страница12/18
Дата14.01.2018
Размер4.79 Mb.

Словарь «сибиризмов»


1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   18
самая большая группа заключенных, работающих в зоне на обычных должностях, кроме грязных и административных. Ни на какую власть они не претендуют, никому не прислуживают, но и в дела «блатных» не вмешиваются. «Козёл» — представитель группы, образованной по признаку открытого сотрудничества с администрацией ИТУ. Эта группа выделилась в сообществе заключенных в 60-х годах, до того «козлами» называли пассивных гомосексуалистов. Для основной массы заключенных «красные» являются предателями, коллаборационистами. У представителя самой низшей касты неприкасаемых — «опущенного» нельзя ничего брать, нельзя его касаться, сесть на его нары. Так, человек, даже случайно вошедший в недозволенный контакт, сам попадает в «голубые». Однако хранители воровских традиций утверждают, что наказание в виде перевода человека в касту «опущенных» по «правильным понятиям» недопустимо: касту «опущенных» придумали «органы» и ввели ее с помощью беспредельщиков в тюремный мир. Действительно, админи­ст­рация ИТУ охотно пользуется институтом «опущенных» для ломки непокорных.

Названия «воспитательно-трудовая колония» (ВТК) и «исправительно-трудовое учреждение» (ИТУ) несут в себе педагогическую заявку, но на практике это более чем насмешка: именно «малолетки» и колонии «общего режима» являются местами развращения или слома личности «первоходочников», где им абсолютно не обеспечена защита ни жизни, ни здоровья, ни человеческого достоинства от «блатных» и «блатнящихся». Истязания, избиения, издевательства, пытки, изнасилования — повседневность ВТК, причём с ведома администрации, с помощью такой «педагогики» поддерживающей порядок, обеспечивающей необходимые показатели и выполнение производственного плана. «Малолетка» — самая страшная часть ГУЛАГа, с самой высокой долей «опущенных», доходившей в 70–80-е годы до трети лагерного состава. Да и «колония общего режима» не зря на воровском жаргоне звучит как «спецлютая».

Существование среди заключённых непреодолимых каст — вековая реальность. Почему же этот столь устойчивый социально-психологический фактор до сих пор не послужил основой для понимания обществом собственного отношения к своим осуждённым? Почему до сих пор не разграничены подходы к психически неспособным на созидательную жизнь «блатным» и «опущенным» и действительно готовым к покаянию и искуплению своей вины «мужикам» и «козлам»? Ведь очевидно, что если в отношении «серых» и «красных» действуют человеческие понятия «наказания» и «исправления», то к садистам «чёрным» и мазохистам «голубым» применимы только «кара» или «изоляция». Отсюда же объяснима порочность существующей практики амнистий, когда лишь по формальным признакам статей Уголовного кодекса на волю выпускаются неисправимые, в силу врождённых личностных качеств перманентные рецидивисты, воспринимающие окружающих людей только как средство к собственному существованию.

Большую часть прибывших в райцентр «химиков» составляли вышедшие с «малолетки» по достижению совершеннолетия «бакланы» с «двести шестой». Воров, пожалуй, и вовсе не было. Поэтому, нахлебавшиеся в зоне от «блатных» и «шерстяных», бывшие хулиганы достаточно серьёзно относились к работе, без прогулов и кипежа вырабатывали норму, бережно используя каждую возможность выйти «на волю» в магазин, на почту, в поликлинику. Да просто пройтись бесконвойником по жилухе, сняв шапки, расстегнувшись, жуя из бумажного кулёчка халву и слегка подкалывая опасливо косящихся встречных молодух. Так как отмечались они в восемь вечера и на танцы в клуб не поспевали, то все стычки с местными происходили спонтанно, без предварительных заготовок. «Совхозные» попытались пару-тройку раз нажать на «химиков», с колами подъезжая к ним ночами на мотоциклах, но, не сумев достаточно организоваться и встретив умелое сопротивление такими же жердями, сникли. Сникли — с черепно-мозговыми травмами — и немногочисленные собственные приблатнённые, попробовавшие, было, восстановить на стройке зоновские отношения.


Олег стоял на крыльце продмага напротив того злополучного автовокзала. Солнце, отражаясь в окнах придремавшего через улицу жёлтого автобуса, слепило и задиристо щекотало нос. Вот-вот расчихается! Отвернувшись, неожиданно прочитал на зелёном брусовом столбе свежо нацарапанное: «вика+олег=любов». Кто это?! Ну, блин, узнает, руки оторвёт по самую майку! Наверное, какой-нибудь сосунок из её девятого класса. Но, с другой стороны, даже чуть-чуть приятно. Знают. А ещё приятно, что после того случая прошло более двух недель, а на него никто не рыпался. Вообще: ни в школе, ни на стадионе, ни в клубе. Наверное, Паульзены и другие «старики» просто не знали, как к нему теперь относиться, и делали вид, что не замечают.

Через Олега в кентовку к «химикам» прописались и Серёга Власин, и Вовка Халифуллин, Серёга Майборода, Серёга Сурков и Олег Малиновский. Что могло свести и связать семнадцатилетних школьников и девятнадцатилетних осуждённых? Нет, для подростков эта дружба ни в коей мере не была просто покровительством, просто физической защитой. Гораздо важнее для сельских ребят, готовившихся вскоре покинуть свою малую родину, была открывавшаяся через это общение с мурманчанами, самарцами, душанбинцами, вологжанами и костромичами огромная, пугающая и восхищающая своей безбрежностью география Советского Союза — от Беломорья до Средней Азии. География, которую они, сибиряки, носили в таких разных своих фамилиях, которая то­милась и пузырилась в их генетических запасниках родовой памяти, неясно бередя сны и маня фантастическими видениями. А для обожжённых, покалеченных зоной парней в этих чистых, наивно-доверчивых мальчишках, наверное, открывалась возможность ещё чуть-чуть, капельку-капельку доиграть не доигранное, дотянуть так неудачно оборванное собственное детство. Болтая и дурачась за бутылкой мутного дагестанского портвейна, ходя на дневные сеансы и обмениваясь книгами, гоняя в футбол или шутливо-бережно злоязыча с девчонками из их классов, «химики» категорически избегали темы «блатной романтики». В какой-то неловкий момент умело замыкались в свой непередаваемый, страшный опыт, куда поднимавшие лишние вопросы «молодые» попасть не могли. За той границей тоже шла активная жизнь, но это уже со взрослыми парнями, мужиками и тётками, работавшими на нефтепроводе, с вороватым начальством, блатнящимися бригадирами, алчными ментами и затасканными шлюхами, где королили совсем другие, совсем недетские ценности.

Заступившиеся за Олега Вовка-Кефир и Вовка-Татарин никогда не расставались, более того, похоже, что и думали они практически синхронно, хотя внешне препирались по любому поводу. Вот и сейчас, выходя из магазина, опять горячо спорили. В руке у Татарина побрякивал Олегов портфель, в котором учебники заметно теснились двумя огне­тушителями «777». Он всё пытался всучить его Кефиру, но тот предпочитал нести свой тяжеленный красно-белый «Романтик» только потому, что Татарин купил не тот сырок, ­какой он просил. И что за проблема — «голландский» или «перечный»?

За ними к дверям, тяжело дыша, прислонилась грузная старуха в зимней пуховой шали. Прикрывая лоб пухлой ладонью, она поочерёдно слепо всматривалась в их лица.

— Ты, мать, чего-то хотела?

— Откудаво, ребятки, будете?

— Кто как. Он из Ярославля, я из Астрахани. А что?

— Издалече. Вот, надо же, дожила я до новых ссыльных.

— «Ссыльных»? Ты, мать, нас за декабристов, что ли, принимаешь? Мы ж не политические.

— Не я, сынки, а Сибирь вас принимает. Декабристов, не декабристов. Она всяких местом наградит, ей просторов ни для каких не жалко. Нате-ка, возьмите конфеточек.

16

Вика легко поднималась по краю осыпающегося пластами глинистого крутика, нависающего над расквашенной долиной недавно вошедшей в берега Полы. Молодая светлая зелень только что распустившихся развесистых берёз на фоне сплошной ивовой сизости низинки истекала в ясный, почти безоблачный полдень вяжущей слюну духовитостью. Старая коровья тропка просохла, но отросший по обеим сторонам папоротник поблёскивал сохранёнными в тени розовыми росинками. Худой шмель сердито метался под ногами взад и вперёд в поисках неприметных сибирских ирисов. Вот дурашка, они там, левее! Вика почти дошла до Заполоя, когда вдруг расхотелось видеться и с Олей, и с её бабушкой и дедушкой. Расхотелось — и всё! Сама не зная куда, она просто повернула влево от мостика и пошла, пошла по бровке вдоль заросшей ивами долинки-култука со сплошь лимонными полянами распустившейся куриной слепоты, мимо растерзанных дятлами берёзовых скелетов, всё дальше и дальше в сгущающийся листвяник. Куда? Ну, так повела эта тропинка.



Однако за плавным, протяжным поворотом дорожка нежданно оборвалась, пресекшись неглубоким, но крутым овражком, по заваленному буреломом, пышисто хвощаному дну которого в Полу сбегал красно-рыжий журчавый притёк. На той стороне овражка начиналась негустая еловая таёжка. Наверное, Вика вернулась бы, но там, промеж разновеликих ёлок щедро пылали оранжевые жарки. Если смочить платок в ручье, то цветы можно было бы донести до дома живыми. Поставить букет на письменный стол и наблюдать, как вечером лепестки сожмутся вокруг пестика, чтобы вновь раскрыться на рассвете. Ярко огненный, крупно осыпающийся факел на тёмной полировке стола. Да! И она сбежала вниз в па­дун, придерживаясь за ветви завалившихся полумёртвых ив.

Вместо тропы дальше был след. Вытоптанный рыбаком или охотником в разряженной хрупкой сныти, он также упорно вился между хвойными островами, заполненными птичьими хлопотами. Крохотные корольки, необычно яркие воробьи-овсянки и блеклые гаечки — чего-чего, а насекомых на прокорм тут хватало с избытком.

А вчера они впервые целовались. В школьном саду, под уже осыпающейся, но ещё головокружительно дурманящей кипенью черёмух. Тёмное небо сквозь частые листья влажно искрилось разноцветными звёздочками, и первые мелкие комары безнаказанно кусали и кусали ненамазанные ноги. Сад чуть слышно шуршал, шепеляво шевеля верхними лёгкими ветвями, засыпая головы и плечи крохотными белыми лепесточками, и где-то совсем рядом, в нерасцветшей ещё плот­ности сирени выдавала свои счастливые трели малиновка: «Ти-та, ти-та, ти-тии. Ти-та, ти-та, ти-тии». А они целовались. Сколько Вика ни готовилась к «этому», сколько ни представляла «это», но «оно» получилось как-то не так. Немного скомкано, немного… ну, экспериментально. Вика, за­крыв глаза, подставляла лицо, отвечала губами и — внимательно вслушивалась, вчувствовывалась в собственное тело. Как бы со стороны. Точнее, как-то изнутри. И что? Было чуть-чуть щекотно, чуть-чуть удушливо. И очень тревожно. Самым приятным ощущением оказались сильные объятия. А ещё вначале мешал нос. Холодный нос. Меж горячих щёк.

«Ти-та, ти-та, ти-тии. Ти-та, ти-та, ти-тии».

Но всё равно, всё случилось прекрасно, чудесно, ­сказочно!

И главное, «это» теперь уже было: они целовались.

Бежево-серебристый нарост замшевого гриба мощно, в обхват надломленного непогодой тополя, опоясал затрухлявевший остов, успевший напоследок выпустить десятки молодых побегов. Остановившись, она осторожно погладила это чудо. Холодное шершавое чудо. И услышала трубно звонкое и одновременно нежное: «Гонг-го, гонг-го!» Звук раздавался близко, очень близко — за полупрозрачной ширмой мелкого тальника. «Гонг-го, гонг-го!» — повторилось широко и пронзительно. И хлюпающие удары по воде. Вика, задержав ды­хание, сделала несколько медленных неслышных шагов, попробовала что-нибудь увидеть сквозь тонкие, пружинистые прутья, выпустившие парные узкие листья. Подождала. Нет, отсюда не видно и не слышно, одно комариное зудение. Ещё глубже протиснулась в заросль, пачкаясь серой жирной пыльцой, приподнялась на полупальцы и — о, да! да! — увидела на тёмном, криво вытянутом зеркале чвора двух белоснежных птиц! Это сплошь заросшее водокрасом и многолетни­ми листьями кубышек озерцо, из которого вытекала Пола, за­прятанное в утопистых берегах заболоченной согры, словно серая неприметная раковина, вот так близко, в каком-­то километре от людей, таило и лелеяло волшебный живой ­жемчуг.

Белая пара неторопливо плыла вдоль дальнего берега, царственно высоко держа головы с жёлто-чёрными клювами. Изысканные линии округлых крыльев, острые флажки хвостов. И шеи. Лебединые шеи.

Первый лебедь приоткрыл, а потом разом полутораметрово распахнул могучие крылья и, приподняв над водой широкую грудь, откинул голову и вострубил. Звенящий звук, отразившись от чуть колышущейся, непрозрачно-тёмной плёнки чвора, широко разнёсся и вознёсся под густое синее майское небо, часто подпёртое острыми упругими тычинами чёрных елей. А в ответ оттуда, с холодного неба, стремительный прорыв ветерка в одно дыхание вырябил блёстками узкую длинную дорожку.

Ветка под рукой треснула, Вика ойкнула, ловя равновесие, и лебеди, разом повернув головы, напряжённо всмотрелись и, развернувшись, быстро поплыли в дальний угол озерца, сердито выговаривая друг дружке: «Клик-клик-клик, клик-клик». Выравниваясь, Вика хрустко шагнула из тальника к самой воде. Топкий бережок, поросший белокрыльником и калужницей, полукружьем охватывал маленький, но явно глубокий заливчик, сором примыкавший к длинному, чуть кривому овалу лесного озера. Лебеди спрятались в прошлогоднем буром тростнике, и чвор сразу омертвел. Обычное болотное блюдце. И всё даже как-то потемнело: отстоявшаяся, чёрно-рыжая вода до мелочей срисовала раздёрганное облако, одиноко выплывшее на середину неба и перекрывшее солнце. Неужели всё? И даже не верится, что она только что наблюдала здесь царскую чету кликунов.

Со дна на поверхность выскользнула серебристая цепочка мелких пузырьков. Они вздувались и лопались с лёгким, клокочущим смешком. Несколько секунд тишины, и новый смех вспенился ближе к берегу.

Осторожно, чтобы не зачерпнуть в сапоги, Вика заступила в ледяную воду и склонилась к своему отражению. Её голубая куртка в окрашенной железом и илом воде странно преобразилась смутно белым. И волосы вдруг самовольно разбежались длинными прядями вокруг как-то неузнаваемого, незнакомого её лица. Чем внимательнее Вика всматривалась в неясное, кривящееся зеркало, тем более цепенела, не в силах ни выдохнуть, ни просто откинуться, оторвать взгляд от воды. Тело, каменея, отказывалось слушать уже и не команды, а просьбы, мольбы отчаянно цепляющегося за ненужность, опасность веры в столь невозможное, меркнущего сознания. А навстречу из глубины, сквозь растворяющиеся остатки реального отражения, всё явственней всплывал образ девушки непередаваемой красоты. Длинноволосая, в свободной белой рубахе, она лежала «там» с закрытыми глазами и чуть улыбалась уголками плотно сомкнутых губ. Жёлтые цветы кубышек колыхались в зеленовато-русых локонах. Красный, с блеском, плетёный поясок мелкими складками обжимал тонкий белёный лён под просвечивающими сосцами. Когда до поверхности оставалось совсем немного, девушка вдруг широко открыла светло-ледяные глаза и медленно-медленно приложила палец к бледным губам.

Солнце вывалилось за край тучки, щедро зарябив брызжущими зайчиками подкову залива.

— Ма-ма… Мамочка-а!! — выдох прорвался криком, и, распрямляясь через боль, Вика спиной отшагнула к берегу, зачерпывая обоими голенищами. Отступая, она видела, как её подводный двойник вновь погрузился в чёрно-рыжую непроглядность. И услышала пузырящийся смех.

Отдышаться удалось только за овражком, в березняке. Обняв ствол, прижалась влажным лбом к шёлковой, взорванной нутряными токами, коре. И рассмеялась.

— Сказка. Почудилось. Просто почудилось.

Из-за заовражной таёжки дальне прозвенело: «Гонг-го, гонг-го».

— Нет. Этого не может быть. Не может.

Вика смеялась и смеялась, выкашливая, выталкивая из себя холодные, липучие комочки страха.
«Выбежала сестрица в чистое поле и только увидела: метнулись вдалеке гуси-лебеди и пропали за тёмным лесом. Тут она догадалась, что это они унесли её братца. Про гусей-лебедей давно шла дурная слава — что они пошаливали, маленьких детей воровали».

А почему? Почему белые птицы служили нечистой силе?

Если вспомнить, что Баба Яга Руси и Золотая баба Оби, Яма и Кали, Деметра и Артемида, Геката и скандинавская Хель — все наследницы единой Праматери Кибелы и что Баба Яга когда-то была не ужасной злодейкой, а строгой Матерью рода, подвергавшей юношей испытаниям инициации, то «похищение» братца уместно увязать с ритуалом этого его посвящения в мужчины. По А. Мазину, «лебеди являются неотъемлемой частью шаманских обрядов, и считалось, что именно они несут душу шамана в нужном направлении». В этом «нужном направлении» Ермаку-Василию Аленину его ручные лебеди указывали путь в Зауралье. И в «Калевале», в подземном царстве старухи Лоухи, на реке Туони плавает волшебный лебедь.

Образ лебедя летит через историю — от петроглифов Онежского озера и лебедя-ковша III–II тысячелетия до нашей эры, со Среднего Урала, от полтавских древних огневищ, что окаймились вырезанными из земли и раскрашенными в белый цвет двухметровыми фигурами лебедей VI–V веков до нашей эры, до «гуськов» современных олонецких крыш. На шумерской стеле XXII века до нашей эры, рядом с богинями, изображена крупная водоплавающая птица. Гусь был священной птицей древнеегипетской Исиды, у греков Аполлон улетал на зиму в свою Гиперборею по небу в колеснице, за­пряжённой лебедями. Среди археологических находок изображение солнечного колеса, влекомого лебедями, встречается у этрусков и в местах расселения западных славян.

Птицы и кони — по А. Афанасьеву — обычные метафоры ветра. Б. Рыбаков указывал, что в прикладном искусстве древности идея суточного движения солнца выражалась при помощи животных: днём светило везут по небу кони, а ночью по подземному океану утки, лебеди, гуси. А при прохождении из мира Дня-жизни в мир Ночи-смерти никак не миновать вратарницу Бабу Ягу. Вот и служат ей гуси-лебеди, и пасутся у неё волшебные кобылицы. Об этом же говорит сравнение коней с речными птицами и в ведическом гимне коню, и смысловая взаимозаменяемость коней и гусей-лебедей в русском прикладном искусстве.

Замыкая время, сказочные кони часто сами становились крылатыми. Эпос тюркоязычных народов сохранил образ тулпара. Летающими тулпарами были конь Алпамыша Байчибар и Гыр-ата народного героя Кёр-оглы. Но, кроме того, Гыр-ата ещё и «водяной конь», вышедший из моря. Кстати, как и крылатый конь воеводы Момчила Ябочило, из южнославянского эпоса, тоже происходит от жеребца, жившего в озере. И у этих коней всегда были лебединые шеи.

В лебедя превращался Белобог. Культ лебедей, по свидетельству этнографа Кайдаша, сохранился в славянских землях и после принятия христианства. Так, в областях Русского Севера еще недавно существовал обычай в день Рождества Богородицы — двадцать первого сентября выпускать на во­лю лебединую пару. С. Токарев писал: «Самой священной пти­цей считался в народе лебедь. Есть поверье, что эта птица была прежде женщиной. Стрелять лебедя грех, говорили на Севере, это поведет к беде». По немецким народным верованиям, в лебедей превращались души юных дев, особенно чистых и добродетельных. Почитание лебедя отмечено у бурят­ских родов, башкир, казахов, туркменов, киргизов и шорцев. У якутов, зырян, гиляков, селькупов и эвенков лебедь также священная птица. Его считают в прошлом человеком сибир­ские угры и кумандинцы, а остяки, нганасаны, селькупы — божеством. Для айнов лебедь — «дух снега». У кетов Мать-Томэм, совсем как наша Царевна-лягушка во время танца, весной выходит на берег Енисея и потрясает рукавами над рекой, и сыплется из них пух, и превращается в гусей, лебедей, уток, улетающих на север. Монголы верили, что первые люди были сделаны из лебединых лап.

«Тогда пущает (Боян) десять соколов на стадо лебедей; которые дотечаше, та преди песнь пояше…» А далее «въстала Обида в силах Дажьбожа внука, вступила девою на зем­лю Трояню, всплескала лебедиными крылы на синем море у Дону…»

Валькирии, вилы, самовилы… Лебединые девы — любимые героини славянских и германских народов — живут и в других культурах по всей Евразии. Многие княжеские роды славян, монгол, угров и тюрков выводят себя из лебединого тотема. В древнеиндийском сказании о Пурурвасе и Урваши смертный Пурурвас имел женой лебедь-деву апсару Урваши; от белой вилы, пойманной кралем Вукашином у студеного озера, родились Марк Кралевич и его брат Андрияш; женился на Настасье-Лебеди белой и русский Михайло Потык; созвучно этой легенде предание о генеалогии полян Кия, Щека, Хорива и их сестры Лыбеди.

Согласно «Младшей Эдде», Веланд вместе с двумя старшими братьями подстерегли у озера трех валькирий, сбросивших свои лебединые одежды, и, украв их перьевые сорочки, принудили их стать своими женами. В киргизском эпосе сын Манаса Семетей добывает лебединую деву — дочь афганского хана Ай-Чурёк, а у казахов род Едигея (из которого князья Юсуповы и Урусовы) ведется от мусульманского народного святого Баба-Тукласа, что, совершая омовение у источника, увидел трех лебедей, сбросивших платья и превратившихся в прекрасных женщин. Святой похитил одежду младшей из них, и она согласилась стать его женой. Исторический Едигей происходил из племени Мангыт, которое явилось в Среднюю Азию с монгольским нашествием. Скорее всего, сказание о предках Едигея представляет тотемистический миф о происхождении рода «белых мангытов» (ак мангыт).

Лебедь-невеста — постоянный образ свадебных обрядовых песен. «В Москве и по сие время дарят молодых парой живых гусей в ленточках, а даже иногда и лебедей. А в старину на столах княжеских молодым подавали жареных лебедей. Есть поверье в народе, что только и можно есть лебедей новобрачным»,— писал Забылин в 1880 году.

Дева Обида-Распря-Победа. Крылатая Ника — родная сестра валькирии Сигрдрифы (Sigrdrifa — «возбуждающая к победе»). Прекрасные и воинственные девы, их только силой добывали в замужество… Свадьба и Смерть… Странная, неловкая связь. На Югане, в знак траура по умершему, мансийские женщины носили на голове специальный мягкий обод, который, если родственник умер зимой, снимали только весной — с прилетом лебедей (!), а если летом, то носили до их осеннего отлета.

А ещё Лебединые девы всегда вещие. Своей птичьей ипостасью принадлежа подземному миру, миру потенций обратного времени, они причастны тайнам прошлых смертей и ­будущих рождений. У древних греков людские судьбы прялись тремя сёстрами Мойрами — Клото, Лахесис и Атропос, которые когда-то были лебедями. В балтийской мифологии в корнях мирового древа Иггдрасиль сидят точно такие же три судьботворящие сёстры-пряхи — Норны: Урд, Верданди и Скульд.
По солнечной стороне живой пульсирующей струйкой вверх-вниз деловито спешили пахучие рыжие муравьи. Вика отпустила ствол, осторожно стряхнула с рукава очумелого солдатика. Вытерла тыльной стороной глаза:

— Почудилось. Просто почудилось.

И нежно-зелёный мир снова зазвучал и расцветился майской ласковостью. Знакомая дорожка успокаивающе возвращала через прозрачный, мелкоперистый папоротник, тонко поблёскивающий сохранёнными в тени розовыми росинками, а под ногами всё так же, как и час назад, в поисках неприметных медуниц сердито метался худой шмель. Рядом по лимонной от куриной слепоты низминке как ни в чём не бывало кривилась лукавая Пола. Вот и мостик. И куда же теперь? В За­полой или домой?

Сверху из выселок, изо всех сил удерживая тяжёлый ве­лосипед, спускалась Оля. Наверное, она совсем не ожидала встретить тут, на полпути от райцентра, Вику, так что даже вдруг приостановилась метров за десять и только бестолково дёргала скатывающийся «Урал», пока он не завалился на бок. Вика помогла собрать рассыпавшиеся мокрые бумажные свёртки домашнего творога. Оля, суетливо укладывая привязанную к багажнику высокую корзину, как всегда что-то, бы­ло, заговорила, совершенно необязательное, неинтересное, при этом не поднимая на подругу глаз.

И неожиданно строго:

— А ты откуда? Чего в лесу делала?

И, в самом деле, чего? Вика растерянно улыбнулась.

— Так. Гуляла.

— Одна?

— Одна. Конечно! — И враз залилась горячей краской.



— Ладно, я это просто. Ни к чему.

Они некоторое время шли молча, с двух сторон придерживая велосипед.

— Понимаешь, хотела жарков нарвать. А потом забыла. Так чудно было. Как в сказке. Там же озеро.

— Да есть чвор. Только, ну, туда ходить не нужно.

— Почему?

— Ты разве не поняла? На нём же последняя пара лебедей гнездится. Если их спугнуть, всё, больше их в нашем районе не будет.

— А! Я, было, про другое подумала.

— Про что?

— Так. Пустое.

И опять молчание. Это совсем не походило на обычную Ольгу, но Вике нисколько не хотелось вникать в чужие проблемы. Со своими бы разобраться. Но, на всякий случай, всё же спросила:

— Оль, ты вечером на брёвна выйдешь? Вчера-то не была?

Та как-то крупно вздрогнула и отвернулась.

— Голова болела.

— А сегодня?

— Поглядим. Ну, пока, а я здесь, через проулок поеду. Спасибо, что помогла.

Ольга, растолкав «Урал», с педали легко перекинула через раму тощую, в синем трико, ногу и, чуть виляя, покатила между длинными поленницами.

— Пока.
На её подоконнике всё ещё стояла пустая алюминиевая клетка с перевёрнутой поилкой. Это как-то в начале марта отец принёс домой высохшую до невесомости, едва живую галку с переломанным, повисшим правым крылом. Черная, с серым горловым ожерельем, длинноносая птица несколько дней отчаянно щипалась и пряталась под шифоньером, выходя к блюдцам с хлебом и водой, только когда Вика была в школе, а родители на работе. Но постепенно природное любопытсво брало верх, она понемногу переставала бояться и дней через десять поддалась купанию и подстриганию цепляющихся за всё маховых перьев на так и не восстановившемся крыле. А через месяц у них началась настоящая дружба. Гала, помещаемая на день в клетку, сонливо поджидала её прихода, утопив голову в плечи и равнодушно жмурясь, как вдруг, за­слышав в прихожей Викин голос, с радостным вскриком сама легко открывала задвижку и, смешно подпрыгивая, бочком выбегала навстречу. И потом, после совместного обеда, опять терпеливо сидела на письменном столе, внимательно следя то одним, то другим голубо-серым глазом за выполнением уроков. Иногда, что-то невнятно выговаривая, осторожно трогала клювом ручку, перебирала пенал, проверяла крепость блестящего замка на портфеле. Любила, чтобы ей в ответ ерошили мелкие светлые пёрышки на шее, чтобы, когда она, немного больновато уцепившись острыми коготками, сидела на плече, а Вика ходила по квартире. С удовольствием угощалась пельменным фаршем. Единственная неприятность доставалась маме — Гала обожала смотреться в зеркало, разбирая и разбрасывая на трюмо цветные флакончики и коробочки.

А в мае, когда окна расклеили и помыли, галка открыла клетку до её прихода. Наверное, её позвали другие, здоровые и вольные. Гала запрыгнула на приоткрытую форточку и пропала. Вика проискала покалеченную, беспомощную против собак и кошек птицу несколько дней.

И только в эту ночь она впервые открыла окно.

Заснуть удалось только когда всходящее солнышко розово оконтурило макушки молодых берёзок. А до этого Вика сотню раз перевернула подушку холодной стороной наверх, то закрываясь с головой, а то совсем откидывая потяжелевшее одеяло. Чесались накусанные ноги, потом душил настоявшийся запах распустившейся в горшке белой герани. Потом… в распахнутое окно вместе со свежестью, знакомо и теперь так по-родному влетало «ти-та, ти-та, ти-тии». Пауза, и вновь звонкое — «ти-та, ти-та, ти-тии». Малиновка. Милая ты моя. Закрыв глаза, Вика, опять как бы со стороны, увидела: они целовались под осыпающейся черёмухой, а тёмное небо влажно искрилось разноцветными звёздочками. «Ти-та, ти-та, ти-тии. Ти-та, ти-та, ти-тии». Это теперь уже было.

Она долго и сладко спала и, там, в неведомой глубине или вышине, подставляла лицо, отвечала губами, одновременно вслушиваясь, вчувствовываясь в собственное тело. И ма­ма, по случаю выходного в халате и бигудях, осторожно войдя в её комнату, словно догадалась о чём-то и не стала будить. Поправив угол сползшего на пол одеяла, отошла к открытому окну. Не закрывая створок, тихо-тихо сдвинула белые шторы, на которых мимо напечатанных зелёных развесистых берёз и домиков мчали напечатанные зелёные же стремительные автомобили. В комнате притемнело, и громче застучал круглый синий будильник, выставленный на десять. Елена Дмитриевна придавила кнопку: «Спи, моя маленькая, спи». И присела на край табурета.

Разбросанные по полу чулки, на столе её старая, полупус­тая косметичка. Из светло-жёлтого шифоньера выкатился серый клубок козьего пуха: так она за зиму шарфик-то и не связа­ла! Эх, безрукая растёт, что шить, что готовить — всё из-под палки. И как такую замуж выдавать, чтоб не припозорили?

По потолку дремало несколько надувшихся комаров. Чем бы достать?

Вика, не открывая глаз, протянула к ней руки:

— Ма-ма… Мамочка-а.

— Что маленькая?

— А почему берёзы только около людей растут?

— А потому… потому, что так только в Сибири. В России они везде.

— А почему в Сибири так?

— А потому, что берёзы пришли сюда с русскими крестья­нами. И растут вокруг пашен, так как на вырубках лиственные деревья успевают подняться раньше хвойных и вытеснить.

— Березняк красивый. В нём всегда легко. И никого не страшно.

— Да, не страшно. Только очень пусто. Мертво.

— Как «мертво»?

— В нём же нет ничего съедобного, никаких семян, ягодок, семечек. И поэтому звери березняк обходят. И ещё белый цвет — для многих народов цвет савана.

— Фу-у!

— Ладно, тебе яйца сварить или зажарить?



— Зажарить. Два. Только переверни, не люблю в глаза вилкой тыкать.

— Я помню.

Елена Дмитриевна, подхватив клубок, встала и шагнула к двери.

— Мам! А тебе папа стихи читал?

— Папа? Да. Да, читал.

— А какие?

— Маяковского, конечно. Багрицкого. И Асеева.

— Не проходили такого. А ты что-нибудь помнишь?

— Много помню. Но читать не буду.

— Почему?

— Те были для меня. Пусть у тебя свои будут. Совсем другие.

— Ммм… Спасибо, я поняла. И ещё, постой! Погоди. А что, и Марии Петровне Пузырёк, ой, Владимир Николаевич, он, что — тоже читал?

— И читал, и писал. Да, да, молодой Пузырёк писал стихи юной Мамаше.

— Мама!


— Да, да! Это не смешно, или же, не очень смешно. Увы, но мы, родители, помним всё, что ты сейчас чувствуешь. И, увы, сравниваем.
Ещё неделю назад они с Олей на пару пели в школьном концерте в честь тридцать первой годовщины Великой Победы для учащихся, учителей и родителей. Было много почётных гостей, и от медалей и орденов первых рядов просто в глазах рябило.

— Рано утром на рассвете заглянул в соседний сад,

Там смуглянка молдаванка собирала виноград…

Дуэту хлопали искренне и горячо, вызывая на повтор. Дальше они исполнили:

По берлинской мостовой,

Кони шли на водопой.

Шли, потряхивая гривой, кони-дончаки.

Им были хорошо видны слёзы ветеранов, даже Владимир Николаевич то и дело открыто утирался большим сине-клетчатым платком.

Но самые громкие аплодисменты собрал крохотный Витя Белаш из пятого «б». Учительница музыки Таисия Ивановна на мандолине, Генка Моисеенко на баяне и Санька Карташов на гитаре подыгрывали, а вихрастый, белоголовый Витя, приподнимаясь на цыпочки, очень серьёзно и прочувствованно выводил срывающимся от волнения высоким голоском:

Враги сожгли родную хату,



Сгубили всю его семью.

Куда теперь идти солдату,

Кому нести печаль свою?

Отблагодарив за замечательный и совсем профессиональный концерт, взрослые неохотно разошлись, а секретарь райкома Аркадий Мосалов и пионервожатая Светочка Харина тут же, в спортивном зале, наскоро провели совместное пионерско-комсомольское собрание. Где не только никого не ругали, а, наоборот, всячески нахваливали за активное участие в общественной жизни школы и села и торжественно, с вручением вымпелов, перечислили места, занятые классами по итогам соревнования в сдаче макулатуры, металлолома и берёзовых почек. Ну, положим, про места все и сами знали, однако комсомольцы всё высидели смирно, терпеливо, без подколов и выпендрежа, так как после собрания старшеклас­сникам обещали танцы.

Пока Сашка Маллер и Серёга Власин соединяли и устанавливали проигрыватель и колонки, счастливые восьми- и девятиклассники растаскали по классным комнатам скамейки и стулья, в десять минут освободив тихо гудящий зал, а «старики» из десятых отловили и повыкидывали в коридор прятавшихся по закуткам и за девчонками наглых мальков-семиклашек.

Для разогрева первым поставили «быстрый танец», и триста человек, пугая своей страстью дежуривших Таисию Ивановну и Лидию Яновну, разом счастливо задёргались под «Скорый поезд».

А потом Сашка Маллер ну совсем неожиданно и ни к чему объявил «белый танец» и со сташным всхлипом опустил иглу на старую-престарую «О, мами». Чего он хотел? После естественной заминки первыми пошли приглашать своих парней те, кто давно и открыто дружил. Вика отыскала глазами Олега, который стоял почти напротив, под зарешеченным окном, среди таких же деланно равнодушных ребят. Они все одинаково щурились вполоборота друг к другу, особо медлительно выговаривали неслышные здесь, сугубо мужские фразы. А щурились-то, чтобы не выдать ревнивых игл вслед уже приглашённым товарищам.

«О, мами, о! О, мами, о!» — и Вика уже решилась, уже набрала побольше воздуха, чтобы хватило без передышки пересечь зал, когда увидела, как Олега заслонила Оля. Он удивлённо вскинулся, оглянулся, кивнул и пошёл, согласно пошёл, ведомый за руку в гущу тангующих. А Вика так и за­стыла, забыв выдохнуть. Ну, подруга! Как же так? Зачем?

Музыка тянулась и тянула слащавой приторностью, и медлительно вращающиеся пары всё наворачивали и наворачивали на себя леденцовую патоку мелодии с бесконечными придыхающими повторами. Да когда же она затихнет?! Ольга замкнула пальцы за Олеговым затылком в замок и, прижимаясь всем телом, что-то спрашивала в приклонённое ухо. «О, мами! О, мами! О, мами, о! О, мами, о!» — бессмысленная, идиотская шарманка! Зачем?!

Олег, придерживая Ольгу под локоть, ритуально проводил её после танца прямо к Вике. И растерянно ёжась, как-то по-щенячьи улыбнулся-оскалился:

— Пойдём, потанцуем?

От такой откровенной повинности обида мгновенно испарилась, оставив почти неприметное пятнышко на белом воротничке. В самом деле, он-то причём?

— Пойдём.

И грянул Ободзинский! «Эти глаза напротив… В калейдоскопе дней!» — и вокруг всё растворилось, разлилось, разметалось в бесформенные яркие пятна и бессмысленно восторженные, извивающиеся линии. «Эти глаза напротив…» — и серо-зелёный и зелёно-серый взгляды опять сомкнулись. Его правая рука крепко удерживала смело откинувшуюся Вику под спину, а левая втягивала, вела во вращение, и раскрученный властной мелодией мир, подчиняясь вдохновенному, ликующему силой и страстью голосу, летел, искря и пенясь, разлётно плескался вокруг них. Неужели это и есть счастье? Вот только от пиджака Олега ещё чуть-чуть тянуло «Дуэтом». Тем самым «Дуэтом», который Вика подарила на день рождения подруге. Отвратительные духи.

А потом… потом они целовались.

Именно потому, что вчера сад чуть слышно шуршал, шепеляво шевеля верхними лёгкими ветвями и осыпая им головы и плечи крохотными белыми лепестками, а где-то совсем рядом, в нерасцветшей ещё сирени выдавала счастливые трели малиновка, потому, что между ними «это» уже произошло, Вика и захотела сегодня открыто поговорить с Олей. И пошла в Заполой. Но… не произошло. Стало вдруг заранее понятно, что разговор не получится. И дело вовсе не в привидении на лебяжьем озере, не в испытанном страхе, а… просто после первых поцелуев всё теперь стало не так. Всё по другому, по взрослому. Бедная Ольга. Подругами уже они ни за что не останутся. Тяжело, словно в чём-то виновата.

17

Лёшка с совершенно излишним усилием колол сухие бессучковые чурбаки и в промежутках между придыханиями ворчал, вслух изводился от зависти. Да когда ж кончатся эти обноски?! Всю жизнь ему после брата всё достаётся. Всю жизнь. Хорошо, хоть подъедать за ним не заставляют, собаке отдают. А могли бы. Чего уж.



Бурление обиды вызвал вчерашний дедов подарок. Старинная, полутораметровая бердана, очищенная от ржавчины, обильно смазанная трансформаторным маслом по стволу и с затвора, с новеньким брезентовым наплечным ремнём и затёртым, самошитым кожаным подсумком, в котором тяжело желтели двенадцать заряженных гильз двадцать второго калибра,— и это Олегу. Только! Про Лёху и не сразу-то даже вспомнили.

Чоп! Чоп! Нетолстые берёзовые кругляки с лёгким стоном разлетались со второго-третьего удара, но никакого удовольствия спорая работа не приносила. Дед давным-давно из этой гладкоствольной, безмагазинной винтовки Бердана № 2 забивал только свиней, а так-то она уже сто лет бесцельно валялась под кроватью. Они с братом, когда были маленькими, бывало, потихоньку вытаскивали её оттуда и упражнялись на сеновале в сборке-разборке и прицеливании. Но потом дед берданку куда-то перепрятал, а вот — вчера подарил Олегу. Самолично привёз. Не поленился. А чего было дарить-то, чего? Всё равно тот летом учиться в город уезжает, и эта берданка, как и всё и всегда, опять Лёхе по наследству перейдёт. Сам же Филиппок любил напевать:

Ты плыви, пузырь, покеда,

Надувайся грозно.

Всё равно моя победа –

Рано или поздно.

Брат-то уже скоро уедет. Этот логический поворот словно крышку с кипящего котелка скинул — и гневная пена бесшумно осела. Так, осталось на дедовскую недалёкость лёгкое бульканье. Тем более, если вспомнить, как и почему тот поклялся отдать берданку внукам ещё в ноябре. Вот-вот, после того, как они с соседом и главным собутыльником Полу-Палычем «забили» на праздник его борова.

Павел Павлович, пятидесятилетний мужичок с ноготок, прозванный Полу-Палычем за свои около полутора метра роста, держал свиней особым способом. Он их просто прикармливал. В самую меру, лишь бы те иногда заходили во двор. Всё лето три-четыре его порося молчаливо промышляли травой и мелким воровством на чужих огородах, а с осени уже просто жили на зернотоку, где Полу-Палыч сутки на трое дежурил, а другие сторожа не могли их изгнать никаким дрыном. Вдобавок с наступлением холодов поджарые, быстро бегающие звери покрывались длиннющими белесыми волосами, так что издали вполне даже смахивали на белых медведей. Зарезать такую полудикую свинью было весьма ­непросто, ибо с раннего детства битые-перебитые, обиженные-переобиженные, заматеревшие в постоянном выживании стокило­граммовые волосатики недоверчиво относились даже к хозяйским заигрываниям.

Перед убоем Полу-Палыч всю неделю выставлял во дворе корыто с запаренным комбикормом и варёным в мундире мелким картофелем. Внимательно кося злыми малюсенькими глазками, нервно похрюкивая, свиньи каждый день всё глубже заходили за ворота. Полу-Палыч ласково сюсюкал, мелкими шажочками подбираясь поближе, и через пять дней даже почёсывал их палочкой, соскребая со спины крупные чешуйки перхоти. Теперь дело было за отделением одной из особей. Когда избранник или избранница впервые оказывались запёртыми во дворе, сутки никакие уговоры и угощения не действовали. Разъярённый зверь с разгона таранил и та­ранил ворота, а снаружи диким визгом его поддерживали озадаченные родственники. Только после того, как они, оголодав, всё же уходили на ток, можно было пытаться осуществить задуманное злодейство. Полу-Палыч, как бы налаживая утраченный контакт, осторожно «чух-чухая», подливал в корыто запарку и, улыбаясь, чуть отступал, пряча за спиной тяжеленный, почти как Одиссеев меч, источенный на середине тесак. А из-за высокого, но хилого огородного забора медленно высовывались винтовочный ствол и шапка Филиппка. Но дальше события разворачивались весьма по-разному.

В то утро соседи, заговорщицки шушукаясь, выскользнули из-под бабского надзора раньше положенного и успели-та­ки накатить до «охоты». И накатить предостаточно. Поэтому Полу-Палыч чересчур решительно вышел во двор и широким жестом навалил дымящийся паром комбикорм. «Чуша-чуша-чуша!» — Боров недоверчиво стоял в углу. «Чуша, пррошуу!» — Ох, не надо было подходить к нему так близко. Что-то в движениях человека настораживало, что-то раздражало. Заподозрив неладное, хряк вдруг угрожающе рявкнул и развернулся явно для атаки.

— Филя! Стреляй!

Дымный порох заполнил двор, и, раненный самокатным свинцовым шариком в плечо, боров, дико визжа, завертелся волчком. Он только слегка задом зацепил хозяина, но тому оказалось достаточно. Потеряв нож, Полу-Палыч на карачках пятился к забору, за которым Филиппок срочно клацал затвором.

— Стреляй! Промеж глаз стреляй!

Болевой шок сменился приливом смертельной ярости. Второй заряд отрикошетил от толстенного лба, только на несколько секунд откинув набегающее животное, и по касательной усвистел в морозное небо. Но Полу-Палычу удалось вскочить с четырёх конечностей.

Спас его толстенный подшитый валенок, в который боров вцепился и махом сорвал с ноги вместе с портянкой. Полу-Палыч отличным физкультурным приёмом успел сделать «выход силой» на забор, но тут зверь всей массой ударил снизу. Полу-Палыч мгновенно перевернулся, заостренные концы двух досок, скользнув по телогрейке, глубоко зашли за кожаный солдатский ремень. Теперь он крепко висел вниз головой и вверх ногами, прижатый к забору так, что в щёлку хорошо видел, как истекающий кровищей боров опять несётся таранить хилую загородку прямо на уровне его лица.

А рядом точно так же, только перевалившись головой через забор на другую сторону, махал в воздухе ногами уронивший берданку Филиппок.

Если б не подоспевший на выстрелы, визги и крики директор МТС, с первого раза из своей мелкашки попавший хряку точно в ухо, ещё неизвестно, кто кем бы в тот вечер поужинал.


Снёсшиеся пораньше куры опасливо обходили разбросанные по всему двору поленья, неодобрительно переговариваясь с петухом, с вылизанного телятами корыта внимательно следящим за возможной воздушной тревогой. Чёрно-красной «орловско-голосистой» породы, за эту зиму заметно погрузневший красавец Питер ответно успокоительно квокал, пошаркивая для порядка ножкой, но своего серьёзного глаза с неба не опускал. Ага, вот если бы сейчас да бабахнуть в высоко парящего над их улицей тетеревятника!

— Здорово, Лёха! Ну, ты прям как Стаханов, уже куба три точно натрескал.— На забор навалились вечно улыбающиеся Вовка-Кефир и Вовка-Татарин.— А чего один пашешь? Где Олежек?

— Здорово. А они сегодня с ранья на рыбалку с Димкой-Власом, Халифуллиным и Майбородой укатили, с ночевыми, до послезавтра. Заходите. Молока будете?

— «Молока» — это бы замечательно.

Неразлучные друзья даже в калитку попытались войти одновременно.

— Ну и ладно, тогда мы к тебе.— Татарин отпил прямо из двухлитровой банки и передал Кефиру.— Слышь, я знаю, чем вашу ведьму достать.

— И я знаю,— булькнул в молоко Кефир.

— Да и я.— Лёха накинул рубашку, заправился.— В дом-то пойдём? Чего мнётесь? Говорю: родичи на работе.

— Пошли.

Они сидели на веранде и ждали, пока в калимой синеватым газовым пламенем огромной бугристой сковороде двенадцать яиц, посыпанных по ярко оранжевым желткам тёмнозелёными квадратиками лука, мутно не загустеют.

— Лёх, слышь, нам мужики с речпорта про твою собаку рассказали. Точно всё так же. И про то, как ночью овец режет, и как коров высасывает. Чёрная, лохматая. А днём её как бы и нет нигде. Короче, без балды, ведьма это. А ещё она каждое полнолуние около мостков через Полу крутится, её там не раз видели. Ведьмы же всегда или на перекрёстке, или на мосту шастают.

— И чего?

— А ничего! Сегодня как раз срок, луна круглая, её можно там подкараулить и кончить. Ты верь: у меня бабка тоже кое-что такое знала, рассказывала. Серьёзно! К ней все приходили, она разные болячки заговаривала. Зубы, животы. Кровь останавливала. Так вот, оборотня можно завалить двумя способами: либо осиновый кол в сердце вогнать, либо серебряной пулей подстрелить. Мы эту собаку на кровь с живой курицы поймаем. Есть у вас чёрная курица? Бабка говорила, что мимо неё ни одна ведьма не пройдёт. И ваша тоже.

— Во-во, я уже представляю: ты её крепко так за ноги держишь, а я кол вбиваю.— Татарин нарезал хлеб удивительно ровными тонкими ломтиками.

— Лучше наоборот.

— Чем лучше?

— Не «чем», а «кому». Поясняю: мне.

«Химики», было, бурно заспорили, но Лёха, закручивая вентиль баллона, почти шёпотом перебил:

— А пулей как? Откуда серебра столько взять?

— Ну, это-то мура, проблема не в серебре.

— У него есть монетка! Царский полтинник.

— А вот ствол-то где взять?

— Да, ствол?

Лёха опять тихо, раздавая вилки, признался:

— Найдём.
Малина, Олег Малиновский, был у них «на берегу» вроде Геккельбери Финна. Безотцовщина, старший над двумя сестрёнками при слабохарактерной и пьющей матери, он с первых классов привык сам хозяйничать, ответственно определяя необходимые на их семью запасы дров, картофеля, огородных солений-варений и организовывая «промышленную» заготовку рыбы, грибов и ягод. За это он всегда открыто курил, матерился, держал на продажу вонючий самогон и гонял по селу на оставшемся от умершего восемь лет назад отца древ­нем, малооборотистом «Урале» безо всяких прав. И ни ми­лиция, ни школа к нему не прикапывались.

По недавно отсыпанной, ещё плохо укатанной и поэтому активно бьющей щебнем фары и лобовики трассе они подъ­ехали поближе к освещённой четырьмя мощными фонарями стройке нефтеперекачивающей станции и, выключив движок, прямо по упругой траве бесшумно скатились в темноту пологого кювета. Комары как тут и ждали. Лёха, словно Айвенго от сарацинов, широко отмахивался хлёсткой берёзовой веткой, а Малина, как черепаха, втянувшись в брезентовую с замшевым нагрудником сварщицкую робу, старательно дымил «Севером» и шлёпал себя по неспрятанным лбу и за­пясть­ям, шёпотом кроя тупо лезущих на явную смерть кровопивцев. Закат ещё блёкло досвечивал север, когда с юга уже вздулся огромный пузырь низкой луны, неспешно выбирающейся из-за острозубой чёрноты топольков, серебрящихся под нечувствительным ветерком вершинками. Из-под лесополосы сильно пахло зацветшей смородиной, а с косо высветленной низким ночным светилом поляны какой-то не в меру заботливый перепел активно призывал: «Спать пора, спать пора, спать пора».

— А тебя Олег точно не пришибёт?

— Не ссысь.

— Мне-то что? Я за тебя. Мало ли.

— А чего ей будет? Ствол весь в таких раковинах, что дробью уже всё равно не постреляешь. Старая она, да и дед ей отродясь не занимался. А для пули как раз годится.

— Всё равно, лучше б было Олега дождаться.

— Так полнолуние пройдёт.

Ага, вот по трассе, нагоняемые красным в габаритках облаком пыли, запрыгали приближающиеся фары. Это менты закончили вечернюю проверку на «химии». Синий «уазик» лихо проскакал мимо, завернул и натужно пошёл на дальний подъём. Теперь можно не прятаться.

Безначально-бесконечную перепелиную песенку оборвали приближающиеся шорох приминаемых трав и веток и приглушённые голоса. Ну, конечно же, Татарин и Кефир опять о чём-то спорили.

— Привет! — Закусанный до истерики Малина сразу поста­­вил ногу на откинутую педальку стартера.— Всё нормально?

— Всё отлично.— Кефир протянул Лёхе патрон.— Закатали как родную.

— И я для верности на ней крест нацарапал.

— А чего ж не полумесяц, а? Ты же из мусульман?

— Да пошёл бы ты! — Татарин занял заднее седло.

— Куда-куда?

— В люльку.

— Ну, нет, я никому на колени ни за какие пряники не присяду.

— Неужто ещё девочка?

— Уж ты-то точно не узнаешь!

В конце концов Кефир пристроился сверху на запаске, и они, утробно рокотнув, потихоньку стронулись. Мотоцикл хоть и страшный на вид, весь битый, но за двигателем Малина ухаживал.

Закатив тяжёлый «Урал» во дворик Кокошиной хибары и щедро обмазавшись от наглого комарья прихваченной Кефиром тюбичной «Тайгой», они двинулись по заполойной дороге. Первым почти рысил Лёха с завёрнутой в брезент длинной берданкой на плече, за ним, с равномерным циканьем слюной через дырку в зубах на каждый столб электролинии, широко вышагивал Малина, за спиной которого в засаленном и просоленном рюкзаке испуганно икала связанная курица. Замыкали Кефир и Татарин, толкаясь и заступая друг другу путь. Болотце, со обеих сторон зависающее над колдобистой глинистой колеёй непроглядными сплетениями тальников, верб и ольхи, звенело комариной злобой, пересвистывало мышиными перекличками, бурчало, чмокало и раскатисто квакало. Надо же, какая тут по ночам жизнь!

Вот и мостки.

Вознёсшаяся почти до зенита круглая луна играла густой короной протяжных голубо-зеленоватых лучей. Такая же чёрная, как небо, чуть кривящаяся Пола отвечала широкой бело-рябящей дорожкой, а по берегам дымилась серая шкурка лёгкого тумана, курчаво прорастающего сквозь блестящие хвощи и замкнувшиеся до утра цветки куриной слепоты. Они взошли на предательски залитый неверным полуночным светом мостик и все вместе оглянулись — вслед из оставленного болотца пронзительно прокричала выпь.

— И чего?

— А доставай.

Курица, широко разевая рот, молча вырывалась из рук Малины. Ей освободили крылья и одну ногу, а за вторую толстой леской привязали к торчащему из балки здоровенному болту. Кефир короткой финкой надрезал ей гребешок — густые капельки крови, не смачивая доску, бусинками покатились по пыли.

— А теперь чего?

— Прячемся.

— Так крови-то мало. Поди, не учует?

— Не меньжуйся. Поглядим.

По коровьей тропке они отошли в сторону на полсотню метров и присели. Здесь было самое удобное для засады место — над ближним краем глинистого крутика, широко развернувшийся в тени мелких берёзок папоротник позволял незаметно расположиться всей компании, при том что и сам мостик с привязанной курицей, и поднимавшаяся к спящему в полукилометре Заполою пустынная дорога просматривались великолепно.

Расстелили брезент, присели. Минут пятнадцать вместе потаращившись на ни в чём не меняющуюся панораму, шёпотом договорились об очерёдности наблюдения. Хищно клацнувший затвор заглотил начищенную гильзу с запыжованной серебряной пулей — первым, естественно, оборотня караулил Лёха. Ладони мгновенно взмокли, под животом кололись мелкие острые ветки, не ушедший в землю корень мешал вытянуть левую ногу. Он только сморщился, когда за спиной закурили, и промолчал.

— Тихо вы, блин! — Малина цыкнул на Кефира и Та­тарина, изумлённо всплеснувших руками при виде того, как он вытащил из рюкзака двухлитровую банку мутного само­гона.— Тихо. Ночь длинная, от речки холодно. Ну и при­хватил.

— Справедливо скумекал. А вот из чего мы её будем?

— Блин! Забыл…

— Не боись, мы бывалые и запасливые. Алле-оп! — Татарин жестом фокусника раскрыл составной пластмассовый стаканчик.— Как раз охотничий.

— Ништяк! — Кефир уже нарезал вынутое из недр сказочного мешка вслед за огненной водой залипшее мусором сало и разламывал на зубки мелкие головки чеснока.— Эх, от грязи микроб дохнет, а глист сохнет.

— Лёха, ты как-то не совсем прав.— После того, как чуть-чуть протекающий стаканчик дважды очертил равносторонний треугольник, неслышно подползший Татарин осторожно потянул берданку за приклад. От ударившей жуткой смеси запахов самогона и чеснока ближние листики мгновенно увяли.— Давай, теперь я покараулю, а ты пойди, поддержи компанию.

Следующим дежурил Малина. Между тем банка опустела более чем наполовину, сало кончилось, только чеснок оставался в избытке. Луна, теряя жгучесть сияния, заметно сползла вниз, и разноцветные звёзды всё смелее подступали к ней, прорисовывая знакомые сочетания.

— Смотри, от Ковша по двум передним звёздочкам проводишь линию, примерно пять раз — это и есть Полярная.

— Такая неяркая, а над всем небом смотрящая.

— Правильный блатной никогда не понтуется.

— Зато козырный фраер издаля рисуется. Вон, зырь, как мигает.

— Да, и на небе свой закон.

— А снизу косишь — там воля.

Разговор всё больше как-то нехорошел. Слишком быстро и противно захмелевший Лёшка ещё пытался задавая вопросы Кефиру про его бабку, Татарину про полнолуние, но те в ответ только отмахивались. Тревожность от тумана, наполнившего речную низминку, давящая своей надменностью звёздная плотность, а главное, никому непересказуемая неловкость от всей этой фантастической авантюры в жуткой смеси с пятидесятиградусной мутью вызывали у «старших товарищей» защитную агрессивность. И Лёха, впервые видевший «химиков» такими, впервые слушавший такую густую феню, вскоре перестал улавливать смысл произносимо­го, только тошнотворно ощущая прибывающую ненужную, враждебную себе блатную браваду.

— Слышь, братаны, срок катит, а где наша заочница?

— Так может и вовсе не нарисуется. Прочухала мутку.

— Да и хрен ей под кожу. Давай ещё по одной.

— Давай. Малина, бросай винтарь, ползи сюда. Лепота-то какая. Вот костерка только не хватает. Ещё малёха посидим, потом заберём курицу и зажарим.

— Зашибись!

— Кайф.

Стаканчик опять пошёл по рукам. Закусить больше было нечем, оставалось занюхивать. И Лёшке «не пошло». Давясь рвотными приступами, он на карачках отполз в сторону.



— Ты, это, с обрыва не шлёпнись!

— Ага, блюй тут.

— Кефир, а чего твоя бабка про это толкала? Ну, про курицу. Может, её уже западло хавать, может, она, ну, опущенная? Зашкваришься — ещё прохватит.

— Не прохватит! Только пронесёт. Ха-ха-ха!

— Хи-хи-хи!

Это было очень смешно. Шикая друг на друга, они почти поровну выпили ещё.

— Малина, ты почему такой щекотной фуцан?

— Не гони порожняк!

— Во, уже верно фенишь, по-братански!

— Тсс! Хи-хи-хи! Тихо!

И опять взаимно приглушаемые смешки.

По макушкам прикрывающих их берёзок сильно и коротко прошелестело сырым дыханием от реки. И в тот же момент с дороги от Заполоя раздалось звонкое: «Воууу!»

— Атас!

«Ваоуууу»! — резонирующий в солнечном сплетении вой повторился гораздо ближе.



— Блин! Не видно ни шиша…

— А кто шмальнёт? Татарин, у тебя ж батя снайпером был.

— Нет, лучше ты.

— Ни фига, Лёхина волына, пусть он и валит.

— А где он?

«Ваоуууууу!» — Совсем рядом.

— Лёха, ты где?!

Курица на мостках слепо заметалась, гортанно крича и колотя крыльями. Кувыркаясь, она кружила по радиусу лески, как вдруг мутная тень, слишком скорая, чтобы быть правдой, переметнулась через мост, и замолчавшая курица, агонизирующими хлопками обивая веера зацепляемого папоротника, стала стремительно приближаться прямо к засаде. Кефир, Татарин и Малина, вскочив на ноги, оцепенело слиплись, когда мимо них, буквально в нескольких метрах, чёрной торпедой пролетела огромная лохматая собака. Длинными скачками она прошила травную бровку и мимо светящихся растерзанных дятлами берёзовых скелетов растворилась в темноте листвяника.

— Чего? Чего было-то? — Растирая трясущимися ладонями по лицу и груди слёзы и слюни, почти протрезвевший Лё­ха кое-как выкарабкался на осыпной крутик.— Вы видели?!

— Сквозанула, сука!

— Косяк, мужики, вышел.

— Ну, а чего ты не стрелял?!

— Ага, пальнёшь в собаку, а потом там тётка лежать будет. И что? — Кефир не мог унять нервного хихиканья.— Прокурор-то про оборотней вряд ли послушает.

— Так сразу бы не подписывался.

— Я и не верил в эту лабуду, просто для балды ввязался. Ну, и ради курятины.

— Даже так? Просто похавать на природе? И туфту про свою бабку нам, как лохам, гнал? — Татарин от пережитого страха тоже завёлся, и его правая рука медленно погрузилась в карман куртки. Как бы чего не вышло — Малина встал между ними:

— Ладно, не гоношитесь: этот свороток в тупик ведёт. К чво­ру. А вокруг болото. Мы её там запрём. И добудем.
Малина двигался впереди легко, смело, не наступая ни на сучки, ни на шишки, словно видел в темноте. За ним хрустел Татарин с берданой за плечом, потом шлёпал Лёха. Кефир шёл с нарочитым отставанием, не вполне уверенный, что ему нужно забыть всё услышанное перед этим в свой адрес.

Луна, окончательно ужавшись, присела в низкие облака, а напротив, вдоль горизонта уже чуть-чуть выбеливался северо-восток. Они перебрались через ручей в байраке, вышли в таёжку. Навстречу резко дохнуло парной сыростью. Малина молча вскинул руку, и все остановились: «Тихо. Пришли». Лёха знал этот чвор, они здесь с Петькой Ределем всего пару недель назад были и спорили — можно ли безнаказанно взять яйцо лебедя? В смысле, не случится ли что с оставшимися? Так вот кряква, у которой они вынули всего одно из восьми, всё же учуяла запах человека и бросила всю кладку.

Дело в том, что за эти три весны они с Петькой собрали самую большую в школе коллекцию. Кроме всяких трясогузок, щеглов и дроздов, кроме чирков, шилохвостей, чаек, чибисов и прочих бекасов и дятлов, кроме кедровки и свиристели, у них было и яйцо филина, и даже выпи — всего сорок семь видов! Проколотые с двух концов иголочкой, выдутые и высушенные, разноцветные и разноразмерные скорлупки рядами наклеивались на картоны с подписями и числами. Кстати, как бы пригодилась бердана им в прошлом мае, когда обирали гнездо коршунов. Тогда лёгкий и ловкий Петька «мауглем» по зарубкам взбирался на гигантскую, в четыре обхвата, сосну, растущую в Чёрном логу, а Лёха с прачём караулил внизу, у корней. Он хорошо помнил свой мандраж ожидания, что вот-вот раздастся похожая на ржание трель и появится вилохвостый планер в два метра размаха — и что он тогда со своей рогаткой? Вздутый, в застывших токах смолы, ствол легко держал распластанные, тревожно шуршащие верховым ветром, змееобразные ветви. Сосна, росшая на самом дне, метров на двадцать ниже своих собратьев, взобравшихся на рёлки, зажимающие узкую логовину своей кроной, размером с приезжий цирк-шапито, была вровень с ними. Там, в вышине, качалось неряшливое, почти метровое, отчаянно воняющее тухлятиной гнездо чёрных коршунов. И почему «чёрных», если они бурые? А рядом и ниже пристроились со своими плетёнками несколько дроздов, используя это соседство как самую надёжную защиту от ворон и филинов. Счастье тогда улыбнулось им с Петькой: птицы, способные ударом когтей сбить с дерева не только мальчишку, не прилетели. Кроме нескольких точных попаданий от дрищущих возмущением рябинников, никаких иных протестов против разграбления не последовало, и бело-рябое, величиной почти с куриное, яйцо стало главным украшением их коллекции.

А тут они порешили — лебедей не трогать. Последняя же пара.

— Мы в Астрахани на Красноармейской жили: отец, мать и я. Отец прорабом на стройках работал, так что семью материально вполне обеспечивал. Даже очень, как сейчас понимаю — и каждый год к морю ездили, и дом наш самый большой на улице был, с садом. Потом машину купили. «Газ-двадцать-один». Белую, с оленем. И вдруг мать начала пить. Она же завотделом в гастрономе работала. А там… Сначала просто время от времени напивалась — придёт за мной в детский сад, а ей не хотят отдавать. Я реву, она орёт. В конце концов заберёт и по дороге злость на мне выместит. А через время стала каждый день поддавать. Отец, понятно, как мог, её вытягивал. И саму приколачивал, и «друзей» гонял. Он здоровый бугай у меня, один раз кому-то руку сломал, другой голову пробил, так что его через это из партии выгнали. Лечили её в ЛТП два раза. Да толку-то. Развелись. Меня, тогда уже пятиклашку, ему присудили, да и я сам хотел. А куда с ней? В общагу, где этих алкашей, как селёдок в бочке? Два года мы с батей прожили вдвоём, то есть мать приходила, подарки приносила, если трезвая, а пьяная, наоборот, денег клянчила. Но потом он женился. Взял вдову, тётю Нину, а у неё своих двое было: Люська старше меня на три года, а Венька младше, тоже на три.

Вовка-Татарин свободно обустроился на старой струхлявевшей валежине. Лёха присел рядом, но как-то неудобно — и сук колол в бедро, и под ногами простудно хлюпало. Берданка с рюкзаком ненужной тяжестью стояли между ними. А мел­кие серые комары, прочуяв, что «Тайга» потеряла силу, лезли даже в рот. Они сидели «в засаде», а Малина с Кефиром, вооружившись кольями, пошли прошариться по берегу. Восток побелел окончательно, значит, часа четыре уже точно. Пора была заканчивать и выбираться, чтобы успеть отвезти «химиков» в барак до проверки, но загонщики где-то застряли.

— Про тётю Нину что сказать? Любви особой не чувствовалось, но она так со всеми: кормила, стирала и штопала всем ровно, что для своих, то и для меня. Ничего плохого не вспомню, никаких никому тайных подачек. А ещё что ж? Люське я вообще был по фиг, у ней подружки и кавалеры были на уме, но вот Венька сразу ко мне прилип, как пиявка. И кровь сосал. При отце и тёте Нине он вроде как моим лучшим другом рисовался. Те даже радовались — «ах, малыш брата нашёл, ну, совсем как родной!» Только откуда они могли знать, что стоило им уйти, каким он становился. Каким? Фиг знает, пиявка и всё. Это даже не объяснить, отчего меня в его присутствии всегда давило, раздражало. Ну, навроде того, как два музыканта бы разные мелодии одновременно наигрывали. Душу рвёт.

А ещё, понятно, мне самому неловко с тётей Ниной было: и за мать, которая, хоть редко, но приходила, позорилась, и за отца, что совсем потерялся оттого, что на работе, после изгнания из партии простым бетонщиком работал. Я всё время стыдился, что она мои трусы и носки стирает. Для вида важничал, в то же время, понятно, что какой-никакой ласки ужасно хотелось. А тут Венька: как придём со школы — старших нет, он и начинает. Ходит за мной по пятам и измывается, чё попало собирает, зудит, что ни попадя буробит, лишь бы говорить, говорить. Прилипнет и совсех сторон подсматривает, что я делаю: «А это чё? а это зачем? а куда это?»… Люська на минуту забежит, форму переоденет, глазки накрасит и смоется. Венька ей сладенько так подсерет, и опять начнёт меня доставать. Ни откупиться, ни отогнать. Я из дому — он за мной вяжется. И злопамятный, гадёныш, как кот. Потом, вечером родителям ноет: «А Володя со мной играть не хочет, а Володя меня в доме одного грозится запереть». Или наоборот: «А Володя меня отвлекает, я уроки не успел сделать». Те давай меня увещевать.

А потом… в августе… мать опять поддатая зашла, мы все в саду падунки собирали, и гараж нараспашку. Она за­крылась в нём и завела двигатель. Ну, и задохнулась вы­хлопами. То ли нарочно, от тоски, то ли, в самом деле, не ­соображала, что делает. В общем, похоронили. А когда ­домой пришли с кладбища, то тётя Нина впервые меня об­няла, поцеловала и после все дни со мной подчёркнуто нян­чилась.

Тогда козлёныш совсем одурел. Стал каждый день потихоньку, пока никого нет, выставлять в сервант за стекло фотографии, где покойная мать и отец. Или я с ней. Он этот душняк творил, чтобы тётя Нина заревновала. Я отцу сразу сказал, что не моё это дело, но он не поверил. Зло так себя повёл. Нехорошо наехал, с угрозами. Мол, он всё старается, чтобы у меня семья была, а я такой-сякой, канителю. Тогда я постарался и застукал-таки Веньку. Со школы раньше сорвался и в окно подглядел, как он из альбома фотографию вытащил и меж стёкол вставил. Может быть, я бы и стерпел, по-другому разобрался, но он на неё перед этим плюнул. Несильно, так, без слюны, но плюнул.

В общем, я его отметелил по полной. Пока он не обосрался. В прямом смысле. По всему дому вонища с кровищей, всё, думаю, теперь копец, и решил свалить. Нашу машину сосед купил, через три дома. Отец в неё всё равно бы никогда уже не сел, поэтому за полцены отдал. Ну, я к соседу забежал, смотрю — «Волга» во дворе стоит. Дёрнул дверку — открылась, только ключей нет. Чтобы я бывшую свою машину да не завёл? В два счёта! На звук сосед выбежал, да поздно, я с маху ворота вышиб, они же из штакетника, фигня. Вывернул на улицу и по газам.

Повязали уже за городом, и то потому, что в кювет слетел. Отец и тётя Нина за меня просили, что угодно сулили, но сосед, гад, упёрся, заявление забирать не стал. Судили. Приговорили. И адвокатиха старалась, молодец тётка. Даже Люська на приговоре рыдала. А я на суде прямо сказал — как вернусь, замочу фуфлыжника за беспредел. Не за себя, за мамину память.

Татарин выдернул из рюкзака банку и прямо через край допил:

— Эх, зачем я на свет появился? Эх, зачем меня мать родила?! Ха! Судьба дура — шерстяная шкура!

Вонючая влага обмочила подбородок, затекла в рукав. Татарин сильно качнулся:

— Тпру, стоять! Вот тебе, Лёха, и семейная жизнь. О которой отец столько буровил.

С дальнего края озера затрещал прошлогодний камыш.

— Да что же они? Там же гнездо.— Лёха, перепрыгнув через валежину, ломанулся сквозь тальники к берегу.— Назад! Спугнёте, олухи!

Из камышей с сердитыми клёкотом, топорща спинные перья выплыли лебеди. «Кли-клик, кли-клик» — вытянув шеи вдоль самой воды, они часто замахали крыльями и, цепляя ими воду, побежали, разгоняясь для взлёта. Розовая вода под чёрными лапами морщилась и крупно разбрызгивалась, а они бежали, бежали. «Кли-клик, кли-клик».

Выстрел бахнул над самой головой. Передняя птица сильно ударилась грудью и на несколько секунд замерла. Второй лебедь, чуть мельче — видимо, самец — продолжал разбег, пока, наконец, не взлетел и не перевалил за кромку елей.

Убитая лебедь вдруг забилась, закружила, толкая маслянистую волну и судорожно полоща левым крылом. Голова ушла в глубину и белый вспушённый островок хвоста наматывал на себя чёрные пряди окружающих кубышек. Агония продолжалась мучительно и долго. Долго, пока начерпавший воды и грязи Лёха не выбрался назад, на сухое. Татарин сидел на валежине скрючась, сжав голову ладонями, и ныл:

— По приютам я с детства скитался… бля… не имея родного… угла.

— Ты это зачем?

— А похер.

— Фашист! Какой же ты фашист! — Лёха подхватил лежащую берданку за ствол, тяжело размахнулся и шурхнувшим по макушкам винтом перебросил через кустарник в чвор.

18

«Нефть — это маслянистая горючая жидкость, обладающая специфическим запахом, обычно коричневого цвета с зеленоватым или другим оттенком, иногда почти чёрная, очень редко бесцветная». «Среди всех видов топлив нефть и её производные обладают наивысшей теплотой сгорания».



Существуют две теории происхождения нефти: биогенная и абиогенная. Сторонники первой — органики — считают, что нефть сформировалась в осадочном чехле земной коры в результате глубокого преобразования животных и растительных организмов, живших миллионы лет назад. Неорганики доказывают, что нефть образовались в мантии Земли неорганическим путем. Суть неразрешимости спора кроется в том, что по уровню термодинамического потенциала нефть занимает совершенно особое положение в природе Земли и никакого подобного ей вещества более не существует.

Сторонники органической концепции утверждают, что исходным веществом для нефти явились растения и животные и что нефть является продуктом процесса осадконакопления, ибо её залежи находятся в линзах проницаемых пород, окруженных непроницаемыми плитами. «Увериться можем о происхождении сих горючих подземных материй из растущих вещей их легкостью» — писал М. В. Ломоносов.

Умирая, остатки растений и животных организмов планк­тона тысячелетиями выпадали на дно морей, образуя толстый слой ила. С этого подводного состояния начиналась самая первая, биохимическая стадия образования нефти, с образованием метана, углекислого газа и немногих углеводородов. Затем, по мере уплотнения осадка, биохимические процессы затухали и под действием температуры и давления происходил диагенез. Сложные вещества разлагались на простые, которые вступали во взаимные химические реакции. Можно ли представить, насколько чудовищно возрастает давление с каждой сотней метров погружения? И температура. Сотни килограмм на квадратный сантиметр под сотнями градусов. Под их воздействием на глубине до полутора километров начинается газообразование, а далее уже образуются жидкие углеводороды — микронефть.

По мере уплотнения осадочных пород и приближения их к стадии полного окаменения, жидкая микронефть выжимается назад в вышележащие песчаники или глину. Это процесс первичной миграции. Затем микронефть перемещается по плоским пористым пластам, порой на огромные расстояния. Это вторичная миграция, которая заканчивается формиро­ванием «месторождения». Конечно же, «месторождения» только с точки зрения добытчиков, обнаруживающих места скопления мигрирующих углеводородов в природные резервуары, способны аккумулировать и отдавать нефть через про­буренные скважины. Обычно это либо пористая линза под вспученным непроницаемым поверхностным слоем, или тектоническая трещина, где смещение пластов запирает губчатый, насыщенный нефтью слой.

Биогенная традиция как-то странно параллелится с видением нефти в излитой крови поверженного былинного Змея Горыныча:

Услыхал Добрыня голос с небес:

Ты бей копьем о сыру землю,

Сам копью приговаривай:

«Расступись-ка, Матушка-Сыра земля!

Пожри-ка всю кровь змеиную!»

Остаётся, правда, один неудобный вопрос: как «живая» нефть смогла мигрировать на глубину до восьми километров, где ужасающие давление и температура должны изменять все её физические свойства? Это то обстоятельство, из-за которого, казалось бы, предельно разработанная теория органического происхождения вынуждена терпеть альтернативную гипотезу абиогенного происхождения. И ещё, например, в Пенсильвании и Канаде нефть встречается в девонских и силурийских пластах, не имеющих в себе угля, но только из животного жира эта нефть никак не смогла произойти, ибо он дал бы азотистые соединения, которых в данной нефти мало. Вдобавок, её запасы здесь столь велики, что для их образования потребовалось бы неисчислимое количество неведомых животных.

Основной абиогенной теорией является минеральная (карбидная) гипотеза Менделеева, полагавшего, что вода, проникая глубоко в землю и встречая там углеродистое железо, реагировала с ним и создавала окислы и углеводороды, которые, возвращаясь к холодным слоям, образовывали нефть. Кроме этой, существует и космическая гипотеза неорганического происхождения нефти: планета Земля на ранних стадиях своего формирования и остывания, захватила водород из первичной газовой материи. Этот-то глубинный водород, перемещаясь на поверхность, вступает в реакцию с углеродом жидкой магмы и образует нефтяные углеводороды.

И всё же что, нефть — это впитавшаяся кровь Змея Горыныча или же сочащаяся плазма самоей Матери-Сырой Земли? То есть организм ли наша планета? Со своей самостоятельной, самобытной жизнью? Оглянувшись, нет ли поблизости коллег, из опрошенных пяти геологов пятеро шёпотом сказали: «Да». Земля — живая.

Состав и строение нефтей всего мира с их единой внутренней организацией и элементным составом настойчиво наталкивают на мысль о том, что поверхностный животный мир и нутряная нефть объединены неразрывной связью эволюции: «И сказал Бог: да произведёт земля душу живую по роду её, и скотов, и гадов, и зверей земных по роду их. И стало так».
Нефть как топливо начали добывать на берегу Евфрата за шесть тысячелетий до нашей эры. Древние египтяне применяли асфальт (окисленную нефть) для бальзамирования и в качестве лекарства, нефтяные битумы шли на строительные растворы. Нефть входила в состав «греческого огня». Армия Чингисхана успешно применяла гранаты с нефтью и «огневые» стрелы против флота и крепостей Китая. В средние века нефть использовалась для освещения в ряде городов Ближнего Востока и Южной Италии. Но со времён первых промыслов Междуречья и после в греческой колонии Керчи и в китайской провинции Сычуань вплоть до середины XIX века она добывалась самым примитивным способом из колодцев в местах естественного выхода на поверхность.
Как каменный уголь в прошлом, так сегодня нефть и газ есть и на ближайшее будущее определённо останутся основой обеспечения человечества энергией и сырьем. Кроме получения жидкого, газообразного и твёрдого (нефтяной кокс) топлив, основными группами получаемых продуктов являются: смазочные и специальные масла, парафины и церезины, би­тумы, ароматические соединения, ацетилен, этилен, нефтя­ные кислоты и их соли, высшие спирты и пищевые кислоты, консервирующие средства. Из нефти и газа человек получа­ет пластмассы, синтетические волокна, синтетический каучук, клеи, хлороформ, формалин, аспирин, а также стиму­ляторы роста, протравители семян, ядохимикаты и азотные удобрения.

А что без бензина сегодняшний мир?

И что без него сегодняшняя война?

Война. Изобретение двигателя внутреннего сгорания принципиально изменило характеристики наземных военных действий, захватив и связав их в единый рокочущий клубок с морем и воздухом.

В начале сентября 1914 года линия западного фронта протянулась на 125 миль между Верденом и Парижем, где с обеих сторон в окопах скопилось около двух миллионов человек. Автоматическое оружие, траншеи, мины и проволочные заграждения не давали шансов атакующим — и выходом из обозначившегося тупика позиционной войны могло быть новшество, позволившее бы передвигаться по полю боя под надежной защитой. Британский полковник Эрнест Свинтон, служивший во Франции в качестве официального наблю­дателя в ставке главнокомандующего, высказал идею не­уязвимого для пулеметного огня бронированного экипажа, с двигателем внутреннего сгорания, на траках без труда справляющегося с проволочным заграждением. Впервые танк был использован в 1916 году в битве при Сомме, а его триумф ­состоялся 8 августа 1918 года под Амьеном, где 456 танков разорвали германский фронт. Траншейной войне пришел ­конец.

Англия и Америка первыми поняли перспективы нового двигателя в обеспечении быстрого перемещения войск и снаряжения. Так, британский экспедиционный корпус во Франции с августа 1914 года к последнему месяцу войны увеличил свой автопарк с 827 автомобилей и 15 мотоциклов до 56 тысяч грузовиков, 23 тысячи автомобилей и 34 тысячи мотоциклов и мопедов! Кроме того, Соединенные Штаты в апреле 1917 года поставили во Францию еще 50 тысяч машин.

В 1903 году братья Райт совершили свой первый коротенький полет на «Китти Хок», а в 1911–1912 годах итальянцы уже использовали аэропланы в бою против турок за Триполи.

Постепенно нефть из составной части войны становилась её первопричиной.

Железнодорожно-бронепоездная Германия, получив ­жесточайший автомобильный урок и выгребаясь из революций и контрибуций, довела доктрину новой войны до идеала: тысячи, тысячи танков и самолётов, сотни подводных лодок для непрерывно атакующей армии. Таких темпов развития машиностроения Европа ещё не видела. Но применение новой военной техники требовало и непривычно огромного ­количества горючего, которого у немцев не было и для производства которого Германия не имела даже источников натурального сырья. Поэтому к сентябрю 1939 года, когда Германия напала на Польшу, у неё уже на полную мощность работало 14 гидрогенизационных заводов, производивших бензин из бурых и каменных углей и сланцев, и к 1940 году производство синтетического топлива превышало 70 тысяч баррелей в день. Но, несмотря на постоянный рост производства синтетического горючего, Гитлер отчаянно искал натуральные источники. Отсюда вытекала идея «блицкригов» — стремительных ударов мощными механизированными группировками, приводящих к победе до возникновения проблем со снабжением нефтью. Вслед за Польшей, благодаря этой доктрине, Гитлер с изумляющей легкостью захватил Норвегию, Бельгию, Голландию и Францию. Там немецкие войска получили запасы нефти, значительно превышавшие те, которые были израсходованы в ходе военных действий, и излишне уверовали в свои силы.

Ночные факельные шествия, эсэсовские ритуалы поклонения прометеевскому огню. Новый зороастризм заново взмолился на вырывающийся из-под земли огонь.

«Мои генералы ничего не знают об экономических аспектах войны» — с самого начала захват Баку и других кавказ­ских нефтяных месторождений входил в число основных целей гитлеровской стратегии. В начале 1942 года Берлин планировал в России операцию «Блау», основной целью которой была кавказская нефть, затем месторождения Ирана и Ирака и оттуда предполагалось продвижение на Индию. Германский министр вооружений и военной промышленности Альберт Шпеер сообщил на допросе в мае 1945 года, что «потребность в нефти, несомненно, была основным мотивом» при принятии решения о вторжении в южную Россию.

К концу июля 1942 года, когда был взят Ростов, поставки нефти с Кавказа для Советской армии и оборонной промышленности оказались перекрыты. Девятого августа фа­шисты заняли Майкоп, но перед отступлением русские разрушили нефтепромыслы со всем оборудованием, так что только к январю 1943 года немцы смогли кое-как добывать там около 70 баррелей в день.

«Я хочу выпить за русский народ…» Зороастризм и православие. Война людей не есть только война моторов. Несмотря на логику планирования и блестящее исполнение ­молниеносных моторизированных атак и глубоких тыловых бомбёжек, СССР упорно не сдавался, да более того, через два года сплошных отступлений и ужасающих разрушений уже советские танки, самолёты и подводные лодки оказались многочисленней и качественней немецких. И фронт после ­титанического напряжений с обеих сторон оттолкнулся от Москвы и Сталинграда и далее всё стремительней покатился назад, на запад.

Когда русские солдаты штурмовали рейхсканцелярию, Гитлер покончил жизнь самоубийством. Для выполнения его последнего приказа потребовался всё тот же бензин: эсэсовцы-огнепоклонники ритуально сожгли тело своего вождя.

А войны за нефть продолжаются.
1637 год. Первое упоминание в рукописях Пушкарского приказа о «казанской чёрной нефти».

1745 год. Сооружение «нефтяного завода» и начало добычи и перегонки нефти архангелогородским рудообыскателем и купцом Федором Савельевичем Прядуновым.

1823 год. В Моздоке братья Василий, Герасим и Макар Дубинины сооружают и пускают первый промышленный куб для перегонки тяжелой вознесенской нефти.

В долине реки Кудако Краснодарского края отставной уланский полковник А. Н. Новосильцев начал бурить скважину, из которой в 1864 году ударил первый в России нефтяной фонтан.

1873 год. Астраханский купец Н. И. Артемьев впервые организовал перевозку из Баку в Астрахань нефти и нефтяных остатков наливом в цистерны на морских судах.

1899 год. В Казахстане ударил первый нефтяной фонтан на Кара-Чунгуле. И к началу двадцатого века Россия заняла первое место по добычи нефти в мире. В пресловутом 1913 году мы добывали приблизительно 11 миллионов тонн.

1914 год. Вводится в эксплуатацию нефтепровод Грозный — Порт-Петровск (Махачкала).

1922 год. Открытие Охинского нефтяного месторождения на Сахалине.

1937 год. Открыты Туймазинское и Сызранское нефтяные, Бугурусланское газовое месторождения, кембрийская нефть в Якутии.

1949 год. Открытие первого морского месторождения Нефтяные Кам­ни на Апшеронском шельфе.

1953 год. Первый газовый фонтан у посёлка Березово в Западной Сибири.
Новорожденная Советская Россия, саморастерзанная Гражданской войной, нуждалась в иностранном капитале для разработки, добычи и продажи угля и нефти, и с 1920 года Москва пошла на предоставление концессий иностранным инвесторам, а в марте 1921 года Ленин объявил о новой экономической политике с расширением рыночной системы и восстановлением частных предприятий, а также продажей концессий, в том числе и за границу. С помощью крупномасштабного импорта западных технологий и средств советская нефтяная промышленность начала восстанавливаться, и к 1928 году СССР снова вышел на уровень добычи тех самых довоенных одиннадцати миллионов тонн.

Истощавшиеся запасы Бакинского и Северо-Кавказского, Западно-Украинского и Галицинского месторождений не могли удовлетворять запросы развивавшейся сталинской промышленности. К тому же Великая Отечественная война нанесла сильнейший ущерб этим районам. Назрела острая необходимость в поисках новой нефти. И наступил золотой век советской геологической разведки. Так были открыты и введены в эксплуатацию месторождения Пермской, Куйбышевской областей и Башкирии, объединённые Волго-Уральской базой, которая в 1960 году давала уже более 70 про­центов нефти страны. К 1972 году по добыче нефти СССР занимал второе место после США, правда, зарезервировавших большую часть своих месторождений с целью создания стратегических запасов.


Поиски нефти и газа в Сибири начались с 1947 года. В 1958 году геологи вышли к реке Конде. В составе экспедиции были И. Нагорный, М. Вытрыкуш, В. Гершаник, А. Черепанов. Они первыми провели разведку и выявили Мулымьинскую и Трёхозёрную структуры и определили места установки скважин.

И вот, в июне 1960 года от скважины № 6, пробуренной бригадой бурового мастера Семена Никитовича Урусова в самом сердце кондинской тайги, начался отсчёт большой неф­ти Сибири. Так сбылось пророчество академика Ивана Михайловича Губкина, который ещё в тридцатые годы предсказывал наличие здесь месторождений. В 1974 году нефте­газо­носный бассейн, расположенный в пределах Западно-­Сибирской равнины на территории Тюменской, Омской, Курганской, Томской и частично Свердловской, Челябин­ской, Новосибирской областей, Красноярского и Алтайского краев, площадью около трёх с половиною миллионов квадратных километров, вышел на лидирующие позиции в мире. Запасы разведанной на сегодня нефти в Западной Сибири составляют 13,8 миллиарда тонн, это примерно столько же, сколько в Ираке, ОАЭ или Иране. Большая часть залежей находится на глубине двух-трёх тысяч метров в отложениях юрского и мелового возраста, и Западно-Сибирская нефть характеризуется низким содержанием серы и парафина, при высоком уровне бензиновых фракций и повышенном количестве летучих веществ.

На сегодня разведанные запасы Западной Сибири оцениваются: Самотлорское — 6,7 миллиона тонн, Приобское — 2,0, Федоровское — 1,8, Мамонтовское — 1,3 и Лянторское — 2,0 миллиона.

«Расступись-ка, Матушка-Сыра земля! Пожри-ка всю кровь змеиную!» Наверное, нефть — это счастье бескрайней Пустыни. Но нефть излилась проклятием для Великой тайги. Одновременно с началом освоения природных ресурсов началось и разрушение исторически сложившегося природного пользования.

Разработка месторождения нефти и газа в Западной Сибири позволила увеличить экспорт топлива в Европу, оплачивая встречный ток современной техники и потребитель­ских товаров. Щедрое золото брежневских звёзд героев соцтруда отражалось в жирной плёнке «черного золота», затянувшей вонючие мёртвые болота и речки. Цены на электротовары снижались, в распределителях «выбрасывались» то итальянские сапоги, то испанские рубашки. Однако в области развития собственных наукоёмких технологий Советский Союз все больше отставал от Запада, особенно в сферах транспорта, связи, электроники, и, несмотря на беспощадную эксплуатацию природных богатств, всё больше увязал в займах, пока к 1976 году внешний долг СССР не достиг шести миллиардов долларов. Кто и что говорит о несостоявшихся косыгинских реформах? История не ведает сослагательного наклонения. И в истории Советской России рабовладельческая экономика ГУЛАГа сменилась колониальным грабежом провинции.

Вместо того, чтобы решать назревающую проблему принципиально, Советская Россия всё увеличивала и увеличивала, увеличивала и увеличивала нефтяной слив.


«ЛЕНИНСКАЯ ПРАВДА», январь1970 года:

«Тюменские нефтяники перевыполнили план четвёртого года пятилетки, добыли 20 млн тонн нефти. Такое количество нефти на таёжных промыслах Сибири получено впервые». «Бригада Героя Социалистического труда Семена Никитича Урусова имеет на своем счету 32 250 метров, а план бригады — 23 000. Сейчас она ведет проходку 44-й скважины на ­Толумской площади». «Замечательно поработала бригада прославленного мастера, Героя Социалистического труда Анатолия Дмитриевича Шакшина. Есть 56 тысяч метров проходки! Результат, которого не достигла еще ни одна буровая бригада страны».


С открытием нефти в Сибирь началась новая волна переселений. Если после войны обские угры составляли чуть меньше половины населения нижней Оби и её притоков, то в настоящее время их тут только полпроцента! Нашествие пришельцев-временщиков и катастрофическое загрязнение грабимых национальных территорий навсегда лишило хантов и манси возможности продолжать традиционный образ жизни. На памяти одного поколения в тайге необратимо исчезал промысловый зверь, в разы уменьшалось количество рыбы в реках. В лексиконе нефтяников впервые появляются слова «вахтовый поселок». Это «идея» министра нефтедобывающей промышленности В. Д. Шашина. Учитывая, что большинства «покорителей Севера» вахтовым методом, имели уголовное прошлое или авантюристский характер можно понять, как нередко промысловиков лишали лабазов, где хранился жизненно необходимый охотничий припас и продовольствие, что новые поселенцы воровали капканы, отстреливали охотничьих лаек. При этом бросаемые при отработанных буровых установках собаки нефтяников становились ужасом для оленеводов.

«ДОСТИГНУТОЕ — НЕ ПРЕДЕЛ!

Наш корреспондент В. Дюкина встретилась с главным инженером управления Георгием Самуиловичем Арнополь­ским и задала ему несколько вопросов.

— Чем знаменателен минувший год для мегионских неф­тяников? И какими успехами они встретили 1970-й?

— Если говорить о больших событиях 1969-го, то, в первую очередь, следует отметить три самых важных для нас: переход на круглогодовую добычу нефти, начало эксплуатации Самотлорского нефтяного месторождения и первый миллион, взятый у Самотлора. Кроме того, сдано в эксплуатацию много крупных и нужных нефтяникам объектов. Построен пусковой комплекс центрального товарного парка, куда идет нефть с Мегионского и Самотлорского месторождений. Введена в действие газотурбинная электростанция. Автоматизировали блочную кустовую насосную станцию, а также водозаборные сооружения в поселке Нижневартовский. Все это позволило нам добыть 875 тыс тонн нефти сверх задания, что составило более половины всей сверхплановой нефти, до­бытой по плану».

Физическое насилие над миром Великой реки сопровождалось кощунственным разорением его мистической географии: вырубкой почитаемых деревьев и рощ, преднамеренным заливом сырой нефтью — чтобы не было комаров! — священных озёр и болот.

Старики помнили, как белый бобёр ма вывел хантов на реку Васюган, и они предсказывали, что исчезновение бобров ведёт за собой исчезновение народа.

Пророчество восьмидесятидвухлетнего Кузьмы Молданова из посёлка Юильска Тюменской области:

«Раньше ханты всегда хоронили головой на полуденную сторону, и если сделать наоборот, то умершие с того света не возвращаются на этот свет. И вот хантов теперь становится мало, потому что хоронят они по-русски. Но зато много стало машин, самолетов, и все машины вытягивают нефть. И зем­ля умирает. Постепенно от всей земли останется только оррас — тень, но если тень человека жива на том свете, то у земли нет того света, ей некуда уйти.

Это будет то последнее время, когда от всех сейчас умирающих стариков останется только оррас. Но и машины и пароходы станут безжизненными, то же как тень, потому что в земле кончится нефть, как если бы комары высосали всю кровь из человека. Русские будут обессилены без машин, потому что они не умеют делать луки, ловушки на зверей, варить из чешуи клей и делать крепкую тетиву для лука.

Тогда тени хантов поведут на русских тени пароходов и самолетов, а русские ничего не смогут сделать, потому что они хоронят не по-хантыйски и их тени безжизненные: русские закапывают глубоко и дороги назад нет. Ханты, как слопцом глухаря, придавят безжизненные тени русских тенями их пароходов и машин.

Тени пароходов и машин не смогут вернуться на этот свет, так как не будет нефти, и они уплывут по Оби, как гробы, в царство мертвых, откуда нет дороги на этот свет».


ПРАВДА. 22 апреля 1970 года в газете опубликовано ­сообщение о присуждении Ленинской премии группе ра­ботников нефтяной промышленности в составе: Б. Н. Крючкова, В. П. Максимова, О. А. Московцева, С. А. Оруджева, Ю. Б. Фай­на, В. Ю. Филановского — «За разработку и внед­рение метода опережающего ввода нефтяных месторождений в эксплуатацию и других высокоэффективных технико-технологических решений, обеспечивших ускоренное развитие добычи нефти в Западной Сибири».
Централизованное — за четыре с лишним тысячи ки­лометров — управление не могло не привести к быстрому ухудшению положения с добычей углеводородного сырья: к 1980-м годам были добыты первично доступные ресурсы практически всех видов, то есть «сняты сливки» при минимальных затратах, относительно простых технологиях и экс­тенсивных методах освоения. Обычно продолжительность всего цикла работ на буровой площадке не превышала более одного года. Самый «дешёвый» способ извлечения нефти — выдавливать её водой. Плевать, что при этом большая её часть закупоривается практически навсегда. И вот сегодня в России около 700 тысяч брошенных обводнённых скважин, не выработанных и на треть. А нефтяники упорно продолжают «снимать пенки» с новых месторождений, забираясь всё дальше на Север и Восток, в глубь неосвоенных регионов. Как следствие, добыча нефти требует всё больших затрат, и, самое главное, подобная практика чревата угрозой энергетической безопасности страны.

По чрезвычайным техногенным ситуациям Тюменская область лидирует не только в России, но и в мире. Тут ежегодные объемы аварийно разливаемой нефти составляют 50–70 тысяч тонн — в среднем до двухсот случаев! Это от 3 до 7 процентов добычи. По официальным данным, в одном только Нижневартовском районе 2560 гектаров замазученных земель.

Выравненность рельефа и высокий уровень грунтовых вод западносибирского ландшафта способствуют широкому распространению нефтяной плёнки в разные стороны от места разлива. Такое расползающееся пятно вызывает снижение численности или полное исчезновение мелких млекопитающих. При этом у животных, оставшихся в местах загрязнения, заметны нарушения половозрастной структуры: сырая нефть, попадая в пищеварительный тракт, вызывает отравление организма, нарушает их репродуктивные функции. Установлено также, что некоторые фракции нефти с оперения насиживающих кладку уток и куликов легко проникают через скорлупу внутрь яиц и в зависимости от количества приводят к гибели эмбриона или нарушают его развитие. Попавшая в реку нефть растекается по поверхности, теряя свои летучие компоненты. До 15 процентов её углеводородов способны растворяться, но основная же часть нефтяного состава остается в виде взвеси и постепенно оседает на дно, где накапливается в осадках.

В среднем за год Обью переносится около 120 тысяч тонн нефтепродуктов. Под воздействием нефтяных загрязнений почти полностью потеряла рыбохозяйственное значение река Надым, на грани полной утраты нерестового значения на­ходятся знаменитые сиговые реки Пур и Собь. В ходе хи­мического анализа проб рыбы были обнаружены вещества, вызывающие раковые заболевания. За последние пять лет в Нижневартовске, Лангепасе, Мегионе, Радужном в два раза возросло количество онкологических заболеваний, увели­чился процент рака трахеи, бронхов, легкого, щитовидной железы.


«Нефтепровод, комплекс сооружений для транспор­тировки нефти и продуктов её переработки от места их добычи или производства к пунктам потребления или перевалки на ж.-д. либо водный транспорт. В состав Н. входят тру­бопро­воды, насосные станции и нефтехранилища. Скорость дви­жения нефти — 10–12 км/ч. Стандартный диаметр — 12 тыс. мм.». «По эффективности с нефтепроводами могут соперничать только морские перевозки танкерами. Стоимость строительства магистрального нефтепровода обычно окупается за 2–3 года. Для сооружения Н. применяют трубы из углеродистой и низколегированной стали, в основном сварные, с продольным и спиральным швами. По всей длине Н. устанавливаются линейные секущие задвижки. Расстояние между задвижками определяется в зависимости от рельефа местности, но составляет не более 20 км».

В 1863 году русский ученый Дмитрий Иванович Менделеев публично изложил принципы строительства трубопровода для транспортировки нефти и нефтепродуктов и представил убедительные аргументы в пользу данной идеи. Но первый нефтепровод длиной шесть километров сооружен в США в 1865 году. Спустя только тринадцать лет на Апшеронском полуострове был введен в эксплуатацию отечест­венный, разработанный знаменитым русским инженером В. Г. Шу­ховым, трубопровод протяженностью двенадцать километров для перекачки нефти от Балаханского месторождения на заводы Баку. Однако уже к концу столетия общая протяженность трубопроводов районов Баку составляла 230 километров, с ежегодным объёмом перекачки в миллион тонн. Причём в 1897–1907 годах был построен самый протяженный на то время в мире магистральный трубопровод Баку–Батуми длиной 835 километров, который продолжает эксплуатироваться и по сей день.

16 июля 1964 года. Под Тюменью, недалеко от деревни Ембаево, уложена в траншею первая плеть первого в Сибири нефтепровода Шаим–Тюмень. Параллельно со строительством нефтепровода началось строительство нефтеналивной станции. А 21 декабря 1965 года, в 14 часов в поселке Антипино состоялся митинг, посвящённый сдаче в эксплуатацию нефтепровода.

Система магистральных нефтепроводов на территории СССР сформировалась в особых условиях размещения пунктов добычи и переработки нефти. В Западной Сибири нефтепровод Усть-Балык — Омск, протяженностью более 950 километров, приняли в эксплуатацию в 1967 году. Через болота, большие и малые реки, ручьи и овраги также проведена 250-километровая ветка нефтепровода Нижневартовск–Усть-Балык. Чрезвычайно сложным стал почти двухкилометровый переход через реку Обь. Возведенный в кратчайшие сроки, пересекший крупнейшие в мире Васюганские и Инкинские болота, гордостью страны явился трубопровод Александровское–Анжеро-Судженск; продлённый до Иркутска, он, бесспорно, заслуживал тех восторженных эпитетов, которыми его награждала советская пресса.

Сейчас западно-сибирская нефть транспортируется от Сургута до Нижневартовска к знаменитейшему трубопроводу «Дружба» — через Украину в Чехословакию, Польшу, Венгрию и Германию, а ещё на Северный Кавказ, в порт Новороссийска, а также в Казахстан и Восточную Сибирь до Ангарска.

«Постепенно от всей земли останется только оррас — тень, но если тень человека жива на том свете, то у земли нет того света, она вся здесь».

«Но и машины и пароходы станут безжизненными, то же как тень, потому что в земле кончится нефть, как если бы комары высосали всю кровь из человека. Русские будут обессилены без машин, потому что они не умеют делать луки, ловушки на зверей, варить из чешуи клей и делать крепкую тетиву для лука».

За 60–80-е годы объем перекачки по нефтепроводам увеличился вдвое, грузооборот в пять раз, протяженность нефтепроводов составила 65 тысяч километров, число нефтеперекачивающих станций — 585. «Стоимость строительства магистрального нефтепровода обычно окупается за два-три года».

И при этом государственный долг продолжал расти.

1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   18

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Словарь «сибиризмов»