страница16/18
Дата14.01.2018
Размер4.79 Mb.

Словарь «сибиризмов»


1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   18

И ещё, грустно сидящая на рисунке Кибрика Неле очень походила на Вику.

Неле, которая, как и её мать Катлин, умела колдовать и показывать невидимое.
Нет, он нисколько не обижался, просто… Ну, как только Олег уедет в город, всё и в его жизни тоже переменится. Тьфу ты! Получается, что своим взрослением Олег опять его судьбу меняет. Может быть, в последний раз, но меняет. Из-за него и Лёшка со своим детством попрощаться должен.

Ну, он младший. Навсегда что ли? Они же рано или позд­но отучатся, пойдут работать, тогда это совершенно без разницы будет. Может, ему придётся даже чаще брату помогать, если денег больше получать станет. У взрослых-то не главное, кто сколько раз подтягивается. Пусть младший, пусть… Раньше Лёха как-то не задумывался на эту тему, жил-был и даже радовался, что вот есть Олег, который своим старшинством решал некоторые его проблемы. Хотя Лёшкины и Олеговы проблемы не всегда так просто было различать. Разве что, если куда-то залетал Олег, то залетал за собственный заводной характер, а вот тихоне Лёшке почти всегда перепадало за просто так. А иной раз и откровенно из-за братовых инициатив.

Ему исполнилось девять, а Олегу одиннадцать, когда они очередными летними каникулами гостевали у дедов. Счастливая бабка внучков баловала — с утра, до жары, часа три на огороде пополют, потом воды натаскают, в стайке почистят и до темноты свободны. За неделю с местными мальчишками братья облазили всю подболоченную таёжку вдоль неспешно петлявшего Татоша, зоря дроздиные и сорочьи гнёзда, пару незабываемых ночей провели у искристых костров на луговых лошадиных выпасах, раскопали невыносимо вонявшую лисью нору, вытащив четырёх, недавно прозревших тупорылых щенков, родители которых кормились наглыми налётами на местный птичник. Но на этом развлечения кончились, если не считать прорванного клеёнчатого экрана над вызывающе новым бильярдным столом в крохотном клубе, где вечерами крутили почти бесцветных, рябо исшарканных «Неуловимых мстителей», «Трембиту» или «Фанфана-тюльпана».

Расслабляющим солнечным полднем, когда делать было аб­солютно нечего, они сидели на скамейке в узкой тени у самых ворот дедова дома и, царапая дёсны, щёлкали пересушен­ные прошлогодние орехи. Счастливые куры купались в горячей рассыпчатой пыли, а сомлевший на солнцепёке телок завистливо вздыхал на короткой, не пускающей в тень привязи.

Мимо братьев, тоненько, как евнухи из «Багдадского вора», подвизгивая и покряхтывая, гуськом протрусили три здоровенных лопоухих кабана. Олег задумчиво посмотрел им вслед и вдруг встрепенулся, отряхивая с колен скорлупу:

— Прокатимся?

— А кто хозяева? Не нарвёмся?

— Так нет же никого, все в поле.

Они встали и потихоньку стали нагонять свиней, присматриваясь и примеряясь. Те может, что и почувствовали, но только вопросительно покосили соловыми глазками, ни скорости, ни направления не меняя. Тогда Олег, поравнявшись со средним каплуном, стал осторожно, боком, как бы невзначай сближаться, поджимая его к забору. Тот терпел. Зато задний хряк, предназначенный для Лёшки, насторожился и предупреждающе захрюкал.

— Даё-ошь!! — Олег в один прыжок оказался на свиной спине, изо всех сил ухватившись за хряковы уши. Отчаянно визжа, осёдланный боров с места аллюром в три креста рванул вдоль штакетных и дощатых заборов, калиток и поднавесных ворот, мимо бесколёсных телег, промеж недоколотых дров и полуразобранных «Беларусей». Лёха, так же вплотную приблизившийся к «своему», прыгнул почти одновременно с братом, но — это проклятое почти! Заподозревавший подвох, хряк метнулся в сторону, и Лёшка, только скользнув ­ладонями и правой щекой по сальной, шершаво-волосатой спине, коленями и животом больно плюхнулся в пыль. Но, соскальзывая, он зачем-то крепко вцепился в свинячий хвост. Раздался хруст надорванного хряща, и через паузу полной тишины в белесое небо вознёсся дикий вопль. Только ор испустил не умчавшийся вдаль боров, а его хозяйка — прямо напротив ворот которой всё и произошло. Старая, несмотря на жару одетая в крытый плюшем ватный шушун, белоглазая толстуха, выдав невоспроизводимую ни на каком, кроме русского языка, трель, махнула кулаком и вдруг тихим, медово ласковым голосочком просюсюкала: «Миленький, постой туточки, погоди, голубчик». И отступила задом в свою калитку. Вот тут Лёхе стало по-настоящему страшно. С низкого старта он рванул догонять ускакавшего за сотню метров брата. А его самого догоняла спущенная с цепи собака. Хорошо, что не очень здоровая.

А ещё как-то они семьёй собирали смородину на Былинском острове. Остров-то немаленький, километра четыре-пять в ту и другую стороны, сплошь заросший молодым сос­няком, раздутыми осокорями и гибкими береговыми тальниками, с редкими, но просторными полянами, на которых оплетённые льнянкой купена и шалфей вымахивали выше пояса — просто идеальное место для лосёвых отёлов: медведи сюда никогда не забирались. Но главное, от Подгорного до самого Томска славился Былинский своими неисчерпаемыми сборами дикой смородины и груздей. Наверное, оттого, что в половодье его ненадолго и неглубоко заливало, удобряя торфом и илом,— сколько бы сотен лодок сюда в начале августа ни причаливало, а в день по паре вёдер мелко-чёрной, с бурыми хвостиками и пупками, густосочной, запашистой и вяжущей настоящей лесной ягоды на человека уж всегда всем доставалось. А потом, в сентябре, развернувшись редкими цепочками, тщательно шевеля посохами каждый бугорок пожухлой травы и мшаника, остров на десятки раз прошаривали ссутуленные грибники. Первый раз на рассвете, а второй — ближе к вечеру. И утром, и вечером молоденькие, крепкие, светло-серые, ещё чуть волосатые груздочки один к одному рядами укладывались в корзины и заплечные короба. В каждой семье на зиму литров по двадцать-сорок в обязательном порядке засаливали. А как хорошо те грузди елись с хлебом. Просто с хлебом. И… ладно, не об этом.

Лёхе тогда уже двенадцать стукнуло, но он продолжал свято верить в правду искусства.

Как только днище врезалось в заваленный ветками, дресвой, угольным крошевом и прочим речным мусором мягкий глинистый берег, он по-десантному спрыгнул с носа и вытащил за собой штырь со скрутившимся сталистым тросиком. Заякорив лодку, успел сбегать в кусты, пока Олег с батей замыкали мотор и багажник, а счастливо не замолкавшая мама, выставив вёдра, подвязывала к ним и подгоняла по длине верёвочки, чтобы было удобно носить на груди, освободив обе руки для сбора ягоды. Южный ветер порывами гнал по-над рекой рябую влажную облачность, но дождя не предвиделось. Более того, почему-то верилось, что, наоборот, вот-вот развеется и к обеду ещё прижарит как следует.

Согласно маминому плану, батя отправлялся направо до заросшего ивами култука, вдоль которого в материк уходила гривка со сплошными кустами смородины. Так как от краю всё могло быть уже выбрано, бате предписывалось сразу шагать вглубь, там-то ягоды наверняка рясно. Они же втроём закосили влево, веером прочёсывая разряженную тополёво-осиновую забоку с плотными сростками смородиновых полянок. Лешка шёл посередине, больше всматриваясь и вслушиваясь в августовскую жизнь размеренно шелестящего раскачивающимися вершинами леса, чем сощипывая в ведро мелкие буро-чёрные бусины. Да и явно здесь уже прошли не одни сборщики — чтобы сорвать пару-тройку кисточек, нужно было втискиваться в самую гущу жёстко пружинящих, пачкающих энцефалитку веток. Мама, найдя необобранный участок, звала их, но братьям хотелось безнадзорности, они отнекивались и заглублялись прочь от её призывов. На каждый ветряной напор высоченные тополя отвечали согласным хором, словно рыбьими боками серебрясь изнанкой трепещущих листьев, а понизу зеленоватые стволики осинок в тон им оранжево лепетали про скорую уже осень. Под деревьями было густо навалено преющего валежника, на который нельзя наступать — под предательски целой коркой пузы­рилась изъеденная усачами труха. Отцветшее мелкотравье проредело и посерело, то там, то сям промеж дозревающих яснотки и кандыка дерзко краснели молоденькие острые мухоморы, и только вымахавшие под два метра стояки таволги продолжали добеливать метёлками соцветий.

Облака поднимались и светлели, в их всё чаще появляющихся прорывах пронзительно синело обветренное небо. В ка­кой-то момент оттуда почти отвесно ударили солнечные лучи, и в распахнутом светом пространстве Лёшка прямо перед собой увидел выпуклый остров плотно сросшихся кустов, сквозь растопыренные трилистники сладко сиявших полновесными гроздями. Вот это да! Он через путаницу жил высохшего хмеля ломанулся к смородине, приподнимая ведро над головой. А ведь следовало бы подумать, что, если листья смородины не обсосала тля, и ягоды не ободрали люди, это явно неспроста. Крупные, вызревшие до выступающей сиропной испарины кисточки в одну минуту почти закрыли дно, когда Лёшка краем глаза отметил нескольких замелькавших вокруг головы здоровенных ос.

Первый удар прижёг левое запястье, словно током дёрнуло. Второй укус пришёлся в шею. «Ой, блин, ой!» — он бросился наутёк, размахивая над собой руками, а ярко-жёлтые хранители самых сладких и красивых ягод неотступно гнали на­хального вора, выискивая незащищённые брезентовой курт­кой места для наказания.

Почему Лёшка в двенадцать лет продолжал верить в правду искусства?

Согласно неоднократно виденному в разных мультфильмах, он в несколько секунд достиг старого тополя и, обежав мощный неохватистый ствол, резко отпрыгнул. Однако осы вместо того, чтобы продолжать летать вокруг дерева, пытаясь догнать потерянного из виду беглеца, неправильно сразу метнулись за ним, и первая же жиганула в верхнюю губу. Пронзительно визжа, Лёха метался, сламывая кусты и зашибаясь о деревья, пока на крик не выбежал Олег. Брат толчком сбил его на землю и собой накрыл нестерпимо пылающие голову и руки. Не находя жертву, осы сделали несколько нерв­ных облётов и исчезли.


Ссорились они периодически, иной раз и по-крупному. И пе­репадало Лёшке, да, бывали и поджопники, и подзатыльники. Но только один раз Олег действительно по-настоящему ударил его кулаком по лицу. Это когда узнал про утопленную берданку. Потом они целый день месили лёдяной ил — где по пояс, а в иных местах и под горло. Бесполезно. Взбаламученное топкое дно чвора, в котором, как назло, сплошь пузырились холоднючие роднички, выдало несколько коряг и даже пожелтевший коровий мосол, а вот заброшенную Лёшкой безмагазинную гладкостволку времён русско-турецкой войны они так и не нашли. В округлых листьях калужницы, уже вознёсшей свои жёлтые цветки, на самой ­границе с водой мёртво топорщилось маховое перо из крыла лебедя.

Да о чём он? О том, что вчера вечером Олег, задумчиво раздеваясь, вдруг встал, шагнул к Лёшкиной кровати и, сдвинув книгу, зло заглянул в глаза:

— Ты в пятницу что в школе делал?

— Ничего. Я вообще в неё не заходил.

— Не гони, тебя литераторша Галина Григорьевна ­видела.

— Да не был я в школе! Ну, через двор разве что прошёл. Срезал.

— Точно?

— Зуб даю!

Олег вернулся на свою половину, опять как-то задумчиво медленно стянул трико до пола и присел на скрипнувшую сеткой койку.

— Не был, так не был.

Теперь уже Лёхе стало не до чтива:

— А чего ты спрашиваешь? Случилось что?

Олег забросил трико на стул и, не укрываясь, молча отвернулся к стене. Опыт совместного проживания подсказывал, что доставать его из такого положения — дело гиблое. Лёшка быстро перекрутил в памяти пятницу, но ничего за со­бой такого вот особенного не припомнил. День как день, при­чём тут литераторша? Он ещё раз покосился на спину брата и поправил настольную лампу так, чтобы свет падал только на страницы.

«Уленшпигель смотрел на Неле, и улыбка любви озарила великую его печаль.

А Неле, не долго думая, обвила ему шею руками. Она тоже как будто сошла с ума — плакала, смеялась и, залившись румянцем несказанного счастья, всё лепетала:

— Тиль! Тиль!

Уленшпигель, в восторге, не сводил с неё глаз. Потом она разжала руки, отступила на шаг, вперила в Уленшпигеля радостный взор и вновь обвила ему шею руками».

Лёшка раза три пытался перерисовать Неле из книги, пока не убедился, что ничего у него не получится. А ведь по «рис-нию» с первого класса только пятёрки, и стенгазета всю жизнь на нём. И за победу на конкурсе «Подвиг наших отцов», где он в красках изобразил подбитую «сорокапятку», на которую наезжал «тигр», а забинтованный солдат замахивался на фашистов гранатой — растроганный Пузырёк торжест­венно перед линейкой вручил ему толстенную книгу. Вон она: Ганс Фаллада «Каждый умирает в одиночку». С числом и подписью. Так что, рисовать он умел.

А тут раз за разом выходил полнейший затыр. Сидящая Неле, которая так походила на Вику, просто никак не по-лу-ча-лась.

С утра Олег опять куда-то тихо слинял, и Лёшке достались и обе столитровые бочки воды на поливку огорода, и чуть ли не ежечасное кормление безнадёжно голодных цыплят замешанной с запаренным комбикормом сечёной крапивой. И навоз за стайкой.

А потом в дом зашёл участковый.

Среднего роста, но очень широкоплечий лейтенант Роман Маллер был старшим братом Олегова одноклассника Сашки. Он после службы на Тихоокеанском флоте отучился в новосибирской школе милиции, и теперь являлся главным поверенным во многих местных семейных разборках. То есть от его упреждающих профилактических действий зависело, на сколько процентов снизятся или же повысятся бытовая преступность и мелкое хулиганство в райцентре. А так как за это повышение или понижение перед областью отвечал его отец — начрайотделения майор Маллер, то, по возможности, виновники переулочных беспорядков и домашние дебоширы отделывались ушибами скул и рёбер и публичными раскаяньями перед пострадавшими. Романа, конечно же, особо не любили, но уважали.

— Здорово живёшь! Один, что ли, дома? — Участковый, со света слепо осматриваясь, прошёл к кухонному столу, сел, широко расставив колени, за блестящий лаком козырёк аккуратно снял и положил на край клеёнки красиво заломленную фуражку. Как у Штирлица, наверное, проволоку в околышек вставлял.

— Здрасте. Один.

— Родители как? Не болеют?

— Нет, работают. Ну, у бати радикулит бывает. А так всё нормально.

— Значит, говоришь «нормально»? Это хорошо. Только что-то не особо верится.

Лёшка сразу же вспомнил вчерашние расспросы брата, его странное поведение и от нехорошего предчувствия стал краснеть. И ладони взмокли.

— А чего? Случилось разве?

— Это ты у меня спрашиваешь? — Роман высоко поднял белесые брови, мелко наморща лоб.

— Н-нет. То есть да!

— Молодец ты, однако, Алексей Торопов! С ходу инициативу перехватить решил, мол, лучшая защита — нападение. Молодец. Но только зря всё это, бесполезно. Лучше уж сегодня вопросы буду задавать я. А ты станешь отвечать. Честно и подробно. Понял?

Лёшка, наверное, уже фиолетовым стал, аж в ушах застучало. Но собравшись с силами, сел прямо напротив участкового. Через стол.

— А чего я сделал?

— Вот сам и расскажи.

— О чём?


— А, и не знаешь?

Неужели это может доставлять удовольствие? Такая иг­ра в кошки-мышки взрослого с ничего не понимающим подростком.

— Торопов, если я возьму ордер на обыск и проведу задержание по форме, тебе ж от тюрьмы не отвертеться. Шестнадцать есть?

— Пятнадцать.

— Ладно, раз малолетка, то получишь год-два условно. Да ведь всё равно жизнь будет загублена. И из комсомола выпрут, и никуда учиться не возьмут. А вдруг за это время с кем подерёшься? Тогда всё по полной впаяют, как рецидивисту. И покатит кутерьма: тюрьма-воля-да-тюрьма. Чего молчишь? Зря время не тяни, тебе раздумывать-то особо нечего — спеши, пока я добрый, выкладывай!

— Да о чём?!

— Не «о чём», а «что». Кошелёк давай.

В этот момент убеждённому собственным красноречием участковому показалось, что допрашиваемый в ответ излишне наигранно, чересчур театрально изобразил на своём лице оскорблённую невинность. Он решительно встал, резко шагнул к поднимавшемуся навстречу Лёшке. Но не бить же пацана! А вот привздёрнуть за грудки и встрянуть нужно.

— Отдай по-хорошему.

— Какой кошелёк? Чей?

— Ты, сучок берёзовый, не заводи меня, а то на части ­порву!

Лейтенант отбросил Лёшку назад, на стул, и отшагнул, успокаивая дыхание. В момент налившимися страшной белизной глазами жадно отследил, как тот, цепляясь за край стола, всё-таки удержался, вернул равновесие.

— Значит задержание и обыск?

— Да не понимаю я, о чем говорить!

— Ах, не понимаешь? Ладно, доигрался. Вставай, бери ключ и запирай дом. А непонимание в отделении продолжишь.

— Никуда он не пойдёт.— Как они, сидя у окна, просмотрели вошедшую во двор Лёшкину мать, просто непонятно. Но теперь она плотно вросла в проём, спиной подперев свеже выкрашенную тёмно-синей эмалью дверь:

— Давай, Ромка, кончай придуряться, говори: чего он наделал.

— Здравствуйте, Любовь Филипповна. Вот, веду предварительное дознание по полученному заявлению.

— Я же сказала: кончай. Дело говори.

— Дело печальное. Сами должны были догадаться, что дружба с «химиками» до добра не доведёт.

— Ну, чего ты финтишь?

— Любовь Филипповна, ваш сын обвиняется в краже кошелька.

Лёха увидел, как у матери обмякает лицо, округляя глаза и рот, закричал, ударив кулаками по столешнице:

— Мама!! Врёт он, врёт! Не знаю я ни про какой кошелёк!

И, сам того не ожидая, разрыдался.

— Сынок, а я и не поверю. Никогда не поверю.

— А… он… пугать начал… тюрьмой… и за грудки схватил…

Быстрый шорох, и мама, квохтушей над цыплёнком, склонилась над Лёшкой, прижимая трясущиеся плечи:

— Тихо, тихо, сынок. Значит — пугал?

На всякий случай Роман уже стоял навытяжку, пальцем аккуратно устанавливая кокарду.

— Ах, ты гад! Да как ты посмел пытать ребёнка? Мальчик после молнии и так не в себе, а этот фашист припёрся с доносом. Чего губы съел? Напугать меня хочешь? Меня? Так я в своём доме. А вот ты поди вон, ныне не ежовские времена, палач драный! Успокойся, успокойся, Лёшенька, ляг, сыночек, попей и ляг. Мало-то я ему в детстве уши обрывала. Ты помнишь про уши, Ромка? Когда ты наши огурцы воровал? Что «тёть Люб»? Катись отсюда по-скорому, пока поленом поперёк шеи не огрела! Пошёл вон!
На вечерней кухне семейный совет напряжённо заслушивал доклад Олега, задавая короткие вопросы-уточнения. Бездельничал только Лёшка, зажавшись в щёлку между умывальником и холодильником, где, насупившись, из последних сил терпел обещание не грызть ногти. Мама грозно намотала на мокрую голову красное полотенце и, сотрясаясь всем телом, излишне мелко рубила посреди стола на винегрет варёные свёклу, морковь и картошку, батя, как всегда вечером уже клюкнутый, строгал в открытую топку топорище, а Олег, чистивший в тот же винегрет лук, рассказывал:

Сашка Маллер, как услыхал за ужином братов и отцов разговор, так сразу рванул меня искать. Но чего делать, мы сразу не сообразили — да и поздно уже было, все пацаны спать разошлись. Сёгодня с ранья опросили нескольких, ну, тех, кто в школе мог вчера быть на практике или так болтаться: никто ничего толком не помнит. К тому же они все или в тракторном гараже толклись, или в саду тяпали. Получается, что литераторша одна Лёшку и видела. Как он из калитки выскочил. И всё. Сашка же от Романа слышал, что она, Галина Григорьевна, вышла из класса в полдвенадцатого, а спо­хватилась и вернулась в четверть второго.

— А где она почти два часа болталась? Может, там и посеяла свой кошель? — Батя, видимо, решил быть умнее милиционера.

— В поликлинику она ходила. Давление мерила. Да только она сумку-то в школе оставляла. Проверено уже: с пустыми руками была.

— Всё одно, пусть там тоже ищут. Мой им совет.

— Ладно, как-нибудь без советчиков разберутся. А в классе была только Лазарева, ну, Вика из девятого «а», помогала старые обложки клеить. Она-то и вышла в магазин за булочками, не заперев дверь. Магазин открылся с часу, значит, кошелёк свистнули в эти самые пятнадцать минут. Тётя Нина дежурила около главного входа, так что вор мог войти только через двор, сзади.

— А ты, Лёш, сам никого не видел?

— Сто раз же объяснял: бежал я! Пулей через двор, и даже литераторши никакой не заметил.

— Да я ж так. Уточняю к делу.— Батя наконец-то порезался. В сердцах бросив нож и заготовку, трудно встал и, стянув с бечёвки сушившуюся марлю для процеживания молока, начал неумело бинтовать левый указательный палец.

— Вся фигня в том, что какой-то козёл позвонил в учительскую и заявил, что видел, как пропавший кошелёк украл конкретно Лёшка. И что, мол, он боится назвать своё имя из-за того, что тогда мы, то есть я и Лёшка, его изобьём. Представляете? Да я бы этого гадёныша не просто бы, а… Короче, Сашка меня уверял: раз прямых свидетелей нет, а анонимка не считова, то, если Лёшка не признается, никто ничего и не докажет.

— Забыл поинтересоваться, денег-то много пропало?

— Сто пятьдесят.

— Ух, кто-то погуляет. Вот тут всё и откроется. Без кипежу такие дела не обходятся.— Кажется, батя мог оказаться правым.

— А я считаю, что это та самая Лазарева украла! — Ма­ма ссыпала в миску слоистую овощную горку с разделочной доски и стала перемешивать.— Она. Почему об этом ни­кто не думает?

— Ты, мам, чего?! — Через секундное замешательство — не то небо треснуло, не то пол просел — к ней разом потянулись Олег и Лёшка.

— А того! Украла и какого-то дружка науськала, чтобы позвонить. Вот теперь у милиции и есть кого пытать.

— Ты, мам, совсем того. О чём несёшь-то?

— Правильно, Любань! У той теперь железное алиби.— Батя, затянув зубами узелок, со всех сторон любовался своим санитарным искусством.

— А я сразу на это подумала. Только зря она на нашего Лёшку свалить решила. Лучше бы молчала. А теперь ей это дорого обойдётся. Ох, дорого. Я вот сейчас же пойду и выведу эту Лазареву на чистую воду!

— Ты чего, мам? — Лёшка окончательно выбрался из ­укрытия.— Да ты хоть знаешь, какая она?

— У Вики же отец офицер! — Олег тоже встал.

— Эк, напугал! Да я и с этой Викой, и с её отцом зараз разделаюсь. Они у меня надолго свою подлость запомнят. Да я их сейчас так припозорю, так припозорю! Мало не ­покажется.

— И правильно, Любань, поди, выдай им, как умеешь!

Мама свернула с волос полотенце, отёрла им руки. Поправив невысохшие ещё волосы, пошарила возле умывального зеркальца помаду.

— Мама, не смей! — Олег закинул крючок в кольцо и за­слонил спиной дверь.

— Ещё как посмею. Отойди, Олег, отойди по-хорошему. Ну!

— Мам, постой.

— Лёшенька, а ты, сынок, не бойся, я тебя в обиду никому не дам.

— Нет, мам, не то. Это… я взял.
Лёшка перестал бежать уже за огородами. Мягкая пылевая дорога, обогнув жердёвую изгородь, широким виражом спускалась в лог, чтобы напрямки, через пару-тройку километров березняка вывести к совхозной птицеферме. Но в лес ему не хотелось. И не потому, что солнце уже полчаса как село и загустевшие зелёно-сиреневые сумерки наполнили влагой кочкастую логатину, а он был в домашних тапочках, а потому… потому, что идти ему по этой дроге некуда. Зачем ему птичники? С их блевотным запахом аммиака. Лёшка присел на вывернутую нижнюю жердь и завздыхал. Удостоверившись в тишине и безопасности, совсем рядом возобновила свою песенку зарничка. Над головой пискляво ныла эскадрилья мелких трусливых комариков, нерешительно приближаясь в неодолимой жажде крови, а он только вздыхал.

И что теперь? Хорошо было во времена Уленшпигеля или графа Монте-Кристо. Тогда каждый сам творил свою судьбу. Без всякого обязательного среднего образования, без комиссии по делам несовершеннолетних, даже без паспорта. Захотел — живи так, захотел — иначе. А тут всё равно возвращаться придётся. Все это понимают и особо за него не беспокоятся. «Человек — кузнец своего счастья!» — ну-ну, держи карман. А вот взять бы сейчас лодку и поплыть, поплыть куда подальше. От всех их нравоучений, поучений и поручений. Опять же, ведь не в Ледовитый же океан! Блин! Ну почему все нормальные реки на юг текут, а сибирские на север?

Прихлопнув куснувшего в плечо комара, Лёшка встал и по тропке пошёл вдоль изгороди. Разросшиеся лопухи оттопыренными листьями поглаживали трико и тапочки, за полулысой метёлкой старой ветлы нежно улыбался тончайший новорожденный месяц, с остывающих огородов пахло цветущими подсолнухами и укропом, а на душе было погано-погано. И куда крестьянину податься? Вот так бы сейчас раздались дробные перестуки конских копыт, и его стремительно б нагнали три тёмных всадника, а четвёртый бы конь для него. Чтоб на пустом седле лежали ботфорты, шпага, расшитый плащ и шляпа с длинными перьями. Лёшка б в секунду оделся и, как равный, в полный галоп поскакал бы с ними вдогон догорающей бледно-розовой полоски.

Мимо её окон.


Село всё же заснуло. Из облепившей землю мягкой тишины возносилось лишь редкое перебрёхивание собак, да где-то уж совсем у реки дозванивало слабое стрекотание мотоцикла. Он чуток приоткрыл калитку, бочком, чтобы не заскрипеть пружиной, заскользнул во двор. В сенях свет — для него оставили. А вот фига вам! Лёшка прокрался по настильным доскам к стайке, поискал на верхнем венце припрятанную сигарету. Из будки, звякнув скользкой цепочкой, выбралась Тайга. Недоумённо покачала скруткой хвоста и, сладко зевнув, сильно потянулась сначала передними лапами, потом задними. Ещё раз сонно вильнув, забралась обратно. Спи, собака, спи! Обойдя стайку, прикурил, навалился на выгородку загона. Чёрно-пёстрая Марта продолжала безразлично пережёвывать, а вот нынешний телок Борька, впрочем, один к одному с прошлогодним Мишкой, даже звёздочка на лбу такая же, любопытно повернулся и, поджав ноги, сделал вид, что сейчас встанет.

— Лежи. Лежи, ничего у меня нет.

Бычок, на всякий случай понюхав сморщенным носом бесполезный табачный дымок, согласно расслабился. Повернувшись задами к ветру, корова с телёнком расположились на бугре, в дальней части вытоптанного и унавоженного загона, а из черноты под стеной стайки недоверчиво блестели нехорошими зелёными огоньками неразличимо слипшиеся овцы. Чтобы их не беспокоить, Лешка тщательно втёр в землю окурок и, с трудом выбирая куда ступать, правда, уже всё равно испачканными тапочками, отошёл и перелез через огра­ду около ощипанного старого-престарого стожка. Выдрав охапку щекочущего трухой, ломкого позапрошлогоднего сена, подстелил его под Борькин бок, присел, навалившись спиной на вздутый сытым внутренним теплом, жёстко-волосатый живот. Телёнок вздрогнул, но противиться не решился.

Борька, пережевав дневные запасы, честно спал, а Лёшка то западал в какое-то бесчувственное и безмысленное небытие, то, содрогаясь всем телом, резко входил в себя от уколов никак не отпускающей сердце обиды. Зябко втираясь спиной в телячье тепло, вслушивался в нежное «ти-та, ти-та, ти-тии» свившей своё гнездо в черёмухе малиновки, трудно разлипающимися глазами отмечал всё разрастающееся над северо-­востоком голубое свечение и снова проваливался в глухую темноту.

Хвостатый Ковш черпанул тумана у горизонта и, заводимый коловодом звезды Седавы, стал потихоньку возносить выстужаемый земной хмель к пиру Сварога и Лады. Напротив его клонились долу Коляда и Радуница, на утужившимся востоке блудным серпиком игралась Чигирь-звезда, и под трёхяхонтовым Яриловым опоясьем уже узко и длинно высеребрились в празелени перистые облака, вещуя скорую петушиную славу грядущему Хорсу.

А Лёшка всё выныривал и проваливался, скукожившись на бычьей спине, широкими волнами яви и нави пересекая безлунный ильмень, всё дальше и дальше уплывая от жалости к себе.


Марта тяжко поднялась и тихонько мыкнула навстречу хозяйке. За коровой затопотали и заблеяли овцы, и только Борька, слегка повернув голову, продолжал лежать, оберегая сон своего друга. Мама прошла мимо весело танцующей на цепи Тайги, мимо высыпавших к хозяйкиным ногам говорливых кур и крикливых гусей, поддакнула приветствующим её из-за плотной выгородки свиньям, ласково почесала лоб главной ярки и… уронила в навоз начисто вымытый и вытертый подойник. Лёшка в очередной раз вытолкнулся на свет и прошептал:

— Ма-ма.


Припав на колени, мама обнимала его за выскальзывающие плечи, прижимая к себе горячую, бессильно болтающуюся голову.

— Ма-ма, про-сти ме-ня.

Изгрызенные мошкой до кровавой корки губы не слушались, и слова вышёптывались по частичкам, по слогами. А свер­ху на лицо закапало тёплым и солёным.

— Да что же вы так, сыночки мои? Да это вы меня простите, вы, безрассудную! Что ж вы так? Простите! А я более вам не пастух, не указчица. Вы ж у меня такие большие, совсем-совсем взрослые стали. Как я не углядела? Простите меня, безглазую, не кляните только, помилуйте.

22

Олег, прежде чем надеть новую городскую майку, несколько раз подтянулся — чтоб бицепсы поднадулись. А майка была ну просто обалденная: мандаринового цвета с на­трафареченным на спине синей масляной краской худым волосатиком и полукруглой подписью «The Rolling Stones». И сидела как влитая. Её Олегу в подарок привёз их томский родственник, вроде как троюродный или четвероюродный батин брат. Лёхе досталось настоящее соломенное сомбреро, родителям румынская скатерть и особоточный безмен. Дядя Стас — или Стасик — кому как, был невысоким, пузатеньким тридцатипятилетним инженером-электриком, приехавшим в райцентр с комиссией что-то принимать на нефтеперекачивающей станции. Гуляла комиссия в гостинице, но ночевал он у них, для чего ребят на пять дней перекинули на сеновал над стайкой. Родственник им всем нравился, тем более, что помог бате, которого поясница почти уже не отпускала, устроиться на станцию дежурным кочегаром, сутки через трое. Основной оклад сто сорок, плюс северные со стажем, минус подоходные, итого получалось двести пятьдесят — ну и где бы отец такое непыльное нашёл, чтобы ещё и с хозяйством свободно управляться? Всё механизировано, нажимай только кнопки. Мама после этого со Стасика только пылинки не сдувала. А ребят он поразил невиданной волосатостью — кудри вились у него не только на груди, но и на плечах, и на спине. И ещё дядя Стас их очаровал неисчерпаемостью подковыристых прибауток и хлёстких приколов, вроде «много дураков, каких мало» или «закрой ротовое отверстие лицевой части головы человеческого тела».



Олег медленно шёл по своей улице к Димитрова и счастливо щурился встречному солнцу. Всё, братцы-кролики, уже всё: школа закончена. Позавчера получили аттестаты и отплясали до четырёх утра в родном спортзале. А дальше гуляли, пели, пили и целовались до восхода, который встретили на дебаркадере. Он потом почти сутки спал. Интересно, когда сдавали экзамены, казалось, что страшнее ничего не бывает. Особенно колотило перед алгеброй и сочинением. А оказалось, что сейчас его ещё больше колотит перед неизбежностью города. Даже подумать, и то желудок тянет. Лучше о будущем не вспоминать.

Олег вразвалочку чуть шаркал по разогретым доскам знакомого до каждого сучка и гвоздика тротуара, и улыбался прислонившейся к своей калитки Людке Устюжаниной. Чуть было не сказал — «из параллельного класса». Нет, нет теперь никаких классов! И Ваську-Муху ещё осенью в армию забрили, так что Людка теперь свободна. Олег соскользнул глазами в восхитительно распёртый разрез её блузки и поднабрал воздуха.

— Привет.

— Привет. Выспался? — Людка тоже внимательно и с удовольствием его оглядела.

— Как смог. Ты когда уезжаешь?

— Через четыре дня. В понедельник.

— А куда решила?

— Решила.

— Секрет?

— Нет. Ты же не сглазливый? В Томск, в техникум лёгкой промышленности. А ты?

— В офицеры пойду. Пусть меня научат.

— Красивый будешь, весь в пуговицах.

Посмеялись. Что ещё? «Ну, пока?» — «Пока». От её провожающего взгляда лопатки сами расходились, майка аж в подмышки врезалась. То-то же, сама тогда с Мухой задружила, а ведь наверняка догадывалась, что ему нравится. Вот теперь пусть смотрит. На «The Rolling Stones».

На полуподъёме, у магазина открыто курили Серёга Майборода, Серёга Литос, Вовка Бембель и Колька Карташов. Олег пожал всем руки, что-то спросил, о чём-то спросили его. Слепящее солнце плавило оконные стёкла, прожектором выхватывая полки с рядами бутылок. Но нет, скидываться Олег не собирался, и разговор не заклеился. «Пока?» — «Пока, пока». И парни тоже засмотрелись на трафарет на спине.

Главное, что он договорился назавтра с самого ранья сгонять на молоковозе майбородовского отца в Черемшанку, к дедам: ведь, если не попрощаться, они вусмерть обидятся. Придётся просидеть полдня за столом с соседями, выслушивая бывальщины и набираясь умных советов. Да и как же в город без дедовского сала? Нашим-то ему никогда не возможно было угодить: и жёсткое, и пересоленное, и мясных прослоек маловато. А баба Тонна обязательно сама зарубит, ощиплет и обжарит «на дальнюю дорожку» самую любимую хохлатку. Эх, милые! Они и деньги будут совать тайно друг от друга.

У кирпичных двухэтажек за четыре года появились квадратные, с низенькими зелёными штакетниками клумбы, около забетонированных подъездных площадок парами встали скамейки, из-за которых наперегонки тянулись к небу молоденькие берёзки и рябинки. Так как здесь в основном жило начальство и интеллигенция, то во дворах всегда было прибрано, прям как при уже наступившем коммунизме. Только разномастные сараи в глубине вид портили, их за это время каждый хозяин как смог перестроил и перекрасил. Вот зачем этот индивидуализм?

Олег смахнул ладонью пыль и присел на краешек скамьи. Если Вика дома, она обязательно выглянет в окно. Проверено, ей же и высовываться не нужно, только прижаться лбом к стеклу. Солнце продолжало палить, притягивая к себе щебетливых красногорлых ласточек. Они множеством едва различимых крестиков метались вокруг далёкого белого, до рези слепящего кружочка, по очереди, в несколько штук, ненадолго спускаясь передохнуть на провисших от жары электропроводах. Интересно, как для них оттуда выглядит райцентр, трасса, болото с озерками, река и луга за ней? Неужели, как карта? Засмотревшись, Олег пропустил момент, когда, тихо токоча, во двор завернул новенький «Днепр». Мотоцикл тяжело уткнулся в клумбу рядом со скамейкой и замолк. Проспал, дятел, прохлопал, теперь смываться было поздно.

— Здравствуйте, Антон Николаевич.

— Здравствуй, Торопов.— Как-то аккуратно перекинув ногу, аккуратно расстегнув и сняв красный круглый шлём, отец Вики внимательно положил в нагрудный карман светло-клетчатой рубашки ключ, и, трудно передвигая затёкшие ноги, прошагал к подъезду. И вдруг от двери:

— Пошли, пообедаем.

— Я?

— Ты.


— Спасибо, я, это, сыт. Уже ел.

— Тогда квасу попьёшь.

И вошёл. Олег даже оглянулся, но поделиться удивлением и тревогой было не с кем. И что будет-то?

Из-за задёрнутых штор в квартире было почти прохладно. Олег вслед за хозяином разулся в прихожей и, зажимая пальцами дырявый носок, осторожно прокрался на кухню, по пути успев осмотреть себя в большом настенном зеркале. Как же у них чисто и продуманно. Повсюду полочки. От плиты не воняет свинячьим комбикормом с рыбной мелочью. И пол по-непривычному светло-светло жёлтый. Он сел на указанный табурет, в угол между столом и окном. Интересно, Вика здесь обедает?

— Ты точно не будешь? А то я сейчас окрошку соберу.

— Точно, спасибо.

— Как знаешь. Но всё равно помоги.

Пока Олег натирал в кастрюлю редиску и отваренный с утра картофель, Антон Николаевич мигом накрошил крутых яиц, мелко порезал лук и петрушку. Достал из «Бирюсы» зажатый меж двух тарелок кусок отваренной говядины. Всё тем же, похожим на огромную бритву, ножищем начал стёсывать абсолютно одинаковой толщины ломтики.

— Так говоришь, уже точно решил в Томское?

— Ну, да. Тут и близко, и с математикой у меня всё удачно прошло. На пятёрки. Мне дядя Стас даже предлагал в ТИАСУР поступать, ну, институт автоматизированных систем… Мол, сейчас будущее во всём мире за ЭВМ. Но я офицером хочу стать. Да и, я думаю, связисты теперь тоже не катушки по окопам таскают. ЭВМ и в армии есть.

— Это верно.

— Раньше-то училище артиллерийским было, жаль, что его переделали.

— Знаю, я же там последний год дослуживал.

— И ещё….

— Погоди. Помоги мне квас сцедить. Точно есть не будешь? И печенья не хочешь? Тогда пей, а я пообедаю. Виктория с матерью у брата, на огороде помогают. К вечеру прибудут. А я только что из милиции вернулся. Нам же утром в почтовый ящик кошелёк подбросили.

Олег поразился, с какой равномерной невозмутимостью Антон Николаевич хлебал жирно заправленную сметаной окрошку, прикусывая чёрным хлебом. Если бы не кругло сощурившиеся, до горошин, ледяные глаза, ни в жись не догадаться, что психует.

— Это кто-то вам с Викторией решил гадость сделать. Её оскорбить, тебя на дорогу грязью облить, посеять общее недоверие к твоему брату. Подло и мерзко. Кого-то дружба моей дочери с тобой очень раздражает. Я думаю, ты догадываешься кого? Такое ведь трудно назвать ревностью, здесь скорее тайная зависть наружу ползёт. Пришлось час с участковым воду в ступе толочь, пока уговорил закрыть дело. Сейчас ещё с Галиной Григорьевной беседа предстоит. Нет, это же надо, какая низость в юношеском сознании может загнездиться!

Лазарев встал, налил под край тарелки вторую порцию. И только крышкой чуть сильнее, чем нужно, о кастрюлю стукнул.

— Я всю жизнь с такими подонками боролся. Всегда, везде. Не взирая на погоны. Может быть, поэтому не полковником в запас вышёл.

Вот, ты говоришь: «Будущее за ЭВМ», в этом есть правда, но только частично, ибо, на самом деле, не машины, пусть самые умные, а люди являются этим будущим. Люди нового образца. Ведь для идеального общества, к которому мы стремимся, требуются идеальные люди. А они не в капусте ищутся. Они формируются, воспитываются. Селекционируются, если уж совсем откровенно, из того, что есть самого лучшего в подручном человеческом материале. И армия, офицеры — это как раз та, на сегодня самая передовая, образованная, дисциплинированная, идеологически выдержанная часть советского общества, где в первую очередь возможно появление нового коммунистического человека. Потому что офицер, как никто, всегда находится в реальной ответственности. После войны сколько ж фронтовых офицеров и генералов, в боях доказавших своё настоящее, не бумажное лидерство, были направлены на производство, в науку, образование, искусство. Это же благодаря руководителям-фронтовикам произошло скорейшее восстановление народного хозяйства, начался расцвет нашей экономики, СССР создал ядерный щит, первым вышел в космос. А потом Хрущёв их испугался. ­И стал задвигать боевых генералов, отдавая правление своим чинушам. И, вдобавок, этой его кукурузной гонкой за Америкой мы бездарно растратили время — ветераны состарились, потеряли здоровье, силы. Ушла энергия победителей. Конечно, Леонид Ильич попытался выправить положение, но время-то необратимо. Теперь вся надежда на вас, молодых. Вы можете, нет! — вы обязаны наверстать упущенное! И в этом никакие ЭВМ не главное.

Антон Николаевич отставил грязную тарелку на разделочный столик, снял вафельное полотенце, что-то поискал глазами, не нашёл и бросил полотенце на алюминиевую посудную полку. Повернулся и, навалившись на руки, жёстко впился в Олега глазами:

— При чём тут вообще экономика? Об этом ещё Лев Толстой предупреждал: «Формы новые, а содержание старое». Коммунизм должен наступить вот здесь, в человеческом сознании. И не единичном, а массовом. И вы, ваше поколение, имеете этот шанс, ибо мы оказались лишь промежуточным звеном, мы только передатчики эстафеты от той революционной страсти первых советских лет, от заветов ленинской гвардии. Вглядись в основные элементы нашей символики и, если поймёшь, сути советского ритуала: путеводящая звезда, трудовые серп и молот, и, главное, красное знамя. Это же цвет крови и пламени. Цвет ярой жизни и, если потребуется, славной смерти. Славная смерть — жертвенность личности собой ради общества. Только в самопожертвовании происходит обретение истинного, а не какого-то там религиозного, бессмертия. Бессмертия в благодарной памяти народа, который присваивает имена своих героев городам и улицам, заводам и фабрикам, совхозам и школам. А самая великая честь для коммуниста — быть похороненным в Кремлёвской стене, рядом с Мавзолеем Ленина.

Поэтому, пока у тебя есть выбор, нужно пробовать и рисковать своей жизнью, напрягать все силы, чтобы попасть на передовую борьбы за созидание нового человека — идеальной личности, способной жить в идеальном обществе. Главная наука двадцатого века — коммунистическое воспитание. Хотя ещё древнегреческие мыслители ставили задачу гармоничного сочетания умственного, нравственного, эстетического и физического начал в образовании, но научные основы такой гармонии были разработаны Марксом, Энгельсом и Лениным, вскрывшими социальную природу и классово-исторический характер воспитания, доказавшими, что только в процессе трудовой деятельности происходит формирование общественной сущности человека.

Ты сам теперь свидетель тому, сколько же зла может причинить всего один только мерзавец! Поверь, что в нашей семье никто ни на секунду не усомнился в невиновности твоего брата, но как быстро вокруг расползлись гнусные сплетни! Как же ещё сильны в людях эгоистические пережитки, когда чужая беда кажется собственной радостью. Может быть, вам слишком рано преподают в школе Кодекс строителя коммунизма, слишком наскоро, а я уверен, что к нему обязательно нужно возвращаться через каждые несколько лет жизни за переосмыслением. Это та суть, зерно, из которого и должна произрости идеальная личность: преданность делу коммунизма и любовь к Родине, дружба и братство всех народов, добросовестный труд на благо общества, нетерпимость к нарушениям общественных интересов, к тунеядству, карьеризму, стяжательству, честность и нравственная чистота, скромность. Да какой там, на хрен, американский билль о правах, когда только в нашем Кодексе сконцентрирован весь коллективизм и гуманизм: человек человеку — друг, товарищ и брат. Что можно тут добавить? Только то, что нужно страстное желание, чтобы преобразиться. Грядущий коммунизм уже сегодня, в социализме, перед каждым из нас ставит на первый план вопрос о самодисциплине, самоорганизованности. Как говорил Ленин: «Умение самому вырабатывать коммунистические взгляды — важнейшая сторона формирования нового человека». Ну, а кто не хочет по-доброму… Конечно, воспитательная работа стоит на основе убеждения, однако, по отношению к антиобщественным элементам принуждение необходимо. Формирование научного мировоззрения, коммунистической убеждённости проходит в активной борьбе с буржуазной идеологией, национализмом. Освобождение от религиозных предрассудков, всякой мистики и суеверий, раскрепощает творческие силы. Вот мы встретили XXV съезд КПСС, страна начала новый период развития, но ведь это время и твоего личного формирования как специалиста и, надеюсь, коммуниста-ленинца.

Антон Николаевич откинулся, голос его зазвучал внятно и размеренно, словно он зачитывал заранее написанную лекцию перед какой-то нездешней, только им видимой аудитории. И, предоставленный сам себе, Олег вдруг поплыл, выпадая из смысла звучания, как на уроке химии. Знакомые, на сто раз слышанные и от этого некасающиеся фразы. Так мало зна­чащие, в сравнении с новостью о подкинутом кошельке. Неужели с деньгами? Вот это номер! Теперь круг подозреваемых очень даже сужался. Чего там, сошёлся в точку.
Каждый март все школьники, начиная с пятого класса, собирали и сушили для аптеки берёзовые почки. На лекарст­во. Каждому пионерскому отряду или классной комсомоль­ской ячейке норма определялась и контролировалась в учительской по фамильным спискам. И если кто-то почему-то не участвовал, за него отдувались остальные. Мальки сдавали по пятьдесят грамм, это неполный стаканчик, постарше — по сто, а выпускники по сто двадцать-сто пятьдесят. Встречались и чемпионы, набиравшие до трёхсот грамм, но это явно был какой-то мухляж, такого колупания никакой нормальный человек не выдержит. Наверняка старики помогали.

Осторожно пригибать и нежно ощипывать веточки на живых деревьях, как это предписывалось учителями, никто никогда не собирался. Чаще всего ветви нарубались для уличных мётел, а почки уж заодно и обирались. Но это самый скучный вариант, дома, на кухне. Для девчонок. То ли дело сговориться да после обеда кодлой завалить на болото. Там мелкий березняк всё равно выше трёх метров не вырастал — корни гнили, поэтому без особой жалости срубалась пара-тройка деревцев на нос, и за разговорами, покуривая без ­оглядок «Интер» или «Аэрофлот», купленные в киоске «Союзпечати» под «честное слово для отца», неспешно ощипывались мёрзлые смолистые комочки в подвешенную на грудь баночку из-под консервов.

Почти весеннее солнце разноцветно игралось на корочках наста, рядом звонко пересвистывались любопытные синицы, а они кружком, кто стоя, кто сидя, пощипывали и, конечно, наперебой трепались. Темы у одноклассников самые разные: про мотопехоту и про Рукавишникова, про кострюков и про разборки за клубом. И, конечно, больше всего про баб. Прибивавшийся к брату Лёшка только успевал ушами вертеть.

Впрямую они с Валькой Ермолаевым за всю жизнь ни разу не подрались, хотя соперничали во всём, в чём только можно, с детского сада. В футболе, в шахматах, на кроссе, у доски, на танцах, в рассказывании анекдотов. А как сражались тогда, когда один был капитаном Тревилем, а второй конунгом викингов! Сколько же они тогда штакетника, что для библиотечного забора завезли, переломали! У Ермолая с тех пор на верхней губе белеет шрам, а у Олега заметны швы на правой руке поперёк четырёх пальцев.

Вот и здесь, они вроде как не глядя друг на друга, и даже не перебивая, сразу же стали силовыми полюсами, задавая совершенно противоположные направления общему разговору. Стоило Олегу начать о «Песнярах», как Валька тут же вспоминал про Бельмондо, Олег переходил на Мальцева, а Ермолай обхахатывал физрука. И ещё он, как мог, выделывался новеньким, выточенным из распрямлённой рессоры, здоровенным, как меч, тесаком. И тут именно Лёшке попалось удивительно жилистое деревце, которое он никак не мог подсёчь. Лёшка и крутил комель, и сгибал туда-сюда, но берёзка никак не заламывалась. Подойдя, Ермолай с ухмылочкой покровительски похлопал его по плечу: «Подвинься» — и засёк одним широким взмахом. Подхватив падающий стволик левой рукой, дёрнул его вверх. Но, не рассчитав усилия, широко всплеснул руками и сел в снег. Лёшка увидел, как побелело Валькино лицо, как выпали тесак и берёзка. Почуяв неладное, никто из ребят не засмеялся, более того, наступило какое-то нехорошее молчание, в котором Ермолай медленно-медленно подтянул под себя ноги и также медленно привстал. Из глаз разом и обильно покатили слёзы, и он, едва переставляя ноги, нараскаряку, мелко пошагал по тропке к селу. На заду, точно посредине шва кругло чернела дырка. Это он так точно наделся на им же перед этим косо засечённый пенёк.

Ох, и нахохотались они с Лёхой, но, конечно, потом, уже дома. Да и остальные, поди, тоже укатывались. И Ермолай затаился. Не искал всеобщего внимания, не хорохорился, как прежде, по любому поводу, не учил жить. Даже на выпускном вечере как-то очень дружелюбно помог незаметно провести в спортзал Вику. Очень уж дружелюбно.


Щёлкнув откинутой дверкой, хрипящая кукушка поклонилась три раза и снова спряталась. Олег очнулся, тряхнув головой, огляделся. Нет, все и всё по-прежнему на месте. Это просто голос, такой уверенный, без нервов, учительский голос его чуть не усыпил. И тут даже вздрогнул — Антон Николаевич говорил ему и о нём.

— И почему рекомендую тебе именно военно-политическое училище? Да потому, что, по моим представлениям, ты обладаешь необходимыми данными партработника. Я, может, и издалека, но постоянно наблюдаю за тобой, ведь мне не безразлично, с кем дружит моя дочь. Не смущайся, я одобрил её выбор. В тебе есть врождённые общительность, коллек­тивизм, хорошо развиты ответственность и требовательность и одновременно исполнительность. Есть самоконтроль, воля к преодолению препятствий, доведению начатого дела до конца. Ты целеустремлен и устойчив к влиянию других. Откуда такая характеристика? На это существуют разработки психоаналитиков, когда общая картина складывается из мелочей. Например: ты же один некурящий в классе?

— Нет, нас трое.

— Невелика поправка. Ко всему этому добавим сельское детство, дающее человеку некий положительный консерватизм и серьёзность. Остаётся получить хорошее городское образование, чтобы развить природный интеллект. Понимаешь, как это прекрасно, когда человек занимает своё место в обществе не по принципу рождения, а за личные качества — талант, трудолюбие, волю. Тут лично для меня, тоже ведь сына шахтёра и домохозяйки, примером всегда служил наш «рабочий-полководец» Климент Ефремович Ворошилов. Представь: деревенский мальчик, отучился только два года в земской школе и вынужден был уехать в город. Там вступил в рабочее движение, примкнул к РСДРП, вёл подпольную работу. Естественно, арестовывался, ссылался. Потом были и Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов, и ­создание ВЧК, и оборона Царицына вместе со Сталиным. А вмес­те с Будённым он формировал Первую Конную, потом в двадцать первом подавлял Кронштадтский мятеж. И я считаю, что благодаря несгибаемой внутренней направленности на самообразование, на саморазвитие, сын простого крестьянина взошёл на самую вершину: стал первым маршалом Советского Союза, дважды Героем. При этом всегда, на всех своих постах Ворошилов выполнял функции именно политического руководителя армии. Поэтому нельзя винить его в не­верной тактике обороны Ленинграда, это была не его ошибка, а Ставки — ведь он всегда и во всём оставался комиссаром, духовным вождём, а не стратегом, и его главным, а может быть, единственным оружием была верность партии, верность заветам Ильича.

Олег, я, наверное, тебя уже примучил? Прости, заканчиваю. Политработник — это не просто какой-то там воспи­татель, он имеет гигантскую, в сравнении с обыкновенным учителем, власть: в его круглосуточном веденьи находятся солдаты, принявшие присягу Родине, обязанные не только слушать его советы, но и исполнять приказы. Вплоть до от­да­ния своей жизни. Это страшная ответственность, здесь требуется особая, уникально чуткая душа, чтобы удерживать ­ба­ланс между уговором и принуждением. Про эту ответственность нужно помнить постоянно. Прекрасно, что ты решил стать офицером, он из тебя получится. Я тебе дам рекомендацию в Новосибирск, там преподаёт один мой давний хороший товарищ. Не некай! Это поможет и при поступлении, и в первое время, пока освоишься. Всё нормально. И ещё: не забывай, что Брежнев — тоже наш, политрук. Мне даже по­счаст­ливилось побывать на учениях в том самом лагере в ­районе станции Песчанка, недалеко от Читы, где он начинал службу.
В аэропорт они приехали слишком рано. Три «кукурузника» с прикрытыми брезентом кабинами зябко блестели под косым восходящим солнцем розовыми и фиолетовыми капельками росы. Клеверное, черноголовковое и лапчатковое поле, чуть выпукло километр на километр раскинувшееся за Полоем, пара длинных бревенчатых, под шифером, домов и будка с высоченной железной мачтой, на которой полосатым буратиновским колпаком вздувался и опадал метеорологический сачок для ветра. Касса, возле которой на реечной скамейке измученно дремали два небритых нефтяника, была наглухо закрыта, зато буфетчица в огромном марлевом головном уборе уже протирала стаканы. Несколько десятков мух прилипли к жёлтой ленте и покорно покачивались в такт движениям её накрахмаленной башни.

Батя, сделав круг по залу ожидания, сразу же вернулся к мотоциклу, а мама долго шёпотом перепиралась с сыновьями насчёт того, будить или не будить спящих, чтобы занять за ними очередь. Наконец Олег с Лёшкой уговорили её подождать на крыльце, а если кто подъедет, то там сразу и сказать, что они крайние. Свежий, со стороны Оби, ветер бодро сушил ночную влагу, посвистывая в полуголых ветвях старых осокорей, избитых и обожжённых молниями. А куда ещё им тут бить? Только в мачту и пяток этих одиноких стариков.

— Олежек, сынок, ты прямо с аэропорта дай телеграмму. И потом, как доберёшься. Почта, поди, рядом будет. Мы же тут с ума сойдём, пока весточку не получим.

— Хорошо, хорошо.

— С места письмо пошли: мол, как устроился, чего надо. Я сразу к Антон Николаичу сбегаю и узнаю, чем помочь.

— Ещё чего! Даже не смей.

— Правильно. Ты чего, Любань, думаешь, там наш первый приезжий? — Даже батя не выдержал, разогнулся от вечно засоренного карбюратора.— Да таких там из года в год со всей Сибири наваливает. Всё там продумано, по-военному. Не боись, не пропадёт.

— Да, да, конечно продумано. Это я так, не обращайте внимание.

И заглянула в лицо Олега заблестевшими глазами:

— Конечно, ты не пропадёшь, сынок. Ты у меня старший и сильный. Но имею же я право попричитать? Немножечко, как мать-то?

От райцентра на аэропортовскую дорогу выпылил уазик.

— Лётчики!

Лёшка чуть не запрыгал от восторга. Он тоже сегодня почти не спал, стараясь не крутиться и не скрипеть, прождал-пролежал до четырёх утра, пока Олег не напрощается с Викой. Потом они обсуждали план наказания Ермолая: гадёныш успел смыться поступать в московский сельскохозяйственный, но вполне мог ещё вернуться перед сентябрём. Особенно, если провалится. И только-только братья придремали, как мама внесла две почти литровые алюминиевые кружки пахучего парного молока «на посошок, в городе-то такого не попробуешь». И вот теперь, загруженный под завязку поручениями, Лёха чересчур ярко на всё реагировал, суетился, несмешно шутил, невпопад услуживал. Да-да, это же он теперь за старшего и сильного.

Уазик резво подкатил к административному дому, скрипнул тормозами. Из него, с деловито надменными лицами, неспешно выбрались четыре ночевавших в районной гостинице лётчика. Надели фуражки, вошли. А через полминуты за ними расфуфыренная буфетчица внесла большущий картонный ящик, наверное, с завтраком. И у Олега, всё время тайком слюнявившего припухшие от ночных поцелуев губы, вдруг жутко засосало под ложечкой.

— Мам, чего бы съесть?

— А чего хочешь? Может, ещё курочки?

— Ты это, Любань, поосторожнее. А то стошнит там, в воздухе.— Батя чрезвычайно добро погладил мать по руке.— Зайди-ка да погляди: может в буфете чего сладкого найдётся. Конфеточки, там, чтоб пососать.

И как только за ней хлопнула дверь, жестом фокусника вынул из люльки початую бутылку вина. Выдернул газетную затычку, протянул Олегу:

— Давай, сын.

Олег сделал два больших глотка, вернул. Батя перенапра­вил Лёшке. Тот тоже быстро сглотнул и закрыл рот рукавом.

— Бог тебе в помощь.— Батя допил и откинул бутылку подальше в клевер.— Олег, только запомни: чего бы, где бы с тобой ни приключилось, беда ли, конфуз или мало ли, но вот тут есть твои родители. Живые мы или наши могилки, но тут тебя встретим, утешим, примем любого. Запомни!

Отец обнял его, вжался лицом в плечо и крупно затрясся.


Самолёт, пробивая сопротивление встречного ветра, напряжённо взбирался на высоту. Из-за полузакрытой кабинной двери, сквозь закладывающий уши свист и зудящий гул, доносились не к месту весёлые реплики перекрикивающихся пилота и штурмана, а перед Олегом опять равнодушно дремали те два небритых мужика. Поёрзав на холодном, продавленном сидении, он, как смог, поудобней прижался виском к круглому стеклу, стараясь не думать о прочности стягивающих крылья тоненьких подрагивающих креплений. АН-2 выровнялся и, накренившись, пошёл на широкий разворот.

Внизу серым, в разрозненных клочьях зелени, холмом поплыла округлая спина Рыбы-Кита, широкими налимьими губами погрузившегося в изворот Оби. По спине мелкими квадратиками неровно разведённых улиц, переулков и тупиков расползлись, рассыпались полторы тысячи лавровских дворов. Нет, школу не разглядеть. И дом тоже. Больница, почтамт. Телевышка на облысевшей Остяцкой рёлке. К чёрно-коричневой плиточке дебаркадера притулилась белая семечка колпашевской «ракеты», а по песчаной косе колко просверкало отражённым в лужах солнцем.

За рекой на восток, до туманно зыбкого горизонта ровной изумрудной скатертью стелились заливные луга, с мелкими складками дальних былинских грив. Бурая нитка притёка, прошив серую тальниковую замшу, впилась в оливковое тело широченной Оби, упруго и сильно извивающееся между рябо заросшими берёзами и соснами елбанами, белоглинистыми ярами, песьяными култуками. Обь отходила на Север неспешно, тщательно собирая в себя матерички, отноги и отпары, дублируя свой ток мучинными ангами и старицами, обмывая бельняковые серёдыши.

Самолёт ровно тянул на юг, целясь в самую серёдку пышно развернувшемуся пуховому фронту. Вот немного болтануло, снизу в последний раз отблеснуло безымянное кривое озерцо, и прямо под крыльями ровно закурчавилось низкая беспросветная бель.


Мужики блаженно похрапывали. Олег потихоньку вы­двинул из-под ног портфель, отстегнув замок, осторожно пошарил внутри. Ещё раз оглянувшись на спящих, раскрыл большую самодельную открытку. В зелёном картоне, как в створках раковины, лежали Викина фотография и заклеенный конверт от Антона Николаевича. Для товарища в училище. Улыбаясь и зачем-то понюхав, Олег переложил фотку в паспорт и тщательно застегнул пуговку внутреннего кармана. А конверт с письмом мелко-мелко изорвал. И ссыпал в выданный перед полётом санпакет.

Прежде чем опустить открытку назад в портфель, наверное, на сотый раз перечитал немного прыгающие буквы:

«Юный друг! Ты в начале пути.

Пред тобой все дороги открыты,

И счастливые песни звучат над родимой страной.

Ты гордишься Советскою нашей Отчизной,

Сделай так,

Чтоб Отчизна гордилась тобой.

Выпускнику Лавровской средней школы Торопову Олегу. Коллектив учителей, комитет ВЛКСМ и Совет дружины поздравляют тебя с успешной сдачей экзаменов, получением аттестата зрелости и желают быть достойным строителем коммунизма.

с. Лаврово, июнь 1976 г.»

23

Боевой дух. Что есть боевой дух?



Выше мы говорили о двойственной роли Бабы Яги — испытальщице и дарительнице, о смешении в сказках двух инициаций — общей юношеской и избраннической жреческой или княжеской. Дж. Фрэзер в «Золотой ветви» выдвинул теорию, согласно которой во время инициации из посвящаемого вынималась душа и передавалась тотемному животному, а возвращалась она уже с иными качествами.

Термин тотем происходит из Северной Америки, где на языке индейцев оджибве слово «ототем» означает «его род». Тотемизм предполагает идентификацию рода с конкретным животным, растением, предметом, где тотему отводится роль оберега. А встречно тотемные животные и растения табуировались, их нельзя было убивать, обижать, употреблять в пи­щу. Понятие тотема едино для всего мира, так что некоторые современные русские фамилии явно произошли от названий тотемов. Интересно звуковое единство: «отец»–«тятя»–«ата»–«ототем»–«тотем». Отчество–отечество. Родовой знак-признак. «От» и «То». А что тогда «тобук»? Для различия легионов и когорт римлянами использовались значки «signa» в виде орла, вепря, льва, минотавра, коня, волчицы, носимые впереди на длинных древках. Прообразы гербов, родовые знаки и символы применялись с глубокой древности, они упоминаются в произведениях Гомера, Вергилия, Плиния. Так, шлем Александра Македонского украшал морской конь (гиппокамп), царя Нумибии Масиниссы — пёс, шлемы Ахиллеса и императора Каракаллы — орёл. Тотемная геральдика употреблялась в виде тавро, клейм, печатей. В Китае, ближе к Тибету, живут «жёлтые уйгуры», сохранившие шаманизм в чистом виде. Своих богов они называют «Ас тамга», «Йаг там­га», «Сун тамга», где «тамга» — это клеймо, высечка, тавро. Похоже, что в древности для народов Азии термины «бог» и «тамга» были синонимами. Гербом шумерского государства был орёл с львиной головой, Египта — змея, Армении — коронованный лев, Персии и Рима — орёл. Русь уна­следовала своего двуглавого орла от Византии. Бунчуки, вымпелы, хоругви и знамёна, отмечавшие местоположение полководца, олицетворяли присутствие в данном месте родовых святынь, удостоверяли связь с небесными покровителями.

«— Ура! — закричал князь Андрей, едва удерживая в руках тяжёлое знамя, и побежал вперёд с несомненной уверенностью, что весь батальон побежит за ним.

И действительно, он пробежал один только несколько шагов. Тронулся один, другой солдат, и весь батальон с криком „ура!“ побежал вперёд и обогнал его».

Не стоит напоминать, откуда это.
Создатель «Младшей Эдды» и «Хеймскринглы» Снорри Стурлусон пишет о способности Одина изменять свою форму: «Его тело лежит, как если бы он спал или был мертвым, но он становится птицей или диким зверем, рыбой или змеем и в мгновение ока достигает отдаленных стран». Экстатические путешествия Одина в зооморфном облике можно сопо­ставить с превращением шаманов в тотемических животных.

«Мои ти куряни… сами скачуть, акы с°рыи влъци въ пол°, ищучи себе чти, а князю — слав°» — восхваляет своих дружинников Всеволод в «Слове о полку Игореве». А в прочтении другой фразы: «аще и в°ща душа въ друз° т°л°, нъ часто б°ды страдаше», Ф. Буслаев видел, что «другое тело … означает не другого или какого-нибудь человека вообще, а именно другое тело, не своё собственное, а волчье, которое надевал на себя герой, перерыскивая путь великому Хорсу».

Волк упоминается в «Слове» девять раз, ибо и в славян­ском фольклоре, и в фольклоре тюркском он равно выступает как тотем. Исторический пример: в 1097 году половецкий хан Боняк участвовал в междоусобной войне на Руси. Перед битвой с союзными противоборствующей стороне венграми Боняк выл по-волчьи, а настоящий волк «отвыся» ему, предсказав победу. И действительно, половцы заманили венгерские полки в западню и нанесли им сокрушительное поражение.

Воины в шкуре волка, медведя, льва, тигра — частые персонажи мифологии. В норвежской саге рассказывается про две заколдованные волчьи шкуры. Всякий, кто надевал их, не мог сбросить и превращался на десять дней в волка. Шкуры у хозяев были украдены воинами Зигмундом и Синфьотли, которые, став волками, начали выть, нападать на людей и грызться друг с другом. В России ряжения зверем хранились в святочной и масленичной обрядности до XX века. В Твер­ской области «чудили» в волчьих и лисьих шкурах, набрасывая их на плечи и подвязывая морду на шапке, по двое оде­вались в одну выделанную медвежью шкуру, закрепляя на ­голове голову. Ритуал переодевания в волчьи шкуры или хождение с чучелом волка у многих народов Европы приурочивался к осенне-зимнему сезону: в чешском и латышском язы­ках название декабря в буквальном переводе «волчий месяц».

В культах римского Марса и германского Одина волки главные персонажи. В мифологических представлениях многих народов волк или волчица связаны с предводителем боевой дружины или богом войны, являются родоначальниками племени или его воспитателями. Это и легенда о капитолий­ской волчице, и о волчице, вскормившей Кира, рассказ китайской хроники VII века о предке тюрок: из истреблённых врагами хуннов остался в живых один юноша, которого выходила волчица, ставшая его женой и родившая ему десять сыновей. Аналогичное предание о волке-прародителе есть также и у монголов. Да и простые воины именовались вол­ками в хеттской, иранской, греческой, германской и других индо­европейских традициях, часто ряжась в волчьи шкуры. Согласно тексту обращения хеттского царя Хаттусили I (XVII век до нашей эры) к войску, его воины едины, как «род волка» (хеттское uetna созвучно древнеисландскому vitnir, ­украинскому вiщун — «волк-оборотень»). Это представление о единстве дружины, как волчьей стаи, хорошо известно на Кавказе и в наше время.

«Босым волком» бежал из плена князь Игорь. Г. Ильинский полагал, что праславянская форма bes — «демон» имела вариант bos. Соглашаясь, современные же этимологи считают, что форма босъ, тождественная форме б°съ, была перестроена по мотивам табу.

Бос. Бес. Бесноватость. Одержимость во время боя. Берсеркеры, или беpсеpки — люди-медведи. Уже один внешний вид беpсеpков, их дикое рычание наводили ужас, лишая возможности защищаться. Считалось, что беpсеpки во время боя на самом деле пpевpащаются в зверей и бьют не топорами, а лапами. В это время они не чувствовали боли, их мышечные реакции скоростью и силой вполне соответствовали звериным. Исследователи этого феномена придают слишком большое значение напитку, содержащему галлюциногены, но у всех народов во все времена практикуются и иные техники введения воина в трансовое состояние. Например, боевые танцы так же переключают чувства на восприятие экстремальной ситуации, изменяют сознание, и поэтому в русском мужском переплясе не случайны названия коленцев: волчок, соколик, петух, горбатый (медведь).

«Начати же ся тъй п°сни по былинамь сего времени, а не по замышленію Бояню» и «О Бояне, соловію стараго времени…». Ю. Венелин высказывает предположение, что эти упоминания о Баяне относятся к сыну болгарского князя Владимира II. Слава Баяна как поэта была такой, что в представлении простого народа он своим пением мог превращать волков в людей и обратно. Веру в такие превращения колдунами даже целых свадеб в волчьи стаи фольклористы записывали в сёлах до конца XIX века.

Позволю ещё одну цитату из «Войны и мира»:

«— Песенники, вперёд! — послышался крик капитана.

И перед роту с разных рядов выбежало человек двадцать. Барабанщик-запевало обернулся лицом к песенникам и, махнув рукой, затянул протяжную солдатскую песню, начинавшуюся: „Не заря ли, солнышко занималося…“ и кончавшуюся словами: „То-то, братцы, будет слава нам с Каменскиим-отцом…“».

Один из наиболее распространённых способов подъема боевого духа воинов — барабаны. Именно бубном-барабаном шаманы всех материков вводят в транс себя и участников ритуала. К этому же приводит и маршировка.

И ещё знакомый приём: боевой клич. В «Младшей Эдде» говорится о Тюре: «Он самый отважный и смелый, и от него зависит победа в бою. Его хорошо призывать храбрым мужам», а об Улле: «Он к тому же прекрасен лицом и владеет всяким военным искусством. Его хорошо призывать в единоборстве». В «Манасе» Кульчоро, хлестнув своего скакуна Суркоена по правому бедру, обратился к духам предков и бросился в бой с боевым кличем в честь Манаса, так как боевой клич — это заклинание, призыв предков, произношение сакральных племенных имён, разрушающее границу миров между живыми и умершими, объединяющее земных и небесных воинов рода, и отсюда наше бессмертное «Ура» — заимствованное и трансформированное Hurra («Уран») — тюрк­ское «Смерть».

В эпоху средних веков боевые кличи, которыми рыцари и монархи сзывали своих бойцов под знамена, получили особое развитие как вид девизов. Многие превратились в сохранившиеся и поныне династические и даже в государственные.

«За Русь!» «За Веру, Царя и Отечество!» «За нашу Советскую Родину!» — «Ура!!!»

Смерть за святыню есть бессмертие в святыне.

Смерть за род есть бессмертие в роде.

Висы и драпы были священными песнями-заклинаниями, исполнение которых скальдами-волхвами открывало воспеваемому в них герою путь в Валгаллу, в бессмертие славных. Желание быть воспетым в жреческих стихах заставляло викинга на годы покидать родимый край, гнало в неведомое море, на край света, в обитель ледяных великанов, в царство мертвых. Этой же магической «славы князю» волхва-гусляра для обретения языческого бессмертия искал в походе к половцам Игорь, князь-отступник.

И потом каялся перед Богородицей Пригощей.
Е. Аркин повествует о наблюдениях Склифосовского: «В его клинике лежала музыкально образованная полька, и профессор имел возможность следить за колебаниями кровяного давления в её черепной полости в зависимости от слышимой музыки. Как оказалось, что для каждого композитора и даже для каждой пьесы существовал свой прилив крови, своё кровяное давление в мозговых сосудах и, что всего замечательнее, патриотическое чувство польки проявлялось в резком повышении кровяного давления всякий раз, когда играли при ней даже самые посредственные пьесы Венявского». Английский эстетик Д. Кук вообще рассматривал музыку как язык, несущий «декодированное» содержание, заключенное в ряде мелодических образов, в мажорном и минорном ладах и в хроматизме. В корковом механизме различных эмоций большое значение имеют процессы формирования и преоб­разования динамических стереотипов, и лёгкость или за­труднённость их формирования современными психологами связывается с генетическими музыкальными кодами. От звучащей внутренней музыки зависит не только интеллектуально-эмоциональное состояние, но и физиологическая, и химическая деятельность мышечного аппарата. От соединения же национальной музыки с заклинанием, призывом предков, произношением сакральных племенных имён воином овладевает боевой дух.

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой!

А кого оставляют равнодушными даже вступительные аккорды «Прощания славянки»?

Древнейшие ритмы и священные слова предбоевых кличей свиваются и сливаются в военные марши, пробуждая в нас глубинные реакции.

Древнейшие ритмы и священные слова послебоевых слав свиваются и сливаются в победные гимны.

Государственный гимн — торжественное музыкальное произведение. Наряду с флагом и гербом, он является высшим символом государства, призванным сплачивать и вдохновлять нацию. Гимн — древняя «слава», величание данной Богом власти, и поэтому Гимн — «государственная молитва». В России во время праздников хор «государевых певчих дьяков» с 1479 года и до конца XVII века исполнял православные песнопения. От Петра I встречи коронованных особ, военные победы и знаменательные юбилеи отмечались хвалебными «виватными кантами», вперемежку с пением «многая лета», функции же государственного гимна в XVII–на­чале XIX века выполнял общеевропейский «Тебя, Боже, хвалим».

Царь Православный,

Царствуй на славу!

Царствуй на страх врагам.

Гимн в русской армии подлежал обязательному исполнению на парадах, при освящении знамен, на утренних и вечерних молитвах армии, встречах императорской четы, во время принятия присяги, на застольях после здравиц за Императора. И 27 января 1904 года крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец» вышли на свой смертный парад с пением «Боже, Царя храни».



Живущий там, на краю земли,

какою песнею, какою сказкою

ты был завлечен в эту священную страну,

куда не добежать доброму духу,

в эту чудесную страну,

куда не по силам добраться и злому духу?

Ханты — один из древних народов, расселившийся по Обь-Иртышскому бассейну от линии Демьянка-Васюган на юге до Обской губы на севере, с самой дальней точкой их пребывания на Таймыре. На юго-западе в область заселения хантов-остяков входили бассейны Конды, Тавды, Туры с прилегавшей к Иртышу частью нижнего Притоболья, восточная граница проходила по водоразделу Оби и Енисея. В период максимального этнического расцвета отдельные племена переходили через Уральский хребет, доходя до Камы. Но до сих пор остается открытым вопрос о их прародине. Согласно мифам самих хантов, некоторые их божества происходят с верховьев Оби, и достаточно исследователей признают южное происхождение этого народа, указывая на северный Алтай или Саяны.

В конце II тысячелетия до нашей эры климат в Сибири резко изменился, стал суше, и предки современных обских угров мигрировали в глубь Западно-Сибирской низменности, в направлении областей с более обильно выпадающими осадками. Ассимилируя автохтонное население, они создали предпосылки для появления новых археологических культур, возникновения собственно хантыйского, мансийского и венгерского этносов. Из доугорской истории Западной Сибири фольклор восточной группы хантов упоминает ар-ях — «древний, песенный народ», однако ненцы, потомки вытесненных уграми древних самодийцев, помнят ещё о неких племенах, обитавших в тундре и до их прихода — сихиртя.

Распад обско-угорской общности на остяков-хантов и вогулов-манси произошёл приблизительно в V веке нашей эры, а в X–XIII веках вогулы оттесняют хантов от Приура­лья к востоку и северо-востоку, где Сургутское Приобье оказалось в зоне постоянных военных столкновений с самодий­скими племенами самоедов в междуречье Оби и Таза. На юге тюркская экспансия отодвинула границы их ареала от степей до тайги и лесостепи. Тюркизированное хантыйское население Прииртышья было выключено из общего генезиса, а дальнейшее продвижение в XVI–XVII веках тюрок в Среднее Приобье повлияло на этническую обстановку и внутри хантыйского ареала.

Следствием явилось создание локальных этнических групп северных, южных и восточных хантов, имеющих как культурные, так и значительные языковые различия.

А. Дунин-Горкавич писал:

«Для обследования реки Лямина мною в 1901 году была снаряжена экспедиция, состоявшая изъ двух лесных объездчиков и трёх рабочих-гребцов. Объездчикам было поручено проникнуть вверх по Лямину, насколько это представляется возможным. Экспедиция за время своего следования в оба пути не встретила ни одного человека. Изредка только встречались места летних остановок кочевых самоедов, то есть конусовидные остовы чумов и амбары на двухаршинных стойках, покрытые берестой».

«Не встретила ни одного человека». Ко времени прихода русских в Среднее Приобье постоянные жители на Лямине уже отсутствовали. Вдоль реки кочевала «кунная самоядь», ограниченная на севере Казымским, на западе Белогорским, на востоке Бардаковым остяцкими княжествами. И именно на Лямине возвышается утёс с остатками древней крепости, на территории которой некоторые археологические находки датируются II тысячелетием до нашей эры.

Первые укрепленные городища Западной Сибири (не считая неолитического городища на реке Амня, притока Казыма) появляются в конце бронзового, начале железного веков, то есть около трёх тысяч лет назад. В начале эпохи железа в Сургутском и Нижнем Приобье уже почти половина всех поселений представлена крепостями. На сегодня раскопано несколько десятков таких укреплений, и можно утверждать, что фортификационные сооружения возводились всеми обско-угорскими племенами по всей территории, только что лесные городища уступали укреплениям лесостепной зоны размерами.

Под городище в стратегически удобной для обороны местности, чаще на высоком мысу между сливающимися реками, расчищалась треугольная, квадратная или овальная площадка, в центре которой устанавливался тотем, а вокруг строились дома. Иногда таких площадок, изолированных друг от друга рвами и соединённых перекидными мостиками, было две или три. Вокруг выкапывались рвы, иногда действительно трудно преодолимые без перекидных мостков, а иногда просто для отвода воды.

Над окружавшими городища рвами кольцами возвышались земляные валы, иногда до шестнадцати рядов. В лесостепной зоне, где происходили наиболее серьёзные боестолкновения, толщина насыпных валов достигала пятнадцати мет­ров, а высота шести. С внутренней стороны они укреплялись бревенчатой стеной, а с внешней — глиняными или каменными «крепидами». В лесных районах насыпи покрывались дёрном.

По верху валов возводились разнообразные стены, от прос­тейшего заострённого остриями частокола до сложных бре­венчато-столбовых конструкций, в которых брёвна укладывали горизонтально и с обеих сторон укрепляли вертикально врытыми столбами. Глубже ставился второй ряд, а пространство между стенами засыпалось утрамбованным грунтом.

Скорее всего, данные виды фортификации родились и развились на местной основе, но с естественным привнесением инокультурного влияния. Так в Сургутском Приобье найдены поселения со специфической керамикой и совершенно иными традициями строительства — это настоящие лесные замки с башнеобразными выступами и предвратными сооружениями, датируемые серединой I тысячелетия до нашей эры

Судя по затратности средств и тщательности исполнения, укрепления создавались как объекты долговременные, однако, исходя из того, что все археологические находки не выходят за стены, проживание в них зачастую носило сезонный характер. Лето семьи охотников и рыболовов проводили в своих угодьях, собираясь и укрываясь в городища зимами, когда замёрзшие болота становились легко проницаемыми как для кочующих в поисках добычи отрядов самоедов или татар, так и для дружин лыжников из соседских княжеств.

Уже в раннем средневековье в искусстве таёжной фортификации наметился упадок, а к XV–XVI векам, после присоединения к России и «замирения народцев» русскими, трёх­тысячелетняя крепостная традиция автохтонных народов окончательно пресеклась.
Ядром средневекового остяцкого сообщества являлась дружина во главе с князем-богатырем. Хотя князья и имели свою челядь, но не были феодалами, а являлись предводителями территориально-родовых групп. В зависимости от значимости и величины поселений и городищ, в которых жили или зимовали свободные соплеменники, князь мог выставить дружину численностью от 50 до 300 человек. Вооружение такие воины (по одному от каждой семьи) имели свое, а панцири и шлемы выдавались из княжеской казны, под расчет из будущей добычи.

Насчитывая к XVI веку до сотни родоплеменных объединений, специалисты указывают на такие крупные, как Код­ское, с правящей династией Алачевых. По подтверждениям русских средневековых источников, кодские князья совершали военные набеги на соседние угорские княжества, вели войны с пермскими владыками и русскими отрядами, ходили в походы против эвенков на Енисей. Известны также княжества Обдорское, с центром в Пулноват-ваш, Казымское, с центром в Казыме и другие.


Сегодня существуют две противоположные точки зрения на причины и принципы междоусобных угорских войн Западной Сибири. Всем понятна жестокость угорско-самодийских межэтнических конфликтов: высокотехнологичные для своего времени рыболовство и охота, вкупе с превосходящим военным искусством угров позволили им оттеснить самодийцев в тундру и создали реальную угрозу их полного уничтожения. Ненцев спасло одомашнивание оленя и приспособление к кочевой жизни, и в пограничных северо-таежных районах на многие века сложилась двойственная система собственности: угодья были за остяками, оленьи пастбища за самоедами. Более того, пришлое оседлое население стало восприниматься как удобный объект грабежа, источник дополнительных средств к выживанию. На Пиме, Тромъегане, Агане, Салыме и Югане до сих пор пересказывают древние предания о нашествиях северных кочевников. Маршруты ответных военных походов бывали тоже весьма неблизкими, и жители с берегов Томи отправляли карательные экспедиции на Ямал.

Объяснимы и оборонительные меры Тайги против Степи, где слишком частые смены господств оборачивались для хантов такими же частыми охотниками за ясаком.

История учит, что войны кочевников против оседлых на­родов никогда не направлены на их истребление. Всадники-степняки видят в пеших обитателях лесов данников, поставщиков ремесленных изделий и растительных продуктов, поэтому при всей случавшейся жестокости по отношению ко всему народу объектом полного уничтожения мог быть только сопротивлявшийся правящий слой князей и богатырей. Поляны, малопригодные для выпасов, леса, до лета задерживавшие снега, реки, озёра и болота, ограничивавшие движение — кому они были нужны? Истребительные войны шли среди племён, конкурировавших по образу жизни.

Однако, наряду с этими понятными конфликтами, на про­тяжении многих столетий по всей территории Западной Сибири шли «вялотекущие» боестолкновения внутри обско-угорского этноса. Из раскопок захоронений князей, в полном боевом облачении, из культа предков-богатырей во главе с богом Мир-наблюдающим-всадником (Мир-сусне-хум), опираясь на обильный героический эпос, часть исследователей делает вывод, что в средние века манси и ханты уже имели единую развитую военную организацию, аналогичную современным им европейским и азиатским, а другие считают, что это был только процесс зарождения феодального государства. Но скорее всего, мы имеем здесь дело с социально-на­циональным феноменом, трудно объяснимым аналогиями. Гигантские, трудно преодолимые таёжные и болотные пространства, редко заселённые полукочующими, полуоседлыми охотниками, собирателями и рыболовами, не позволяли создать единой системы управления и контроля, и каждый род, живший наследными угодьями и обладавший двумя-тремя защитными городищами, мог быть естественно подчинён только своему князю-богатырю, которого был в состоянии содержать вместе с дружиной. Именно природа — ландшафт и ресурсы добычи, а не производственно-товарные отношения или воля к вселенской власти определяли границы сообществ, и неустойчивое в любом ином регионе «переходное» состояние зачаточной доклассовой государственности тут оказалось наиболее правильной и стабильной формой.


Слушайте, Трои сыны и ахейцы в красивых поножах,

Что говорит Александр, возбудивший вражду между нами:



Он прелагает троянцам и всем меднолатным ахейцам

На многоплодную землю сложить боевые доспехи;

Сам же один на один с Менелаем, любимцем Ареса,

Вступит он в бой за Елену и взятые с нею богатства.

Кто из двоих победит и окажется в битве сильнейшим,

Женщину пусть уведёт за собою с богатствами всеми.

Великий Гомер вовсе не насмехался, не возводил случайность в принцип, заявляя похищение Прекрасной Елены причиной десятилетней войны царей и богов у стен неприступной Трои. Многие, очень многие походы остяцких князей на осаду соседних крепостей начинались «…из-за разных оскорб­лений, из видов корысти, а нередко из-за красивых женщин и девиц».

Всё те же ландшафты и природные ресурсы обязывали очень внимательно отслеживать демографическую ситуацию в регионе для поддержания равновесия добычи и восстановления зверя, ловли птицы и рыбы. Для этого необходимо было периодически ослаблять чадорождение конкурирующих племён, убивая только самых сильных мужчин и уводя «за собою с богатствами всеми» самых красивых девушек и молодых женщин. Примерно тот же смысл вкладывался в угон стада, что вело не к общей гибели, а только подрыву мощи соседей.
Длинное копье богатыря

Пронзает мое святилище.

Все перевернулось в моей голове,

Как будто от пьянящих мухоморов.

Падаю я, зверь, и погружаюсь в глубокий сон.

Просыпаюсь на седле скачущего всадника…

Военные походы могли происходить в любое время года, но друг на друга остяки чаще ходили летом реками, пользуясь долблеными обласками, дощатыми калданками, а для дальних экспедиций — большими каюками. Предания повествуют о баталиях, когда связанные попарно лодки шли на абордаж. Залогом удачного военного рейда служила внезапность нападения. Однако дозорные со стен и смотровых площадок около городищ круглосуточно стерегли окрестности, а поперек рек натягивали сторожевую бечеву с колокольцами. У каждого рода существовала особая система предупреждения о нападении. Кроме того, сторожа могли опознать приближение вражеского войска по поведению птиц и зверей. Ворота крепости сразу же закрывались, перекидные мостики уничтожались, а над стенами поднимался красный флаг. По этому сигналу соседние городища должны были присылать подкрепление. Сверху атакующих осыпали стрелами и скатывали на них бревна, в зимнее время склоны холма окатывали водой, превращая их в ледяные горки.

Зимнее же время больше подходило для карательных походов к самоедам. Воины бежали на лыжах, для оружия и трофеев использовали собачьи и оленьи нарты. Таежные дебри позволяли вести скрытую разведку, брать в плен и устраивать разного рода засады, которые широко и применялись.

Наиболее кровопролитными получались бои на открытой местности. Сомкнутого строя не знали, поэтому рубились кучей или разбивались на отдельные поединки.

Результатом поединка могла быть только смерть одного из участников. Противника нужно было не просто убить, а совершить магическое действие, чтобы он не смог воскреснуть и отомстить. По представлениям обских угров, душа больше не возвращалась в этот мир, если снимался скальп. Сила переходила к победителю, если он вырезал сердце побеждённого, а доблесть наследовалась вместе с доспехами. Показателем доблести воина являлся его боевой стаж, который определялся по длине кос. Атаки и осада предварялась жертвоприношениями, демонстрацией силы и воинского умения дружинников. Особую роль играло боевое облачение вождя, включавшее и боевые трофеи, надеваемые с рассчётом на запугивание врага.

Вообще, удивительна роль красоты в хантыйском понимании «богатырства». Физическая привлекательность равнялась физической силе, красоту лица и стать тела боготворили, считали обязательным атрибутом героя, и здесь уместно вспомнить о гимнасиях Эллады. К этому нужно добавить религиозное восприятие хантами металла, особенно серебра. Кольчуги, латы и шлемы обладали для них священной силой, и поэтому на князя перед боем надевалось несколько доспехов и шлемов один на другой, что действительно приводило противника в трепет, иногда до такой степени, что тот бежал от сверкающей красоты без боя.

В мирное время обычным занятием богатыря и его дружины была охота, состязания в борьбе, фехтовании мечами и топорами, прыжках через натянутые ремни, метании каменных глыб ногами, бег и стрельба из лука. Обучение и тренировки проходили на специальных загородных площадках для плясок. На этих же площадках для плясок или в специальном доме проводились ритуалы, в которых шаман призывал духов предков, а воины исполняли для них «танец с оружием». Ритмичный танец сопровождался резкими криками, которыми живые ратники призывали и приветствовали мёртвых родовых предков-богатырей тонхов, демонстрируя им своё искусство, ускоряли танец, действуя мечом или копьем. Духи, увлеченные ритмом, присоединялись к танцующим, и живые воины сливались со славными воинами былых времен. Так, по данным XVIII века остяки «болванов почитают за древних своих шаманов или волхвов, при этом и за сильных богатырей». Почитание выражалось в изготовлении ритуальных богатырских поясов и шлемов, размеры которых были столь велики, что если представить исполина, которому пришлись бы впору эти шлемы и пояса, то рост его должен быть не менее 5–6 метров. Штаб-лекарь Шавров в XIX веке наблюдал ритуальные пантомимы хантов, в которых мужчины изображали вооруженных саблями и копьями богатырей, причём женщинам видеть эти действа не позволялось.

Князь-богатырь был обязан обладать врождённым и затем ритуально инициированным личным боевым духом. Но он должен был уметь, как и шаман, приводить в боевое состояние своих воинов, отчего зависел оперативный успех сражения. В случае гибели вождя войско обязательно терпело поражение.

При необходимости, вместе с профессиональной дружиной в битвах принимало участие и родовое ополчение из всех способных носить оружие мужчин. Ополчение часто возглавлялось шаманами, сочетавшими функции военного предводителя и духовного вождя, а также врачевателя.

Войска исключительно представлялись пехотой, которая, в свою очередь, делилась на тяжёлую и легкую. Воины, вооруженные топором или мечом и защищённые костяным или, позже, металлическим доспехом, выполняли роль боевого клина. За каждым таким бойцом шли три-четыре лучника и копейщика. Сибирские богатыри не пользовались щитами, так как их учили уклоняться или отбивать стрелы даже по звуку. Поэтому самоеды для оснащения стрел против остяков применяли несвистящие перья филина.

Луки разных видов являлись самым многочисленным и универсальным оружием тайги, применявшимся как в бою, так и на охоте. С луком мужчина рождался, с луком отправлялся в потусторонний мир. По данным археологии, клеёный лук «гуннского типа» был в ходу здесь уже во II веке до нашей эры, то есть гораздо раньше, чем у сарматов. По некоторым данным дальность полета стрелы превышала двести метров.


Лев Гумилев: «Судьбы древних народов переплетаются столь причудливо, что только предметы искусства (подвиги древних богатырей, кристаллизовавшиеся в камне или металле) дают возможность разобраться в закономерностях этнической истории, но эта последняя позволяет уловить смены традиций, смысл древних сюжетов и эстетические каноны исчезнувших племен».

Юлий Помпоний Лэт. Комментарии к «Георгикам» Вергилия, 1480-е годы: «Угры приходили вместе с готами в Рим и участвовали в разгроме его Аларихом… На обратном пути часть их (уричей) осела в Паннонии и образовала там могущественное государство, часть вернулась на родину, к Ледови­тому океану, и до сих пор имеет какие-то медные статуи, принесенные из Рима, которым поклоняются как божествам».

А. В. Бауло:

1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   18

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Словарь «сибиризмов»