала, хотя все остальные гости пели так самозабвенно и громко, что можно было б и кричать, всё одно, почти только по губам слова и читались: — Помогите! Сделайте ей так, как я скажу, пусть тварь загнётся!

— Да, парни, к ядрёной матери! Я бы сам за сына её, ­гадину…

— Тебе нельзя! Ты отец, а надо, что б чужие были. Не побоитесь?

— Тёть Нин, мы с Лёхой за Бориса чего захочешь сделаем, но, ведь это, мы же тоже родственники? — Олег отвечал в голос.

— Борис вам троюродный, это ерунда, не считова. Я вас научу, а вы эту ведьму свяжете.

То ли мама что-то почувствовала, то ли, пробираясь на кухню, просто походя обняла сынов, но разговор пресёкся. А на­род сладко-печально допевал:

Купалiнка, купалiнка,



Тёмная ночка.

Тёмная ночка,

Где ж твоя дочка?..

Лёха заглянул Олегу в лицо и узнал то самое, страстное братово напряжение. Что? Готовится новое приключение? Олег ответно сверкнул глазами, зло оскалился:

— Тёть Нин, а чего надо? Говорите, мы постараемся.

— Олежек, милый, завтра к нам приходите, завтра. Но только чтобы ни мать, ни отец не прознали. Приходите, я весь день дома. Свежанинкой угощу, мы аккурат перед Новым-то годом каплунчика забили.


В этот раз Лёха на воротах не стоял, так как имелись и помладше, тринадцатилетние. Кулай привязал себе поверх ватных штанов его вратарские щитки — две доски с просверленными дырками для верёвочных креплений — и надел самоплётную алюминиевую маску. Только это так, понт — всё равно маска не помогала, и при хорошем щелчке синяк или кровь из носа гарантировались. Но счастливый доверием Кулай терпел, честно бросаясь под удары, и даже отбил четыре выхода один на один.

При счёте «шестнадцать–восемнадцать» стемнело окончательно. Уже шайбу-то не разглядишь с двух шагов, а не то что кому её куда пасовать. Как только скорость игры спала, все разом ощутили, насколько пронзительно от Оби тянет крупенная, колкая позёмка. Ладно, «шестнадцать–восемнадцать» приличный результат, такой проигрыш никому не обиден. Расшнуровывая забитые снегом коньки, Лёха вчувствывался, как в ударенную коленку возвращается боль. Это они с Демаком в падении столкнулись — лезвие Вовкиной «полуканадки» попало прямо по чашечке. Когда первый шок прошёл, Лёха ещё поиграл, даже очень нормально поиграл в защите. А теперь вот опять заболело. Олег, переобуваясь метрах в пяти, о чём-то активно шушукался с Михасём и Килей. Они то горячились, даже руками размахивали, то, спо­хватываясь, сближались головами и заговорщицки шипели. А чего там, Лёха и так знал, что Олег блатовал пацанов пойти с ним в Заполой. И тоже понятно, что те особого желания не выказывали. Действительно, кому ж вот так, по уши наиг­равшись, захочется переться по темноте за километр ради глупости.

Переговоры продолжались минут десять, и счастливый Олег навис над сидящим в сугробе-бортике братом:

— Лёха, они согласны, только ты с молодыми отнесёшь их клюшки, щитки и коньки.

— Все?!

— Ну, ты только мои возьмёшь и Килины. А Михася Толян прихватит.



— Зачем ты их вообще звал? Мы же сами могли.

— Ну, ты чего повторяешься? Там же дверь и два окошка, и надо одновременно с трёх сторон подойти, иначе ничего не получится. А вдруг она выскочить успеет, тикать придётся. Ты же хромой, не сможешь.

Если убегать, то Лёха, и правда, не помощник. Обречённо вздохнув, он тяжело встал, закинул на плечо три исписанные цветными шариковыми ручками буковые клюшки, с толсто замотанными чёрной изолентой перьями, подождал, пока брат подвесил на них связанные коньки.

— Лёх, ты не обижайся. Мы ж оговаривали: надо, чтобы всё сразу получилось.

— Да, ладно. Принято.

Собственно, Лёха особо-то и не рвался. Олег вечно куда-нибудь втравится, а в результате достаётся ему.

Карась, Силя, Толян, Кулай и три брата Островские попрощались и потопали к горе напрямую через тальники, а он, Редель и Поп свернули на тропку к пристани.

Встречный теперь ветерок зло колол и царапал лица. Пацаны вначале поприставали — куда, мол, Олег со старшими, но тропка узка, Лёха хромал, и, чтобы задавать ему вопросы, нужно идти спиной вперёд, поэтому Редель и Поп скоро, как всегда, заспорили, лучше ли щёлкал Рагулин Мальцева, сильнее ли «бортил» Эспозито Петрова и сколько уже буллитов за эту зиму взял Третьяк. Вот и лады. Пусть себе. А вообще-то, Олег в последнее время от Лёхи стал часто отделываться, причём иной раз достаточно грубовато. И всё из-за того, что в школе танцы для седьмых-восьмых классов отдельно, а для девятых-десятых отдельно. Подумаешь, а шейк он и сейчас не хуже брата выдаёт. И в комсомол в первый же день после каникул заявление напишет.

Дом Ределя стоял отдельно от всех, под самой Остяцкой горой. Хозяйство у них большое, и поэтому обшитый вагонкой, высокий пятистенок с обеих сторон зажимали заваленные по самые крыши снежными барханами стайки, сараи, гараж со столяркой, сеновал и дровяники. Во всех ределевских окнах ещё издали зазывно жёлтело, а из трубы рвано вихрился дымок, гарантируя сухое тепло и давно готовый, допревающий на печи ужин. Петька уже дёргал приметённую калитку, когда до Лёхи дошло: ой-ёй! а один-то нож, нужный Олегу, остался у него! Ё-кэ-лэ-мэ-нэ!

— Петь, слышь, я у тебя клюшки брошу? Блин, мне к брату надо вернуться.

— Бросай. А зачем тебе? — И Петька, и Поп ждали правдоподобного ответа.

— Да он, это, забыл.

— Чего забыл? — Любопытство сжимало круг. Что же соврать? Как же объяснить, зачем парни попёрлись в Заполой почти ночью, да ещё и по пурге? Там и днём-то делать нечего: десять бабок и три деда в полутора километрах от рай­цент­ра своё доживают и ещё несколько изб просто заброшено, только огороды летом используются. И тут Лёху осенило:

— Да сегодня Олька Демакова с Викой Лазаревой и Ленкой Бек у демаковских стариков ночуют. Ну, они и пошли поклеиться.

— А! По бабам! — Общий выдох.— Так ты бы сразу и сказал, а чего-то темнил. Ленка — это да! Бакие буфера, блин, я бы и сам туда пошёл, если б сразу узнал. А чего они у тебя забыли? Пряники для приманки? Или надувные шарики?

— Секрет.

— В натуре?

— В натуре только в бане.

— Ой, ой, какой блатной. Поди, подсматривать попрёшся? Хе-хе! Ну, бывай, не кашляй!

— Бывай, не забывай! Чао! Чао какао! — Пожав руки, все разошлись — Редель потащил в дом амуницию, Попу тоже осталось недалече. Бедный Лёха, вздохнув, ускоренно захромал обратно к речке Пола, где они с осени зачищали и поддерживали свой собственный, «низовой» каток.

Ветер порывами толкал в спину, вознося из-под ног звонкую ледяную крупку, пронзительно свистел в сплетениях тальниковых ветвей, чёрно нависающих со всех сторон. Там, где кустарник хоть немного расходился, тропинку сразу же переметало. И попробуй закосить хоть полшага вправо или влево — по пояс. «Буря смешала землю с небом, Серое небо с белым снегом» — батянина любимая песенка. После «Крепче за баранку». И правда: тёмное, мутно-косматое небо и белая, в змеино-скользящих бурунах, земля. «Шёл я сквозь бурю, шёл сквозь ветер… Но до тебя мне дойти… нелегко». Нужно б поднажать, но нога разбаливалась всё сильнее, колено просто огнём прижигало. А может, и на самом деле Олег его, как маленького, кинул, а сам с Михасём и Килей по бабам рванул? То есть это не он для отмазки придумал, а так оно и есть? Нет. Не может быть!

Вот и Пола. Вдоль кривящейся речной долинки метель неслась без преград, площадку за час занесло так, что и следов от их игры не осталось, только дымящие снежной пылью отвалы-борта да острые жерди ворот над волнистой белью. Придётся теперь попотеть, пока лёд расчистишь. А только когда? Послезавтра в школу, опять грызть гранит науки. Эх, ох, пролетели каникулы, мелькнули, как бенгальские искры, со всеми ёлками, «огоньками» и горками, а весенних-то ждать да ждать. В снеговой тьме с того берега чуть заметно перемигивались красноватые огоньки. Ни фига себе, сколько ему ещё топать! Может, парни спохватятся, что одного ножа не хватает, и вернутся? Хоть бы, чтоб не тащиться в такую даль. Отвернувшись от ветра, Лёха шумно подышал в верхонки. Промокшая во время игры, овчина застыла сквозной ледяной коростой, и пальцы едва сгибались. Потёр ладонью бесчувст­венный нос и щёки — только обморозиться не хватало. И начал подниматься в горку.

На полподъёма, и так-то едва различимая, тропинка вдруг развилилась надвое. И по какой ему? Скорее всего, по левой, ведь домик вдовы самый крайний.

В шорох и перезвон метели вмешался посторонний пугающий звук. Вой, что ли?

Или поблазилось?

И тут Лёха увидел, как два далёких крохотных огонька от­делились от остальных и, помаргивая, частыми толчками стремительно близятся навстречу. И огоньки эти какие-то не такие: все красноватые или оранжевые, а эти зелёные. Жёлто-зелёные.

Кто?!

Огромный чёрный зверь, тяжело выпрыгивая, мчался сверху прямо на Лёху. Чёрный на белом, лохматый, он летел неотвратимо, и яро светящиеся жёлто-зелёные его глаза, казалось, заранее расчленяли застывшего в ужасе подростка.



Что? За что? Лёха судорожно перебирал все возможные причины, оправдывающие его непослушание старшему брату: он же ни в чём не виноват, он только хотел помочь, хотел принести забытый в валенке нож. Нож! Да, нож! Вытянув перед собой длинный, узкий, источенный посередине капустный тесак, он, как смог угрожающе, закричал:

— А ну! А ну, пошла!

Собака, подсев, пробороздила по снегу и затормозилась в шагах десяти. Сильно морщась, оскалила два ряда крепких, со страшными клыковыми перехлёстами, зубов и длинно зарычала. Её угроза прозвучала гораздо внушительней.

— Пошла! Пошла отсюда!

Ответный рык, и псина стала заходить слева. Лёха, не опуская нож, стрелкой компаса поворачивался за магнитящим, утягивающим в зелено-жёлтый ужас взглядом. И чего теперь? Рычание стихло. Пауза. Он чуть-чуть отшагнул на правую тропку. Пёс не сдвинулся, словно чего-то ждал. Лёха отшагнул ещё раз. Ещё. Собака зарычала не так непримиримо. Она, что же, охраняет свою дорожку? К своей избе? Ну, так сразу бы и сказала. Какие дела, Бобка? Или как тебя? Стой, стой, псина, там, где стоишь, а он и по другой тропке пройдёт. По своим делам. Ну, договорились, Шарик? Лёха шагнул уверенней, даже повернулся вполоборота. И, вскрикнув от колющей боли в колене, по самый пах провалился в целину мимо натоптанной дорожки.

Откинувшись на спину, он, словно в дурном сне, увидел, как медленно-медленно собака пружинно вжалась грудью в снег и сильно выпрыгнула. Он видел, как мотнулись назад уши, как волной откинулась кудлатая, свалявшаяся длинными прядями шерсть. Вытянув огромные лапы, она близилась, налетала, разрастаясь жадной мордой, щеря жуткую пасть с жёлтыми саблями слюнявых клыков. Ему даже показалась, что он успел почуять тяжёлый, мутный запах её дыхания.

Зверь приземлился в метре, в глубоко проломившемся под ним насте. Но вместо второго и последнего броска вдруг, полурявкнув-полувзвизгнув, резко, как под ударом, изогнулся телом и отскочил назад. Уже не рыча, а только часто-часто клацая оскаленными резцами, чёрная собака, ссутулившись, пятилась, пятилась от Лёхи, пока, ещё раз взвизгнув, не развернулась и не рванула по собственным следам обратно в гору. Чёрная в черноту.

Лёха осторожно закосил глаза: над ним возвышался незнакомец в широком прорезиненном плаще с острым рыбацким капюшоном. Ветер с жестяным скрежетом дёргал негнущиеся полы, но сам человек оставался неподвижным. Тёмный брезентовый силуэт, чуть присыпанный по острым плечам снегом. И из-под низко надвинутой непроглядности капюшона лица не разглядеть. Кто это?

— Спасибо, дяденька. Я… спасибо.— Поднимаясь, Лёха всё пытался заглянуть своему спасителю в невидимое лицо.— Я, это, упал. А она чуть не укусила.

В ответ полная тишина. Только скрежет колышимого плаща. Леху отчего-то затошнило. Встав, он отряхнулся и робко вышагнул на тропинку.

— Я пойду? Меня дома ждут.

Незнакомец медленно поднял руку и показал в сторону Заполоя.

А там, где-то в бело-чёрной мятущейся снежной слепоте, раздался жуткий, с переливами и подзёвываниями, протяжный вой: «Воуаоуу! Воуаоуу!»

— Туда? Надо? Ну, хорошо-хорошо, я пойду туда. А зачем? — Как-то без своей воли, Лёха похромал по тропке.— Ладно, я уже иду. Спасибо. До свидания.

Оказавшись от развилки на достаточном расстоянии, чтобы вновь заиметь собственное мнение, Лёха убрал за голенище валенка тесак и оглянулся: так зачем же его послали в Заполой? Тёмный силуэт удалялся вниз по течению промёрзшей до дна Полы. А как? Там же снегу по грудь… Неужели наст взрослого человека держит? Или нет, просто он, дурак, со страха не заметил, что незнакомец на лыжах. Фигура поч­ти растворилась, когда Лёхе показалось, что в какой-то ­особо сильный порыв плащ разметнулся и полетел, понёсся, сминаясь и вновь разворачиваясь, кувыркаясь вслед за позёмкой в тальниковую темноту. А человека под ним как бы и не было.

Фу! Фу!!


А метельная маета опять рождала звуки и призраки. Нет, нет, это, громко перекликаясь, навстречу Лёхе бежали Михась, Киля и Олег. Настоящие, живые. Они смеялись друг над другом и толкались, по очереди проваливаясь и падая в пе­ремётах.
— Ты понял, это же уссаться было можно! — Олег, перекинув руку Лёхи через свою шею, помогал ему поменьше наступать на больную ногу.— Никакой Гоголь не придумал бы, похлеще, чем на его хуторе близ Диканьки. Уссаться! Мы только когда подошли, я вспомнил, что третий нож тебе давал, новую штангу на ворота вырубить. Пошарил — точно, только два. Ладно, думаю, вывернемся, возвращаться-то не­охота. И ещё, как стали к Заполою подходить,— вдруг как задуло, замело, и темнотища, хоть глаз коли. Ну, Киля и давай балдеть: мол, всё точь-в-точь как в «Ночь перед Рождест­вом» — и луну бес, наверное, в трубу утащил, и Солоха, поди, пару мешков мужиками уже набила. Один, последний, для нас оставила. А сам ещё то подвывает, то постанывает. Я-то сдуру давай поддакивать, мол, конечно, пятница к добру не водит, и так, всякую глупость. Михась сдрейфил, стал отставать, отставать, а потом и вовсе заканючил: «Ну, всё на фиг, вернёмся домой, пока чего не случилось». Кое-как успокоили. Выбрались на улицу, в других домах свет горит, а в крайнем отшибном, куда нам нужно, темно, но печка вроде топится. А ме­тель! В проводах свистит, и из труб дым аж в землю вбивается. Осмотрелись: хибарка крохотная, глиной поверх брёвен обмазанная, в сугробах под самую крышу, и двор, похоже, отродясь не чищен, так, пара тропок к дровам да в сортир пробита. Всё как тёть Нина нам говорила. Свет-то, оказалось, всё же был, но окна с глухими ставнями. Мы попытались, было, в какую-нибудь щёлку заглянуть — бесполезно, голяк. Михась совсем сник, Киля тоже, смотрю, уже не особо веселится. Да чего там, самому жутковато, всё думаю: как же нам без одного ножа? «Пацаны, говорю, давайте, вы ставни снаружи просто подопрёте чем-нибудь, а я нож над дверью воткну». Забор разваленный, пару жердин легко вытянули, и Киля с Михасём полезли с ними к боковым окнам. Я же встал перед дверьми и, чтобы одновременно ведьму запечатать, вслух считаю: «Раз, два, три!» И только я замахнулся ножом, как дверь и отворилась.

Это я задним числом догадался, что вдова стирала и просто вышла мыльную воду выплеснуть. А в тот момент чуть в штаны не сходил: дверь распахнулась, оттуда пар, и в пару появляется полураздетая, волосы дыбом, натуральная ведьма. С дымящим ведром. Я с поднятой рукой так и замер. А она, тоже от неожиданности, на меня уставилась, а потом, когда нож увидела, как завопит! Или завоет. Ну, и я тоже, это, заорал. А руку опустить не могу — заклинило. Пацанам-то из-за углов не видно, что со мной происходит, они просто услы­шали наш ор, жерди побросали и бежать. Только снег-то по грудь, тут же рядом и поувязли, барахтаются. И давай тоже подвизгивать. А вдова вдруг из ведра в меня помоями как плюхнет: «Хулиганы! Сволочи! Подглядывать вздумали? Да я сейчас на вас собаку спущу!» Меня после её обливания отпустило, я и ломанул. Пацаны за мной. Стометровку секунд за десять сделали, похлеще Борзова. До самого конца улицы молотили, никакая собака бы не догнала. Лёх, но это точно — вылитая ведьма: волосы вот так, ниже пояса, всклоченные, и в одной только белой рубахе. А вопль! Аж уши заложило. И, потом — плюх! Помоями-то. Вот тебе и «сделали»! «Ребятки, милые, помогите!» — нет, я, блин, этого тёте Нине вовек не забуду. Понюхай, чем воняет? Точно не моча?

Теперь уже Лёха осматривал под фонарём и оттирал Олега снегом и вслед за ним тоже всё время оглядывался. Ага, собака не догнала, потому что на него набросилась, а то убежали бы они. Но Олег никого, кроме себя, не слышал и всё повторял и повторял рассказ про своё приключение, подхихивая и тревожно крутя головой.

Родители уже давно спали. Осторожно, припрятанной для этого тонкой сталистой проволочкой, они откинули крючок верандной двери, на цыпочках пробрались через кухню, по дороге прихватив хлеб и чеснок.

Хорошо протопленная печь утробно постанывала и потрескивала, из раскрытой духовки пыхало жаром так, что лежащий напротив на табурете Шерхан всё время вынужденно поворачивался. Фонарь за окном немного погорел и погас. Час ночи. Расслабившийся Олег сопел, а Лёха, закрыв глаза, вяло выслушивал вздохи печи, лизание поджаривающегося кота, мышиную перекличку в подполе. Метель стихла окончательно, и на небе сквозь сетку рябиновых веток засияла маленькая далёкая луна. Эх, спать пора. Но каждый раз в момент, когда глаза под набухшими веками заворачивались, огромный чёрный зверь, тяжело и медленно-медленно выпры­ги­вая, мчался сверху прямо на Лёху. Чёрный на белом, лох­матый, он налетал неотвратимо, и отматывались назад уши, волной откидывалась кудлатая, свалявшаяся длинными прядя­ми шерсть, и сморщенная морда разрасталась, жадно щерясь жёлтыми саблями слюнявых клыков. Ну, и как тут заснуть?

А ещё вот вопросик: кто же отогнал пса? В мороз в брезентовом плаще… который ещё и ветром сдуло… ну, со страха чего не почудится… наверное, кто-то из береговых, Кокоша или Силыч… нет, те невысокие… всё равно, с береговой…

Издалека, из глуби заоконной лунной ночи чуть слышно послышалось протяжное: «Воуаоуу! Воуаоууу!»

И ещё кот, сволочь, нет, чтобы пойти ловить мышей, всё крутится и крутится, постукивая короткой ножкой табурета.



14

Вика с Леной чистили картошку, а Оля помогала своей бабушке заводить тесто на завтра — девчонки специально остались ночевать в Заполое, чтобы научиться выпекать хлеб «по старинке», караваем. Дом дедов Демаковых высокий, в полтора этажа и, судя по остаткам резьбы на наличниках и вдоль стрехи, был когда-то красавцем. Полуподвал использовался под зимнюю стайку, а верх, ровно разделённый печью с полатями на кухню и светёлку, был жилым. Когда-то мощный сруб от времени и ежегодных весенних подтопов передними нижними венцами иструхлявил и закособочился, да так сильно, что походил теперь на что-то внимательно рассматривающего у себя под ногами горбуна. Внутри давно не крашенные полы скосились, словно палуба севшего на мель корабля, так, что первое время даже ходить страшновато, в голове кружило и казалось, что дом вот-вот окончательно загнётся и рассыплется. Но помаленьку гостьи попривыкли и даже забавлялись тем, как с каким точным учётом крена хозяевами подпилена разноногая мебель.

А ещё вчера Оля сама уговаривала Викиных и Лениных родителей отпустить подружек посмотреть бабушкины и пра­бабушкины вышивки бисером. И это почти путешествие — по хорошему морозу через всё село к берегу, а потом по кривой санной дорожке пару километров через продуваемую пойму речки Полы сюда, на выселки — того стоило. Прабабушка Оли, Антонина Маврикиевна, была самой известной в Перми вышивальщицей. Правда, при переезде почти всё оста­лось на Урале, но даже несколько её последних, созданных уже здесь, цветочных натюрмортов вводили в состояние немого восторга. Пышно-алые и пурпурно-фиолетовые розы в каплях росы, желтоватые лилии, фиалки и маки, сине-белые анютины глазки и объёмная сирень — что там! — даже самые обыкновенные ромашки и васильки, казалось, нежно дышали, переливаясь неярким живым блеском в тёплом электрическом свете. Были тут и птицы — ласточки, щеглы, голуби. Особо поразил лебедь, одиноко плывущий по чёрному фону в окружении венка из тёмно-малиновых маков. Дочери Лизе, теперь бабушке, Антонина Маврикиевна передала технику шитья, приёмы и принципы, но такого таланта в композиции и сочетании перетекающих и чередующихся цветов, у той уже не было. Баба Лиза работала грубее, проще, и, сама понимая это, оговаривалась потерей старинных тонких игл и нехваткой нужного бисера, так что кое-где дорогое стекло приходилось подменять мутной пластмассой. К тому же с возрастом и руки изработались, перестали слушаться пальцы.
Бисер — окрашенное металлами прозрачное или эмалевое свинцово-щелочное стекло, нагретое и вытянутое в толс­тостенных трубках, с последующей насечкой в кольца специальной гильотиной. Техники: вышивка, вязание крючком и на спицах, плетение, ткачество, мозаика на воске. Для одного произведения используется до пятидесяти сортов разной окраски и величины, с тратой на среднюю работу до десяти тысяч штук. Хотя техника европейского «тканья» — изготовление на станке нитяной основы с нанизанными стеклянными бусинками способом простого перебора — ведёт свою родо­словную из Египта, но таким же точно способом украшались одежды древних ацтеков и майя. С самой разнообразной вышивкой по уже готовой основе — коже, холсту или бархату — мы встречаемся повсеместно по всей Евразии. В Сибири с первых лет русского присутствия бисер, наравне с железом, являлся драгоценым предметом торговли-мена.

Когда-то и на Руси бисер был товаром византийским — «грецким», бесценным; им украшали бармы и поручи, пояса и кошели, кокошники и кички только очень состоятельные семьи; им, наравне с натуральным жемчугом и золотым витьём, шили подарочные иконы, напрестольные украшения. Особо высоко ценился бисер из колдовской, как для христиан, так и для арабов, Венеции — яркий, цветный, игристый. В Средние века тайны окраски стекла строго хранились и охранялись, семейно передаваясь от поколения к поколению, иногда умирая вместе с мастерами. Однако химия с трудом, но распутывала загадки и вскрывала запоры алхимии. Для России неоценим вклад Михайлы Васильевича Ломоносова; его гением были найдены способы окрасок стёкол, его стараниями в 1752 году Сенат принял решение открыть мастер­скую по отечественному изготовлению бисера и стекляруса.

Издревне использовавшаяся для выделения только контура узора или выполнения отдельных деталей декора, европейская бисерная вышивка собственно как самостоятельный и массовый вид прикладной живописи, с поражающим разнообразием форм и сюжетов, родилась и процветала с конца XVIII века до 80-х годов XIX. К сожалению, русские коллекционеры поздно обратили внимание на «женское рукоделие», и многое оказалось вывезеным за границу, но даже то, что собрали Г. Гальнберг, С. Троицкий, Е. Брюллова, Ф. Плюшкин, М. Ларионов и А. Пожарский, вызывает сегодня искреннее восхищение.

В России никогда не было мастеров, производивших товар на продажу специально, и все работы у нас делались как подарочные: праздничные одежды и кисеты, скатерти, салфетки, кошели, чубуки, ружейные чехлы, оклады и тесёмки нательных крестиков. С 60-х годов XVIII века практически при каждой помещичьей усадьбе заводились свои мастерские: «вот эту рубашку подвенечную две девки вышивали год и два месяца», «чепчик — две девки полгода», «пеньюар — двадцать девок два года». Знание передавались из рук в руки, для этого девчонок лет десяти баре отправляли на выучку к уже известным мастерицам, по договорённости с их хозяевами. Высшее мастерство определялось не только тонкостью проработки рисунка, но и изнанкой — чтобы не было видно ни узлов, ни концов. Кроме того, крепящие бисер нити всегда укладывались параллельно нитям основы так, что становились практически неразличимыми.

Зачастую рядом с крепостными девушками-«пялешницами» работали и их хозяйки-барыни. Знаменитый ящичек для сигар лейб-медика Николая Первого имеет вышитую подпись: «Его превосходительству Николаю Фёдоровичу Арендту трудов княжны Ромодановской-Лодыженской в знак истинной признательности 1839 года майя 9-го числа». Сохранился и стол карельской берёзы с бисерной вышивкой по кругу около метра диаметром, с датой 1831 года и за подписью княгини Засекиной.

Много, естественно, вышивали в монастырях.

Когда в XIX веке вышивка бисером стала повальным увлечением горожанок, то в большинстве случаев образцами служили уже готовые рисунки и руководства, выпускаемые как в России, так и привозимые из-за рубежа. Особо известна брошюра 1848 года «Новоизобретённый способ вышивания по канве со всяческого непереведённого рисунка и приложение этого способа к фабрикации ковров, скатертей, салфеток и других узорчатых материй с рисунками» Ивана Герасимова. Кроме устойчивых обязательных сюжетов — букетов и венков, пасторальных сцен, охоты, троек, детских и девишных хороводов, постепенно разрабатывалась и своя внутренняя мелкая символика, позволявшая «читать» подарок. Например цветочная: мирт означал твёрдость духа, барвинок — верность чувству, шиповник — неспособность противиться любви, жёлтая настурция обещала сохранение тайны навеки. Согласно времени, многие вышивки несли масонскую символику: крест — дух, роза — бессмертная материя, циркуль — солнце, корона — премудрость. Странно, но развитие буржуазных отношений в России не перевело, как в Европе, это истинно народное творчество на коммерческую основу, а просто погубило.
Вика срезала шкурку с картофеля по-городскому, тоненько, забывая, что нужно оставлять свиньям или в пойло корове. Ей уже не в первый раз на это указывали, но, что поделаешь, если папа офицер? Сам с пяти лет учил — чистить без прерыва, единой стружкой и чтоб «как бумага». А ещё у Лены Бек получалось в два раза скорее. Молчаливая, абсолютно правильная отличница и аккуратистка, Лена, вслед за Олей, искренне и открыто привязалась к Вике после того, как несколько раз сходила с ними к Ираиде Фёдоровне, и теперь опекала её во всём, постоянно и до мелочей. Пока Оля восторженно о чём-то щебетала, Лена, молча морщась, починяла карандаши, поправляла шарф или воротник, отгоняла от парты мальчишек, чуть ли не провожая Вику до дома. Словно для младшей сестры старалась. Вика пыталась отвечать чем могла, но… только чем могла.

Дед Никита Авдеевич маленький, розово лысый, с какими-то смешными морщинами на темени, но в пегой, до самых глаз щетине, и весь такой круглый-круглый, словно повидавший свет колобок. Протиснувшись спиной, дед внёс здоровенную, морозно пахнущую охапку крупно поколотых дров, громко сбросил её на железо около печи. Покрепче затянув обитую старым одеялом дверь, накинул крюк:

— Всё, боле не выходим. Вам, девки, ведро под умывальником.

Долго и тщательно разувался и раздевался, с довольным покряхтыванием определяя на просушку растоптанные до неведомого размера серые валенки, штопанные-перештопанные верхонки, засаленную солдатскую ушанку. Потом так же внимательно вымыл огромные ладони, и устало подсел к столу под низко свисающую без абажура лампу, ярко забликовав потной лысиной, обрамлённой тончайшим, как у младенца, белым пушком.

— Ну, слышь, и пометелилось. По всему, мать, наша соседка опять дуркует.

Баба Лиза бросила тревожный взгляд на девочек. Дед ответно махнул рукой:

— А чего? Не боись, нас уже не раскулачишь. Старые. Да и пионер нынче не тот, родных не выдаст.

— А мы и не пионеры. Мы уже два месяца как все комсомолки.

— Во, старая, слышишь? Умные уже.

— Никита Авдеевич, а что значит это, ну, про соседку?

— Да, дед, что? — Оля тут как тут. Глаза и рот круглые, а пальцы застыли в опаре.

— Что «дуркует»-то? Колдует. У нас же тут ведьма на краю живёт, вот и балуется. Ныне ж как раз сочельник. Ейный праздник. Из трубы аж искры летят.

И уже не только Оля замерла, а и Вика, и даже невозмутимая Лена потянулись к деду.

— И что?.. И как?..

— По-разному.— Никита Авдеевич вынул из заткнутой за опалубку окна пачки порезанной газетной бумаги один листок, промяв середину, насыпал из красной железной подконфетной коробки табаку и, ловко вокруг жёлтого пальца завернув цигарку, как следует прослюнявил.— По-разному. Она же ранее со своим мужиком на другом краю жила, ближе к Оби. А как муженёк-то потонул, перебралась от реки подалее. Бают, мол, она ему сама утонуть помогла, вот он и стал приходить оттуда, совесть тревожить.

— «Бают»! Да я сама, собственными глазами его видела.— Баба Лиза с особой силой шлёпнула тестом об обмученный стол.— Ты, это, старый, прибери-ка свой табак подале. Не ровён час, в хлеб напакостишь.

Дед трудно разогнулся и с табуретом передвинулся к печи. За ним потянулись и девочки.

— Будешь приходить, коли не готовым помер. Да ещё вопрос, как он с ей вообще-то жил? Тоже ведь мужик не прост был, царствие ему небесное, ох, не прост. Знал же, что по­томст­венную ведьму берёт.

— И что с того, что знал? Она любого за себя окрутит. Вон, на Бориску Громова посмотри. Каков парень был, а присушила и высушила. Кости да кожа. Как из Бухенвальда.

Я не против, что ведьма много может. Но, вспомни обратно, мой-то брат, Федя, устоял. Вон, как его тогда обрабатывали, а устоял. Помнишь?

— Я-то помню, а девчонки совсем мне не помогают. За­снули или чего? Кончайте с картошкой, сковороду ставьте. Олька, закрой рот и неси масло.

Какой там «закрой рот»! Бутылку с пахучим «алтайским» Оля достала, но если бы не Лена, то налила бы мимо сковороды прямо на плиту:

— Деда, а что такого было? Как он устоял? От кого?

Никита Авдеевич раскурил, щурясь, пустил струйку ды­ма в поддувало.

— Мой брат в сорок первом сильно ранен был. Наступил на пехотную мину и ему стопу оторвало. И так ещё посекло. Четыре госпиталя сменил, пока залечили — Зарайск, Киров, Нижний Тагил, Ачинск. Вот, почти что через год после ранения и добрался из Ачинска сюда, да только родители наши к тому уже померли, и дом отдали эвакуированной учителке с её матерью и кучей маленьких братьев и сестёр. Ну, значит, увидел брат, что прибылой детворы по самую крышу, не гнать же, и попросился, раз такое дело, чтоб его от конторы на квартиру куда определили. У нас же тут в тридцатые-то годы хохлов, поляков и белорусов сосланных селили, а в войну латышей и волжских немцев подогнали. Тогда наш Заполой, почитай, поболее сотни домов был, своя школа, магазин, даже культурный клуб и комендатура. При комендатуре-то интернациональное отделение колхоза и было, «Восьмое марта» называлось. Фёдор у нас грамотный, с малолетства уехал и при шахте выучился, а раз из-за покалеченной ноги физически работать не мог, то его записали в бухгалтеры. И как сложно бы ни было, но определили на постой в отдельную хату. Да только к ведьме. Какой? Самой обыкновенной.
Фёдор заканчивал «сидение» над бумагами только около десяти. Проклятая теория учёта давалась трудно, и подсказать толком никто ничего не мог: Сёмушкин, у которого он принимал дела, похоже, даже таблицы умножения не читал и складывал и делил трудодни, прибыль и расходы многоэтажными столбиками, с такими ошибками, что хоть сейчас под трибунал. Да и сама сдача была чисто символической — четыре папки по бригадам, одна общая по ферме и конюшне, одна по лесу и ещё две по зерноскладу и инвентарю разложили по столу и вместе с председателем Кузьминым просто и крепко выпили за Федино возвращение. Счастливый Сёмушкин на следующий же день умчался на лесозаготовку, а у нового бухгалтера голова вспухла от загадок ведения учёта. Как ни странно, помогала боль. Отсутствующая стопа ближе к вечеру ныла невыносимо, и единственным способом отвлечься становилось дополуночное сведение проклятого баланса между дебетом и кредитом.

Возвращаться по полной октябрьской темноте приходилось практически на ощупь. Вдоль заборов, то и дело пере­бираясь через растоптанную раскисшую глину поперечных проулков. Народ ложился рано, на всю улицу пара чуть желтеющих керосинками окошек. И одно из них всегда в его родительском доме. Бывшем его.

Как бы Фёдор ни старался, но возвращение постояльца всё равно слышали. Только вида не подавали. На кухне всегда дожидался какой-нибудь ужин — распаренная перловка или картофель «в мундире» с тарелкой вяленых ельчиков или куриной грудкой, молоко или простокваша, варенье. С едой тут напряжёнки не было — хозяйка, Катерина Гавриловна, «подрабатывала» повитушеством и знахарством. Естественно, кроме помощи в родах, она также помогала скрывать кое-какие бабские грехи. А так как главным виновником в то и дело приключавшихся бедах молодых вдов и солдаток был начальник комендатуры, доносить на неё никто не собирался. Умела Катерина Гавриловна заговаривать грыжи у взрослых и загрызать их у младенцев, снимать горячку, слабость, ревматизм и подбирала травные настои от живота и язв. Да, мало ли. И отученный войной от излишней стыдливости, иссушенный госпиталями чуть не до чахотки, постоялец по­немногу стал входить в тело. Фёдор в темноте подъедал оставленное, ставил левый ботинок на просушку, отстёгивал протез и, как мог неслышно, приваливался за синей сатиновой занавеской на противно скрипучую кровать. И слышал, как в соседней комнате перешёптываются сорокалетняя мать со своей двадцатилетней дочерью Лялей. Надо же, какое имя. Цыганское, что ли? Не похожа. Шёпот тихий, мягко грудной, невнятный, как мурлыканье.
Седьмое ноября сорок второго отмечали и торжественно, и надрывно. Сводки с фронта приходили, мягко говоря, двусмысленные, но двадцатипятилетие Октября не пропустишь. Поэтому после несколько затянутой торжественной части с вручением грамот передовикам тылового труда и просмотра фильма «Чапаев» в перечне мероприятий значились танцы.

— Смотри, Федюня, не смойся. Нельзя обижать слабый пол, у нас кавалеров нынче по пальцам, да и то одни сопляки.— Головастый, кряжистый начальник комендатуры Симчик поправил на застиранной до белизны гимнастёрке Фёдора медаль «За отвагу».— Тем более, героев войны вообще только двое. Я для такого дела собственные пластинки принёсу. Что б не под гармонь, а по-культурному.

— А чего мне на танцах-то делать? Юлой вертеться? На одной ножке.— Фёдор смотрел чуть выше бровей успевшего заметно уже «принять» энкэвэдэшника.

— Хоть волчком. Как получится, а баб не смей обижать. Им тоже праздника нужно, сам знаешь, как они вкалывают за мужей и братьев, всё отдают на кузню победы. И в славную двадцать пятую годовщину пролетарской революции наши советские труженицы имеют право на счастье. Считай это заданием Родины. А я прослежу за исполнением.

Пластинка щёлкала и всхрипывала, но грудной, искренний голос Клавдии Шульженко охватывал всё щедро освещённое двумя десятками пятилинеек пространство зала до самых дальних уголков. В обитую крашеным железом большую круглую голландку подбрасывали и подбрасывали крупные поленья, но тепло в зале более исходило от самих людей, плотно сидящих на отодвинутых к стенам лавках, стоящих кружками или танцующих посредине. Старшие мужики важно кучковались у сцены под большим портретом главкома Сталина, украшенного по раме цветами из синей бумаги. Справа от портрета провисал слабо прокрашенный красноталом транспарант «25 лет Великому Октябрю». Разговоры, как всегда, самые серьёзные — о положении на фронтах, о Сталине, Сталинграде, Тимошенко и Жукове. Молодняк, которому вот-вот подходил срок на эту самую войну, не сходя с центра, плясал без устали, громко хохоча и отмачивая грубоватые шуточки. Парни не столько выпили, сколько куражились, демонстрируя подругам своё бесстрашие и наступившую независимость. Совсем молодые стайкой тёрлись у дверей, готовые смыться по первому же цыку, чтобы через пять-десять минут, выкурив самокрутку со мхом «на воздухе», появиться вновь.

— Фёдор Авдеевич, вы позволите вас пригласить?

Он удивлённо обернулся на тоненький переливчатый голосок. Молоденькая учительница, которую заселили в родительском доме, смотрела снизу вверх на него так внимательно, что казалось, она даже привстаёт на цыпочки. Худенькое личико светилось огромными голубыми глазами. «Как у Снегурки».

— Так… это же…

— Я знаю. Это ничего, я подстроюсь. Главное, мне с вами поговорить очень нужно.

— Я вам ноги отомну.

— Не получится. Я ловкая. Меня Инной звать.

Они на несколько шагов выдвинулись к центру, потеснив удивлённых и восхищённых подростков: она их учительница, а он инвалид и награждённый медалью. Федор, стараясь не морщиться, переминался почти в такт, а Инна, невесомо положив руку ему на плечо, делала вид, что всё у них получается просто замечательно.

— Я знаю, вы каждое утро и каждый вечер мимо своего дома проходите. Я даже чувствую, когда. Особенно вечером. Это трудно, наверно, очень вам трудно — проходить мимо. И вот я стала бояться, что вы нас возненавидите. И хочу…

— Инна, Инночка, не говорите глупости.

— Нет, дослушайте! Мы из Харькова, там у нас тоже был свой дом. Папу эвакуировали вместе с почтой, где он служил начальником райотделения. Он договорился, и к нашему дому подъехала машина, мы закинули узлы, сели в кузов, а он на минуту вернулся за своей пишущей машинкой. И в этот момент прилетел снаряд. Какой-то очень большой, издалека. Один, говорят — случайный. И папа погиб. Поймите, мы знаем, что значит терять родителей и дом. Поэтому приходите, когда пожелаете, приходите к нам. То есть, простите, к себе. Мы стараемся ничего не трогать. Разве что дети. Но их наказывают. Не ненавидьте нас! Приходите! Приходите же!

Голубые глаза стали серыми, ярко блестящими, и Федор едва не склонился, чтобы губами убрать этот лучистый, наверное, солёный блеск. Ай-ай, Снегурка начала таять.

И в этот момент он ощутил ещё один взгляд. Злой, очень злой, до прожигающего озноба. Нервно вскинувшись, Фёдор успел заметить, как, стоявшая у печи среди нетанцующих девушек, опустила ресницы дочь его хозяйки. И пластинка окончилась.

— Я даже в мыслях такого не держал.

— И вы придёте?

— Обязательно. Завтра. А…

— Что?

— А сегодня я вас провожу. Позволите?


Фёдор возвращался напевая и «подтанцовывая». Напевал, естественно, от понятного душевного состояния, что-то вроде «скажите девушки подружке вашей», а приплясывал невольно, на обильно выпавшем и ужасно скользком снежке. Пока народ в клубе праздновал, улицы и крыши начисто завалило белым пенистым пухом. Сразу стало светло и… вот так напевно. Он был уже в метрах двадцати от калитки, как здоровенная чёрная кошка бесшумно выпрыгнула из-за штакетника и, стремительно пересекая дорогу, сильно ударила головой прямо в протез. Фёдор с маху распластался на спине, чувствительно стукнувшись затылком. Даже на несколько секунд в глазах потемнело. Собравшись с силами, поднялся, подобрал фуражку и отряхнул шинель. Вот же мерзавка! Уже без песенок добрался до дома. Боль в затылке не проходила, и он впервые не тронул оставленное ему на столе.

Боль не проходила и утром. Он тяжело встал, умылся. Что же с ним вчера такое приключилось? Постоял, прислушавшись: в доме мёртвая тишина. Неужели ушли? Осторожно сдвинул занавеску и, отпрянув, густо закраснел. Вот, ядрёна вошь, ну кто дёргал на хозяйскую сторону заглядывать? Чёрт! Там, на размятой постели, поверх одеяла, в сбившейся до середины бёдер сатиновой ночнушке, разметалась пышненькая Ляля. Глаза вроде бы и закрыты, но губы-то чуть подрагивали в едва удерживаемой улыбке.

Работа требовала внимания, а он словно температурил. В го­лове кроме шума бродили какие-то незнакомые грязные мысли, обрывки как бы чужих фраз. Они путались с собственными и, перебивая их, то и дело самостоятельно соскакивали на язык тяжёлыми матами. Фёдор, судя по недоуменным взглядам сдававших отчет конюхов, на самые простые вопросы отвечал не всегда впопад. А когда после обеда понемногу голову стало отпускать, навалилась новое искушение. Начальник комендатуры Симчик, не раздеваясь, даже не снимая каракулевой, с синим верхом, папахи, медлительно намерял шесть шагов диагонали конторы и почти шёпотом мытарил:

— Ты, Демаков, явно что-то недопонимаешь. У тебя, по всему видать, в голове раздрай и саботаж. Я тебе вчера чего приказывал? Чтобы ты со всеми танцевал. Со-все-ми. А ты как к одной приклеился, так и держался. Обиделись на тебя женщины. Всем коллективом. Но есть и ещё одно отягчающее твою вину обстоятельство. Я на этой молодой учителке сам глаз держу. Пока просто не трогаю, потому как к семейным узам не готов. Вот погуляю ещё чуток, тогда и замуж возьму. Очень хочу интеллигентку, чтоб в доме, ну, культурно было. Демаков, слышь: чего я хочу, того добиваюсь. Всё понял? И имей в виду, в этом деле я без жалости, на ранение скидки не сделаю.

Впервые Фёдор закончил работу в шесть часов. Запер сейф, сдал ключ от конторы сторожихе бабе Дусе. И отправился спать. Проходя мимо родительского дома, невольно задержал шаг. Чтобы не сильно хромать. И тут же тёмные двери из сеней отворились, высветив на крыльце Снегурку.

— Фёдор Авдеевич, вы к нам? Простите, к себе?

Он усмехнулся, прижав ладонями калитку.

— К себе, Инночка. Но мимо вас.

— Простите. А можно вас на минутку задержать?

— Можно. Даже на десять. Ну, слушаю тебя внимательно.

Снегурка по неровно разметённой дорожке подошла вплотную, крутанула вертушку. Но он крепко держал калитку, не давая открыть.

— Да я, собственно, только спросить хотела.

— Спрашивай.

Пауза слишком долгая, слишком красноречивая.

— Там, на заднем дворе… у вас колодец. Он… чистый? Или только для стирки вода пригодна?

Теперь помолчал он. Сколько ж сотен, а то и тысяч раз он черпал из этого колодца? Восемь оборотов барабана, бадья в полтора ведра. Тяжёлая лисвенничная крышка.

— Пить можно. Почистить, разве, надо бы. Если до воскресения подождёте, я помогу.

— Конечно, конечно подождём.

— Тогда, до свидания.

— До свидания, Фёдор Авдеевич.


Он был уже почти дома, как здоровенная чёрная кошка бесшумно выпрыгнула из-за штакетника и, стремительно пересекая дорогу, сильно ударила в протез. Федор, широко взмахнув шинелью, неловко завалился на спину. В глазах опять потемнело, и из носа потекла кровь.
В третий раз кошка сбила его в воскресенье, когда он потемну возвращался после чистки родительского колодца. И впер­вые она не исчезла сразу, а, остановившись в двух шагах, выгнув спину, злорадно зашипела. Федор, из последних сил удерживая сознание, успел разглядеть злой, прожигающий, совершенно не кошачий взгляд. И опять из ноздрей обильно хлынула кровь.
Мудрая и никогда ни во что обычно не встревавшая сторожиха баба Дуся выслушала его скорбно-внимательно и, подкинув пару вопросов, окончательно посмурнела. Взглянув в красный угол, где вместо иконы висела репродукция с профилями Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, несколько раз наскоро перекрестилась.

— Вот что, Феденька. Научу тебя, хоть мне и достанется. Выдерни-ка ты из метлы черенок и прихвати его, когда ­нынче домой пойдёшь, взаместо посоха. Якобы от хромоты. А по пу­ти пренепременно зайди к своей учителке, покалякай чуток. Коли ведьма тебя караулит, так она опять в том же месте накинется. И тут ты, милок, не оплошай: бей её по хребту, бей, что есть силы. Коли перешибёшь хребёт-то, то она от те­бя отстанет. А нет — до смерти преследовать будет. Не опло­шай. Я-то про твоих хозяек сразу это поняла, как оне в поза­прошлом годе только приехали. Ещё те знахарки! И сама Катька колдует, и Ляльку свою обучает. Но ты всё правильно уразумел — это оне на твою мужицкую силу глаз поклали. Страшное дело. Сначала они тебя подкормят, как боровка, а потом сожрут. Ведьмы мужиков до живых костей высасывают. Только мы им хрен выкажем! Пускай Симчика пользуют. И ещё, постой, погоди, главное выслушай: как ударишь, вертай поскорее назад, в контору. Я те на лавках постелю, тут пока поспишь. Далее посмотрим, чем всё дело кончится, на чём сердце успокоится. Ну? С Богом!

Фёдор сидел на своей кухне, на родной, до той самой мышиной норки в углу под кадкой, кухне и давился гневом. Вокруг всё было так же, как помнилось с самого детства, но и всё не совсем так. Чуть-чуть как бы сдвинуто. Или уменьшено. Пульс гремел в виски горячими безжалостными молотками, но мучительнее всего томил этот проклятый, около сердца, колючий ком. Вера Степановна, Иннина мать, бледная до окаменелости, сплошь поседевшая, хоть ещё и не старая женщина, молчала за столом напротив, а сама Инна стояла к нему спиной, вроде как смотря в окно, и всхлипывала:

— Фёдор Авдеевич, что мне делать, что делать? Мама и я… мы его боимся.

— Правильно, что боитесь.

— Но и замуж я за него ни за что не пойду.

— Да. Не крепостное право.

— И что? Что делать?

Фёдор боялся повернуть голову и увидеть её вздрагивающие под косо накинутым пуховым платком плечи.

— Я думаю, что ничего. Просто потянуть время.

— И это всё? Всё?! — Она резко повернулась, пытаясь заглянуть ему в лицо.— Спасибо, Фёдор Авдеевич, спасибо. За совет. И… заходите в любое время. В ваш дом. Заходите. И… до свидания.

Инна, сгорбившись, почти выбежала в комнату, где подозрительно тихо, якобы спали, таились четверо её младшеньких братьев и сестёр.

— До свидания.

Вера Степановна всё так же молча встала его проводить и закрыться. И словно что-то шоркнуло по тёмному окну снаружи.


Когда кошка выпрыгнула из-за штакетника, первый удар пришёлся ей прямо в лоб. Опрокинувшись, она, рефлексивно вывернувшись, вскочила и получила ещё раз. Теперь как учили, сверху по спине, и сильно, до хруста. А потом Фёдор отступал, пятился, а агонизирующее животное, широко разевая шипящую зловонную пасть, судорожными рывками ползло на него, подтягивая несгибающиеся задние лапы. Он отступал, отступал. Даже когда кошка далеко отстала, он всё никак не мог повернуться к ней спиной.
Симчик едва не сорвал дверь, так плечом шарахнул. Кряжистый начальник комендатуры сдёрнул под себя стул, сел, широко расставив колени, махнул головой сидящей за соседним столом Райке-кассирше: «Поди, погуляй». Поиграл желваками, перегнулся поближе и рыкнул:

— Ну!


— Что?

— Ты чего, Демаков, себе позволяешь?

— А что такое?

— Да? Ты ещё и невинность строишь?

— Не понимаю, о чём речь.

— А о том, что ты руки распускаешь за пределы дозволенного. Криминал! Подстатейное дело. И ведь «там» не посмотрят ни на какие былые заслуги, если добром не кончится. В районе врачи говорят, что Ляля может так и остаться парализованной.

— Кто? Ляля?!

— О, какой ты артист. Прямо Бабочкин. Или Жаров. Да, она! Которой ты жениться обещая, пил, жрал, спал забес­платно, обстирывался, обштопывался, а теперь вот так зверски избил. Не пучь глаза, не на свидетелях. Я бы давно конвойку вызвал, да Катерина Гавриловна умоляет полюбовно всё порешить. Она сама дочку выходит, вылечит, но чтобы ты от женитьбы не отказывался. Иначе — по этапу. Из Сибири в Сибирь. Она, Демаков, Сибирь-то, ой, какая ещё большая да далёкая.

Фёдор не решался даже шевельнуться — от предельного напряжения изнутри его начали потряхивать хохотушки. Стоит только что-то сказать или просто переменить положение, и не удержишь.

— Чего примолк? Даже не раздумывай. Бери бутыль и подарок какой для невесты и приходи вечерком с повинной. А я вашим примирителем стану.

— С подарком? Угу. А если я и Катерине Гавриловне голову проломлю? Ты разве не в курсе, что я контуженый? Справка есть, что сознание теряю. Сознание теряю, а руки действуют. Вот приду сегодня вечером, а вместо бутылки под мышкой топор прихвачу. Семь бед — один ответ. Посижу годик-другой в психушке. Нервы подлечу, отосплюсь. Кашка, компот, витамины. Потом на могилки приеду.

— Почему… на могилки?

— Кто знает, одна будет или две. А то и три. Я ж в беспамятстве, согласно справке.
После того, как половодье отступило, земля просыхала буквально по часам. В такую пору в посёлке никого, все, кто не в поле, тот на огороде: майский день год кормит. И только Фёдор уже, наверное, час одиноко топтался под осыпающейся черемухой, отбиваясь от наседающих в густой ароматной тени комаров. Но всё же дождался.

— Инна, постой. Погоди. Когда нынче школа кончается? На каникулы?

Снегурка резанула затравленными холодными ­льдинками.

— Через две недели. А зачем это вам, Фёдор Авдеевич?

Как же она исхудала, истаяла. Совсем прозрачная.

— Инна, да постой ты! Милая, да что ж ты никак не уразумеешь? Да разве я от тебя бегал из трусости? Ну? Я от этого гада вас оберегал. Чтоб он не забесился до поры. А мне-то ж давно всё равно, я отвоевал и смерть вот этими руками не раз за рога дёргал. Вам, вам бы он мог жизнь попортить. Но и я же не просто так прятался, я писал, куда мог. Во все края. А сегодня ответ на запрос получил. И вызов на работу по специальности, в Кузнецк. На шахту телефонистом. Ну? Обо всём ли вслух надо? Собирайтесь, пакуйтесь помаленьку, и через две недели уезжаем. Ничего толком не обещаю, но там, на месте, думаю, как-нибудь да обустроимся. Уж учителки, поди, везде нужны?

Голубые глаза стали серыми, ярко блестящими, и Федор, склонившись, губами собрал этот лучистый, солёный блеск.
Дед Никита Авдеевич улёгся на высоких печных полатях, Оля стеснилась с бабушкой на панцирной кровати, а Вику с Леной широко расположили на широкой самодельной деревянной. Правда, жестковатой. В темноте после рассказа наступила особая, пережидающая метание мыслей, нестойкая тишина, в которой только облезлые ходики с тремя медведями продолжали на стене отклацкивать маятные секунды. Да снизу, из полуподвала, отчётливо доносились тяжёлое, в ожидании скорого отёла, воздыхание коровы и лёгкое топотание неугомонных овечек.

— Дед, а ещё? Расскажи ещё что-нибудь. Такое же.

— Об любви?

— Ну, деда! Ты чего? Про ведьм. И колдунов.

— А чего про них? Живут помаленьку. Знай кто, да оберегайся.

— А ты сам их видел? Видел?

— Нет, вы спать, тарахтелки, нынче будете? Или я матери скажу, что бы вас больше не отпускала? — Баба Лиза сердито повернулась в стену.— Полдвенадцатого, а они, знай, бормочут и бормочут. Из-за этого лысого заводилы, что б его. Завтра ведь до обеда не встанут!

— Встанем!

— Ага! Знаем, видели: с вечера-то молодёжь, а с утра так не найдёшь.

— Баб, ну, не ругайся! Нам же так интересно, так интересно. Где ещё такое узнаешь? Деда! Рассказывай, а не то больше до весны сами к вам не придём.

— Напугали! А чего ещё рассказать-то? Ведьмы, они и есть ведьмы. Днём, вроде, как просто баба, разве что глаз тяжёлый, мутный и всё в пол прячется. А ночью — раз, то собакой, то свиньёй обернётся. И давай соседскую скотинку портить. Коли собака — то овечек порежет, кур подавит. А свинья молоко у коровы высосет да вымя так накусает, что не залечишь опосля. Хотя при нужде и днём может сорокой летать.

— А вороной?

— Вороной нет. Ворона колдуну прислуживает, только как помощник.

— Деда, а ты сам видел?

— Что?

— Как оборачивается.



— Сам нет. Сказывали. Мол, в пень нож воткнёт и перекувыркнётся через него.

— А, «сказывали»! Это нечестно. Мало ли кто что наврёт. С точки зрения науки никакое физическое превращение невозможно. Молекулы в одну секунду не изменишь.

— Нет, Оль, а вдруг это простой гипноз?

— Гипноз? Да-а, такое, Лен, очень даже может быть. Как бы видимость, мираж. Дед, и, правда, эти твои колдуны и ведьмы, наверное, только гипнотизируют людей.

Никита Авдеевич помолчал. Потом, кряхтя привстал, забелев лысиной:

— Людей, говоришь? И какой-такой «гипноз», если он и на лошадей такоже действует? Вот, как счас помню, мне годков десять-одиннадцать было, когда мы с отцом по первопутку поехали в Былино на свадьбу. Мать как раз Фёдором дохаживала, мы одне и отправились. Там отцову племянницу выдавали за сына тамошнего мельника. Родни с обоих сторон собралось множество. Весь день пировали-праздновали, а ближе к вечеру моему батяне вдруг что-то обидным показалось, чем-то его не уважили. Он губу надул и послал меня за­прягать, чтобы домой вертаться. Лошадь в хомуте стояла, только прослабленном, ну, я затянул, взнуздал, оглобли за­правил и жду. Выходит бятяня, а за ним мельник, хозяин дома, значится, и всё упрашивает остаться. Мой ни в какую, всё кого-то ругает. Сели мы в санки, развернулись во дворе, а мельник и говорит: «Не хочешь по-хорошему, оставайся по-плохому». И вдруг наша Лыска перед воротами на колени падает, храпит до вскрика, а со двора выйти не может. Батяня её хлестать. Бьёт, бьёт уж до крови, а она то на дыбы — оглобли выворачивает, то на колени припадывает. «А! — говорит батяня,— ты на ворота медвежью шерсть нацепил!» Сам взял Лыску под уздцы и силой — он здоровенный был — почти волоком вытащил. Плюхнулся в сани, махнул кулаком хозяину и заснул. А мне страшно стало: про хозяина все знали, что он, как всякий мельник, колдует, и его обижать никак нельзя. Ладно, выехали мы за околицу и порысили к дому. Едем, едем, смеркается. Вдруг лошадь сворачивает и той же рысцой дует прямо в поле. Смотрю, а там одинокий стожок чернеется. Вот Лыска до стога добежала и давай вкруг его кружить. Бежит ровно, споро, я её за вожжи, а она не слушает, круг за кругом режет. У меня-то, чего ж, силёнок оттянуть её не хватает, а батя спит, даже не похрапывает. Я тогда вы­скочил, повис на узде, остановил и кое-как вывернул к дороге. Пока рядом топал, всё нормально, а как в сани запрыгнул, так Лыска развернулась назад к стожку и снова посолонь за­кружила. Я второй раз её на дорогу вытянул, третий. Темно уж совсем, страшно. И холод стал пробирать. А отца-то никак разбудить не могу, лежит бледный, ровно мертвец, лицо строгое. Лошадь уж мокрая, в пене вся, а бежит, бежит, с заколдованного круга никак не сходит.

Никита Авдеевич снова разгорячился, сел, свеся намозоленные до черноты ноги в застиранно-голубых солдатских кальсонах. Опасно перевесившись, жестикулировал, балансируя на грани падения. Потом разом как бы увял. Эхнул, откинувшись, прилёг и, натужно вздыхая, стал поправлять простынку, подушку, лоскутное одеяльце.

— Деда, ну, дед! А дальше? Чего дальше было?

— Чего-чего. Батяня проснулся, вывел силком на дорогу, плюнул, и поехали домой.

— И всё?

— А мало?

— Мало-о-о!

— Тогда, вон, поди-прогуляйся по улице. Сёдня соседушка точно собакой рыщет.

— Какой собакой? Настоящей? Или гипноз?

— Всё бы вам наукой щупать. Может, оно, по-вашему, и гипноз. Да её я своими глазками видел, и во второй раз не заставишь.

— Чёрная, агромадная,— не выдержав бойкота, бессонным голосом вдруг вмешалась баба Лиза.— У Юркевичей этой осенью четыре овцы зарезала.

— Так, наверняка, это просто собака? Обыкновенная, хоть и большая.

— Всё бы так. Пусть просто. Да отчего-то днём этой собаки вроде и нет нигде. Ни лая, ни шерсти. Только ночью бегает. Ведьма это оборотенная. Спите. Нельзя про них вслух говорить, тем боле, ни в коем разе по имени называть. Они это чуют и злятся. Спите!

Вика и Лена одновременно потянули на себя коротковатое одеяло, оголив ноги, и прыснули. За ними зафыркала и Оля:

— Ага. Слушаемся.

— Ох, глупые вы какие. Потому, что деревенские. Дикие. Хоть и в школу столько лет ходите, и косомолки уже, а ровно петиканторы какие.

— Да, бабушка, да, питекантропы! А ты, Вик, в колдовство веришь?

— Верю. У меня же папа слепым родился. А одна бабушка три раза его на закат вынесла, что-то пошептала, и он прозрел. Врачи, знакомые не верят, а мы знаем.

— Вот так, баба, а она-то городская. Кстати! А почему мы сегодня не гадаем?

— А сопливы ещё. Рано про женишков мечтать. На будущий год, может, и научу.— Баба Лиза сладко и долго зевнула.— Аха-ха! Господи, помилуй, во, слышите?

С улицы раздался ясный, с переливами и подзёвываниями, протяжный вой: «Воуоуу! Воууу!»


1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   18

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Словарь «сибиризмов»