страница14/18
Дата14.01.2018
Размер4.79 Mb.

Словарь «сибиризмов»


1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   18

— Почему «ещё»? А ты в своего?

— Да слабак он! Мой батяня. Нутром слабак. Бестолковый. Ещё и пить всё больше начал. Словно сдурел. Весной как-то у нас его кореша гаражные с ним на кухне бухали, а потом, когда стали уходить, прихватили во дворе Тайгу. Нашу лайку, она же молоденькая, не поняла и пошла с ними. Я ему кричу: «Верни! Воруют!», а он уже наквасился, слюни распустил. Ну, выскочил он всё-таки на улицу и начал стыдить. Кого? Чего? Тайгу уже в кабину втаскивают. А батя только гундит, правда, за дверку держится. Тогда его сменщик развернулся и хлесь его, хлесь по скуле. И батя — ведь не пацан, не должен, а стерпел. Нет, не стерпел, струсил! Только ныл чего-то. Я тогда схватил скобу и разбил им лобовое. Я — разбил, а он — струсил!

Теперь уже Олег попытался освободиться из её рук.

— Ладно. Проехали.

По радио передавали новости из Анголы, чья молодая коммунистическая партия при активной поддержке СССР стала главным препятствием для апартеида. Вика опять прислонилась к стене, а Олег присел. Только теперь Вика не касалась его волос. Луч, сквозь немытое с субботника стекло, бледно-лимонной диагональю разделил лестничную площадку, зацепив выкрашеные серым суриком ступени. Он — на свету, она — в тени.

— Олег, мы не договорили про сосну. Почему она особая? Начали и не договорили. Ты знаешь, отчего-то вдруг вспомнилось: была такая балерина Анна Павлова. Я читала, что она, хоть и русская, но жила за границей, в Англии. И вот как-то она приехала к своей подруге, не помню — то ли во Францию, то ли в Италию — и застала подругу в саду за прополкой цветов. Павлова взяла тяпку и окучила куст розы. И вдруг сказала: «Когда я умру, этот куст засохнет». Прошло несколько лет, и в одно утро хозяйка увидела, что куст ночью увял. Вечером был зелёным, а к утру весь почернел. А после обеда пришла телеграмма, что Анна Павлова умерла. Может это и смешно, но отчего-то я верю, что есть какие-то особые связи между человеком и природой. Не знаю, как они называются, как объясняются, но они есть.

— Есть. Я тоже это знаю. Не зря же о каждом дереве свои легенды складывали. И о сосне тоже. О ней и у греков есть предания, и у викингов. Помнишь? О Марсии, фригийском сатире? Ну, то, как сатир вызвал Аполлона на музыкальное состязание. Сам он играл на флейте, а бог — на лире. И проиграл. Тогда Марсия привязали к сосне и содрали с него кожу. С висящего на дереве! Это такая особая, древняя казнь, и не только в Греции и Риме. В подобную же жертву через повешение на священных деревьях предавали людей, посвященных богу Одину. Поэтому Одина назвали богом висельников и часто изображали сидящим под виселицей. А ещё из стихов «Гавамалы» известно, что через повешение его принесли в жертву самому себе! Ну, Один как бы сам описывает это: «Итак, на дереве, колеблемом ветрами, Девять ночей висел я, посвященный Одину, чьим копьем я был поранен — Сам самому себе». Я, честно говоря, так тут ничего и не понял: как Один сам себя себе в жертву принёс? И почему от этого стал великим богом? Но! Висел не просто на дереве, а на хвойном, скорее всего на сосне! Может быть потому, что сосна всегда связана с особой природной силой, с лечением. Ты же «серку» жевала? Полезно для дёсен. И раны заживляет. А под водой живица становится янтарём, тоже лекарственным камнем. А орехи от малокровия? Кедры — это те же сосны, разновидность, просто их русские неправильно назвали, когда в Сибирь пришли. Так что не зря и раньше считали, и в современной медицине пишут, что сосны укрепляют волю, придают стойкость, помогают сосредоточиться. Что ты так смотришь? Я опять завёлся? Да, завёлся? Ну, вот такой я берсеркер. Ладно-ладно, по крайней мере, к твоему отцу это уж точно никак не относится. И, кстати, аромат сосняка очень полезен капризным детям.

— Я не капризная!

— Да, да, конечно! Даже наоборот — чересчур по­слушная.

— Олег! Пожалуйста!

— Я уже семнадцать лет «Олег». Но почему-то после ­десяти со мной гулять нельзя.

Вика сняла с шеи ленточку с ключом и, бочком про­скольз­нув мимо Олега, быстро взбежала на второй этаж.

— Мы не будем повторять пройденного. Если ты мне в чём-то не веришь, то это вольному воля.

— Что значит «не веришь»? — Он попытался удержать, но не успел.

— А зачем твой Лёшка постоянно возле нашего дома вертится?

20

Вика хорошо помнила, как шесть лет назад отец точно так же замкнулся, когда уличил дочь во лжи. Она и сама себе до сих пор не могла объяснить, с чего вдруг тогда впала в какую-то неотвязную страсть к сладкому. Просто до истерик. И вот однажды она, как-то незаметно для самой себя, съела все конфеты «Кара-Кум», купленные к маминому дню рождения и ссыпанные в высокую хрустальную вазу в серванте. И, съедая очередную, необыкновенно вкусную, плоско-остроугольную в золотинке конфету, аккуратно сворачивала фантик и складывала «как было». Подмена обнаружилась гос­тями, когда вазу с пустышками выставили на середину праздничного стола. Почему Вика вдруг упёрлась и упрямо твердила, что это «не она»? Под общий хохот маму со всех сторон утешали, вспоминая подобные истории из собственного детства, ну разве что тогда таких конфет не было, а папа просто окаменел. После ухода гостей были разборки, но Вика так и не смогла признать свою вину. Даже когда он её выпорол ремнём и объявил молчаливый бойкот. Противостояние продолжалось недели две. Что мешало просто подойти и так же просто попросить прощения, как уговаривала мама? Нет, не стыд. Словно чья-то чужая воля перекрывала все мысли, голова каменела, и Вика только тупо смотрела под ноги, искренне не понимая — чего от неё хотят. Это состояние вовсе не было упрямством, которое отец пытался сломить. Это было… несвоей волей. Бедная мама, сколько же она тогда вытерпела! В конце концов, Вика пробубнила «простите», но не из признания вины, а по её слезам.



Теперь всё получалось по-иному. Она прекрасно пони­мала, что от неё ждут, но сама, собственным решением пожелала не идти ни на малейший компромисс. Родителям пора удос­товериться, что всё, она уже не маленькая и сама вполне может отвечать за своё поведение. Сама принимать решения и отвечать — с кем ей дружить и до скольки.
Они с Леной договорились встречать новосибирский теплоход. «Мария Ульянова» причаливала к их дебаркадеру в десять тридцать вечера, поэтому встретиться они запланировали полдевятого около школы. Во всём здании непривычная тишина и окна не горят — восьмиклашки уже экзамены сдали, а у выпускников завтра сочинение. Они же, после девятого, только отрабатывали две недели в саду или на ремонте и — честно гуляли, гуляли! Хотя это самое гуляние первое время было простым сном до обеда. Сладким, досыта и даже до одури.

Вдруг дверь с толчка отворилась, и из школы вышла учительница литературы Галина Григорьевна. Попрощавшись со сторожем, она торопливо направилась к калитке, у которой неприметно за тенью сирени стояла Вика.

— Добрый вечер, Галина Григорьевна

— Добрый,— удивлённо откинулась учительница.— Ты что здесь делаешь? Или уже соскучилась без занятий?

— Странно, но, действительно, вроде чего-то не хватает.

— Тогда приходи завтра в кабинет, поможешь с книгами и портретами писателей — их оформить и развесить нужно. Да мало ли? Приходи, тебе «отработку» засчитают. Вместо сада-огорода. Договорились?

— Договорились.

— Ну, до завтра.

Вика долго, словно завороженная, смотрела, как молодая, пышно черноволосая женщина, бодренько постукивая каблучками, удалялась в сторону автовокзала, за которым жила на квартире в такой же, как и у них, кирпичной двух­этажке. Галина Григорьевна приехала в райцентр почти в середине учебного года, но как-то легко «вписалась» и в коллектив педагогов, и в процесс обучения. Её полюбили сразу и все. А их класс она покорила совсем неожиданным Павкой Корчагиным. Которого задала совсем не по программе, факультативно
— Что влечёт человека на самопожертвование? Чувство самонеудовлетворённости, недовольства собой. А отчего человек самокритичен? От сравнения. Сравнения с идеалом, когда он смотрит на себя и честно говорит: нет, такой «нехороший», каков я есть, я даже себе не нужен и такой «никчёмный» я годен только в жертву на алтарь чего-то по-настоящему прекрасного и великого. Что есть идеал, откуда и как он появляется? Чтобы понять, почему для нескольких поколений не только советских людей, но и революционной молодёжи всего мира Павел Корчагин стал идеалом бескомпромиссной жертвенности за социальную справедливость и всеобщее счастье, нужно проследить, на какую высоту и каким образом Николай Островский вывел своего героя. Прежде всего, необходимо помнить, что любое произведение литературы в каком-то смысле автобиографично. Не только главный, но даже второстепенные персонажи высказывают авторское миропонимание и мироощущение. Пушкин явно разделяется и на циничного Онегина, и на романтического Ленского; и как в Печорине, так и в докторе Вернере мы узнаём Лермонтова. Болконский, Пьер и даже Наташа Ростова — это всё частички единого Льва Толстого. Но одно дело мысли и чувства затхлого царистского общества, а иное — конкретные жизненные истории свидетелей, а тем более, участников великих потрясений. Первые советские писатели, порождённые революцией и гражданской войной, не могли не использовать в своём творчестве свои непосредственные жизненные переживания. Так Фадеев, автор бессмертного «Разгрома», сражался на Дальнем Востоке с атаманом Семеновым, как делегат десятого съезда партии штурмовал по льду Финского залива контрреволюционный Кронштадт. Автор «Чапаева» Фурманов действительно служил комиссаром у легендарного комдива, Аркадий Гайдар в шестнадцать командовал революционным полком, а Всеволод Вишневский был пулеметчиком Первой Конной. Сила образа Павла Корчагина — в правде. Конечно, Островский при написании своего романа «Как за­калялась сталь» менял местами факты, сдвигал во времени со­бытия. Но в этом беспрерывном потоке действий вымышленного Павки он очень подробно пересказывает свою жизнь, переполненную настоящего риска, реальных опасностей и проявлений истинного мужества. Единственное, в чём он сильно отошёл от натурализма, так это в уменьшении своего реального недуга.

Мы все помним юношескую подпольную деятельность Павла Корчагина, его участие в боях Конармии, комсомольскую работу по восстановлению народного хозяйства, борьбу с бандитизмом, кулачеством и нэпманством. Но я хочу поговорить с вами немного о другом: о Павке, который за свою яростную, но такую короткую жизнь успел четыре раза влюбиться. Это позволяет нам утверждать, что Корчагин у Островского не какой-то там фанатичный «сухарь», способный лишь на исполнение приказов, а вполне и даже очень эмоциональный, остро чувствующий юноша, парень, мужчина. Четыре девушки отметились в сердце, это: Тоня Туманова, Рита Устинович, немного Анна Брохард и его жена Тая Кюцам. Писатель выводит очень разные, практически несравнимые женские характеры, но самое для нас важное, что он показывает принципиальное различие отношений к своим увлечениям самого Павла.

Первая, искренняя и очень долгая любовь — Тоня Туманова. Это девушка не просто высокого образования и культуры, она обладала смелым и независимым характером. Например, не побоялась спрятать в родительском доме Павку, которому грозил расстрел за освобождения матроса Жухрая. Тоня искренне полюбила мужественного романтичного юношу, но ей оказались совершенно чужды его интересы, его мечты о справедливости, о равенстве и братстве. «Меня ты по­любила, а идею не можешь полюбить» — горько называет причину невозможности их счастья Павел, и его любовь постепенно угасает. И действительно, позднее Тоня совершенно враждебно выступает по отношению к коммунистическим преобразованиям в нашей стране.

Второе большое чувство Павла Корчагина — Рита Устинович. Профессиональная революционерка, настоящий комсомольский вожак, казалось бы — они идеальная пара. Разве что-то теперь сможет помешать соединению двух влюблённых? Ведь кроме их взаимных чувств, у них есть общая великая идея. Но тут Павел, неожиданно для читателя, идёт на искусственный разрыв. Почему? А потому что в результате мучительных раздумий он приходит к выводу: если любовь заставляет революционера хоть на минуту забыть о революции, то необходимо вырвать её из своей жизни. Вы слышите: «хотя бы на минуту»! Здесь мы присутствуем при озвучивании писателем Николаем Островским важнейшего нравственного закона всего человечества. Этот закон гласит: общест­венное важнее личного. И второе не может, не имеет права мешать первому. Так за своих товарищей лёг на амбразуру Матросов, за спящую Москву пошёл на таран Талалихин. И сов­сем недавно за нашу великую Родину погибали пограничники на Даманском. Так вот, Павел Корчагин, поймав себя на том, что в период яростной борьбы за дело революции его отвлекают мысли о любимой, сам вырывает её из своего сердца. Это его подвиг, может быть, более трудный, чем участие в атаке, в строительстве узкоколейки, борьбе с кулачеством, потому что внешне он никому не заметен. Это подвиг тайный, он настоящая жертвенность.

Уже позже, когда гражданская война закончилась полной победой Красной Армии, когда стало ясно, что Совет­скую власть империализму теперь никогда не сломить, Павка позволил себе немного личного счастья с Таей Кюцам. Немного, потому что чувствовал, как слабеет от ран и контузий, и, возможно, даже догадывался, что безнадёжно болен. «Много, ещё много борьбы, и надо крепче держать знамя Ленина» — писал он и эту свою физическую слабость воспринимал не иначе, как невозможность приносить столько же, как и раньше, пользы для дела революции. Да, в описании Островского Тая значительно проигрывает в сравнении с Тоней и Ритой, она не так ярка, в общем-то не развита, даже не очень красива. Но у неё есть истинно женское качество — быть верной. И вот через эту Таину верность даже тяжело больной Павел продолжил своё служение партии, обретя в Тае преданного товарища и неоценимую помощницу в написании книги. И одновременно этим он наполнил жизнь простой девушки высшим смыслом, смыслом воплощения идей коммунистического будущего всего человечества.

Ребята, дорогие, вы вступаете в возраст, когда каждого из вас обязательно коснётся это прекрасное чувство — любовь. И вы обязательно испытаете, насколько сильно оно ­может заполнить собой всё, так, что иной раз кажется, что ничего и никого в мире, кроме вашего избранника или избранницы, не существует, что остальное всё — друзья, родители и даже Родина — второстепенно. Но я хочу, чтобы вы поверили вот этому трудному, мучительному, но единственно истинному опыту Островского-Корчагина: личные отношения между людьми рано или поздно кончаются ничем, если они не устремлены к единому великому и вечному идеалу. Почему же это действительно опыт, а не просто прекрасный вымысел? Да потому, что сам автор утверждал: «Я работал исключительно с желанием дать нашей молодёжи воспоминания, написанные в форме книги, которую я даже не называю ни повестью, ни романом, а просто „Как закалялась сталь“». Так что данную книгу можно безошибочно называть автобиографией поколения молодёжи двадцатых годов.

Вам повезло: вы родились и выросли в первой в мире Советской стране. Вам нет необходимости, как при капитализме, выбирать между совестью и наживой. Ибо ваши деды и отцы построили и отстояли для вас самую великую, прекрасную и передовую в мире державу — Советский Союз, и вам нужно лишь подхватить эстафету прежних поколений, эстафету, которую начинали Островский и Гайдар, Фадеев и Серафимович. От той киевской узкоколейки протянулся знаменитый Турксиб, а теперь продолжается БАМ. Сколько же прекрасных имён и названий за уже почти шестьдесят лет связаны этим единым порывом! Впишите же и вы свои имена и поступки в их череду. Это великая цель, ради которой от каждого, наверное, потребуются большие и малые, публичные и тайные жертвы.

Вы только-только начинаете жизнь. У вас всё впереди, в том числе и любовь, и семья, и… радости и потери. Но чтобы с вами ни случилось, какую бы трудность вы ни встретили, стремитесь брать пример с Павла Корчагина и помнить его завет: «Мы — партия действия. Если приняли решение, то все должны приводить его в жизнь. Иначе быть не может. Иначе мы перестанем быть непоколебимой силой».


— Вик, ты чего так застыла? — Появившаяся со спины Лена даже немного напугала. Нет, конечно же, не внешним видом: глаза и губы подкрашены, кончики распущенных по плечам волос подвиты. Кофточка-лапша с короткими рукавами, мини-юбка, за которую в школе бы немедленно вызвали в учительскую. Ох, и достанется ей от комаров, когда мазь перестанет действовать. Вика-то предусмотрительно брюки надела.

Они пошли под руку — у парней завтра сочинение, и наверняка Галина Григорьевна так же допоздна к нему готовилась. А ещё Ольга продолжала упорно избегать Вику, как бы Лена ни пыталась их соединить. Потемневшее, уже не слепившее солнце красно цеплялось за сиреневые верхушки берёз, а над самой дорогой парами проносились стрижи. Неужели завтра будет дождь? С одной стороны, вроде как хорошо — огороды не поливать, а с другой — хотелось бы ещё чуток понежиться, не так уж и часто май радовал сухостью. Возле клуба толпились знакомые школьники — только что кончились «Джентльмены удачи», настроение расслабленное, и расходиться народ не спешил. Пришлось постоять, перекидываясь ничего не значащими фразами и разгоняя ладонями суховатый дымок «Родопи». Нет, они в кино лучше после­завт­ра сходят, когда будут «Сто дней после детства» крутить. Кто-то говорил, что фильм стоящий, хоть вроде и для детей.

Когда деревянный тротуар, постепенно возносясь на столбах-опорах, стал расходиться с дорогой, сразу спрямляясь к дебаркадеру, их догнал Лёшка. Он с разгона ударил по тормозам, привалив велик так, что заднее колесо с шипом занесло вперёд по гравию. Довольный своим красивым выкрутасом, он счастливо улыбался, не выпуская из зубов сигарету.

— Привет! «Ульянову» встречаете?

— Привет. А ты чего, курить, что ли начал?

— А что?


— Да дурак. Брал бы пример с брата, спортом б занимался.— Ленка потянула Вику.— И книжки бы читал.

— Так я и так читаю. На днях районную библиотеку добил, всю, одни журналы остались и Ленин с Марксом.

— Врёшь!

— Не вру. Я — лучший читатель библиотеки. Так и написано.

— Проверю.

— Хоть завтра!

Лёшка кричал им уже вдогонку, так как проезжая дорога выгибалась влево на крюк мимо заросшей осокой лужи-озерца, над которым и возвышались мостки тротуара.

— И чего он за тобой всё время следит? — Лена подправила волосы, и, оглянувшись, перекрутила юбку.— Олег, что ли такой ревнивый?

— Я сама его об этом спрашивала.

— И?


— Возмущается. Мол, не понимает, о чём я.

— Слушай! — Лена даже приостановилась.— Слушай! А мо­жет, и он в тебя тоже втюрился? Младшие же часто старшим подражают.

— Ну тебя!

— А чего? Треугольник — дело известное. Только ты, это, лучше сразу его отшей. Скажи чего-нибудь пообидней. Олег-то горячий, если на эту тему призадумается — дров наломает.

— Лена, заканчивай!

— Да всё, всё! Мне же только Лёшку жалко. Он хоть и мо­лодой, дурачок ещё, но тоже человек. Будет. И симпатичный.


Странно, небо вверху было ещё совсем светлым, только по востоку над тем берегом тяжёло залегли сиреневые, с лилово-синим подбрюшьем, дождевые облака, а тут, у воды, давно уже хозяйничал сумрак. Мутно-свинцовая Обь размеренно тяжко плюхала под железный скос под носом дебаркадера, мятущимися зигзагами отыгрывала нависший над ней, пока не набравший яркости фонарь. Река наслаждалась тёплым парным безветрием и, отходя ко сну, то там, то здесь выстреливала над гладкой своей поверхностью гоняемой окунями и щучками рыбьей мелочью. Справа на верхнем извороте, откуда ждали теплохода, далеко и остро чернела по серебру лёгкой ряби обнажившаяся песчаная коса, отмеченная слабо мигающим в неплотной полумгле белым бакеном. Ближе сюда, в мелком заиленном заливе томились накопленные за май плотные плоты сосняка, ожидавшие отправки в Могочинский лесозавод и дальше, в порты аж Тюменской области. Из берегового тополятника на свет бесшумно налетала крохотная ушастая сплюшка, хаотично кружила, отлавливая вокруг фонаря жирных ночных бабочек, и так же беззвучно исчезала.

Вика, облокотясь на железные перила, стояла одна — Оля отошла поболтать с Наташкой Штумпф и Наташкой Амирхановой. Ну конечно же, целых три дня не виделись, новостей накопилось… Впрочем, чего это она? У кого какое настроение. Да и то, что Вика стояла одна, это громко сказано. Прямо за её спиной деловито сматывали свои сильно пахнущие свежей рыбой донки пятиклассники из «береговых». Почему пацаны здесь всегда такие чумазые? У самой реки-то? Слева же по борту, дальше за шепчущимися девчонками, толк­лись незнакомые взрослые парни и девушки, наперебой что-то рассказывая и то и дело громко хохоча, а внутри их компании кто-то под шумок настраивал гитару. Справа, в темноте около рубки, где днём продавали билеты, на крашенной белым скамейке замерла, плотно прижавшись друг к другу, неразличимая пара влюблённых. Всего на дебаркадере ­собралось человек тридцать, а ещё молодёжь и подростки подходили по мосткам, гонялись на великах по краю воды, светили чинариками внизу на перевёрнутом ржавом баркасе.

И всё равно Вика была одна. Так она теперь себя чувст­вовала без Олега.

Вначале из-за поворота пробивался узкий луч мощного прожектора. Белесый от наполненности речными испарениями, он прошаривал противоположный берег, отмечая навигационные знаки, а затем, обежав всю ширь уснувшей уже Оби, упирался в пристань. В это время его догоняла музыка. И вы­плывало светящееся облачко. Далёкий белый теплоход всё отчётливей переливался правильными рядами мелких желтоватых огоньков кают и палубных подсветок, но под ним узко отражалось только это искристое облачко. По самой поверхности лёгкая волна доносила приглушённый шум двигателей, а в воздухе сгущалась, сладко тревожа, приближавшаяся мелодия вальса. Красивый мягкий тенор пел по-иностранному, раскатисто изливаясь припевом: «Май, май-май, Дилайла… Вай, вай-вай, Дилайла» — это там, на открытой верхней палубе, танцевали невидимые пока, но, несомненно, прекрасные и счастливые пассажиры. Ближе. Ближе… Шипение машинного отделения утихало, теплоход, замедляя ход, проплывал немного ниже по течению, величаво разворачиваясь, чтобы пришвартоваться правым бортом, а за ним тонкими линиями двоился, догоняя и перехлёстываясь, волновой след.

Басовый короткий гудок, и от нависающих ослепительных световых гирлянд на сразу таком низеньком и простеньком дебаркадере все затаённо переставали дышать. Вода, зажатая сближающимися бортами, протестующее вскипала, шипя и пенясь, пока едва-едва ощутимый толчок вдоль развешанных старых тракторных шин не подтверждался мегафонной командой принять швартовые. Матросы и служащие с напускной важностью суетились около креплений спускаемого трапа. Несколько бледно-усталых человек, придерживаясь за хлипкие перила, в очередь стаскивали многочисленные казённые тюки и личные чемоданы. Встречно нетерпеливо топтались откомандированные ещё дальше на север нефтяники и ЛЭПовцы. Последним поднялся пожилого вида лейтенант милиции.

Трап пережимом песочных часов отмерял пределы соединения несоединимого. А вдоль всей границы на десять минут состыковавшихся миров расширенные взаимным любопытством зрачки искали, искали, искали друг друга… И Вика ­нашла…

Навстречу из световой глубины всплыл образ девушки непередаваемой красоты. Длинноволосая, в свободном белом платье, она стояла «там» с полуприкрытыми глазами и чуть улыбалась уголками плотно сомкнутых губ. Контровой жёлтый свет отражённо колыхался в зеленовато-русых локонах. Красный, с блеском, плетёный поясок мелкими складками обжимал тонкий белёный лён высоко под грудью… Вдруг она широко открыла светло-ледяные глаза и медленно-медленно приложила палец к бледным губам.

Спи, душа, и сон смотри.
Ночь, как чёрная наседка,
Звезды склёвывает с ветки
Синих кружевных гардин.


Где-то дремлют корабли,
Разметавшись, спят дороги.
Бродит день в своей тревоге
На другом краю Земли.


Тишина, лишь скрип дверей.
Спи. В подушку не реви.
От любви до нелюбви –
Век как час. Усни скорей.


Будет утро, будет дело.
От одной слезы твоей
Мир не злей и не добрей –
Спи до утра смело-смело.

1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   18

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Словарь «сибиризмов»