страница2/18
Дата14.01.2018
Размер4.79 Mb.

Словарь «сибиризмов»


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18
» и прочитаете. Но только, чур, не на моём уроке, лучше на математике или физкультуре. И ещё, так как ты, Торопов, нам сорвал занятия, то, чтобы тебя ночью совесть не мучила, останешься и поможешь дежурным в кабинете прибраться.

— А вопрос? Вы обещали вопрос.— Бедняга Амирханова. Ну отчего ей больше всех надо? Ох, и тупая она, ох, и пробь. Вот-вот, оглянувшись, сообразила, да только поздно.

— Вопрос? Да, пожалуйста, для всех: в чём связь между матрёшкой и Бабой Ягой? Не ответите в среду, будет дополнительный урок. Как договаривались. Всё, отдыхайте.


Возле заднего школьного крыльца во внутреннем дворике пара десятков разномастных и разновеликих собак сидела по раз и навсегда определённым местам, терпеливо ожидая звонка на вторую перемену, когда раздетые мальчишки и девчонки наперегонки помчатся во вкусно дымящую открытой форточкой кухню-столовую. Отпущенные с цепей по пустоте ок­тябрьских огородов на волю, немного оторванными ­ушами и перегрызенными лапами выяснив отношения, псы с двух-трёх улиц и переулков сбивались в ватаги, внутри общей территории вольно шныряя через жёлто отмеченные лазы со дво­ра во двор. Внешние же границы стайных государств пересекались только в крайней нужде. Но истоптанные, посыпанные крупной сажей школьные задворки являлись чем-то вроде табуированного водопоя: возвращавшиеся после полд­ника школьники кидались в истекающие струйками слюны собачьи морды припасёнными кусочками. Бросали ребята на собственный выбор, по симпатиям, кому-то из любования, а кому-то из жалости. Здоровенные рыжеватые кобели, чьи предки были вывезены из Туруханска или Надыма, нагловато оттирая более мелких чёрно-пёстрых местных лаек, гордо демонстрировали свои львиные гривы и выкрученные в два оборота пышные хвосты. Таким перепадали половинки котлет. Разновидность псов, из-за видимого ещё присутствия сеттеровых и пойнтеровых кровей, на круг называвшаяся «охотничьей», отмахивая назад длинные уши, лихо хапала брылястыми пастями подлетавшие кусочки калачей и коржиков. А вот мелким бедолагам из совсем уж «дворян» приходилось крупно трястись, сиротливо поджимая как бы отмороженные коротенькие лапки, и им перепала сердобольная корочка. Впрочем, когда после третьей перемены столовая закрывалась, они деловито семенили по домам уже без всяких признаков цинги или воспаления лёгких.
В классе все разговоры теперь крутились о Бабе Яге. Кто чего только не наплёл. Действительно, какая может быть связь между ней и матрёшкой? У Олега же просто из рук всё валилось: раз Пузырёк приказал остаться с дежурными, значит, в библиотеку первым Ермолай прибежит. И сцапает книгу. И спе­циально подольше держать будет. Характер такой — всё назло делает. Ну, и, конечно, наследственность: его мать в начальной школе пионервожатая. Вспомнишь — вздрогнешь. Как же она обожала публично воспитывать их за малейший промах! Выведет какого-нибудь несчастного перед линейкой и начинает, начинает позорить. Не хватает реальных проступков, так по ходу нафантазирует: «А, предположим, если бы ты…» Чего только не наплетёт, пока до неизбежного будущего предательства Родины не дотянет, сказочница. А вот её сыночек сам ни до чего никогда додуматься не мог, только у других передирал. Например, когда Олег предложил Стасу Потаковскому, Ваське Ветрову, Кольке Карташову и Сашке Маллеру играть в викингов, Ермолай тут же подмазался к четырём Серёгам, чтобы они стали мушкетёрами. Серёга Власин — Атос, Серёга Сурков — Портос, Серёга Литос — Арамис и Серёга Майборода — Д’Артаньян. Себя же назначил капитаном Тревилем. А почему не королём? Чего скромничать-то?

Естественно, мушкетёры стали делать то же, что и они. Вот, например, Олег придумал воскресными утрами на лыжах переходить Обь и на сложенных из спрессованных брикетов сена скирдах устраивать штурмы крепостей. Часть верхних брикетов сбрасывалось, из других выкладывались зубцы. Два-три человека занимали оборону, а пятеро или семеро штурмовали. Бои длились до темноты или до первой крови. А ещё иногда на зимнике появлялся возок сторожа, и тогда враждующие рати в едином порыве бежали прятаться в ближайший тальник. Мушкетёры попробовали играть вместе с викингами, пару раз поштурмовав вознесённые над скалами стены замка Бикки, но их лёгкие шпажонки, сделанные из штукатурной дранки, с треском ломались о мечи, выстроганные из палисадного штакетника:



Хёгни сразил мечом семерых,
восьмого спихнул в огонь пылавший.
Так должен смелый
сражаться с врагом,
как Хёгни бился,
себя защищая.

После полного разгрома мушкетёры предпочли оборонять свой бастион Сен-Жерве в опилках полуразобраного рыбохранильного ледника от соплюнов-третьеклассников.


Пять уроков растянулись на пятьсот лет. Ещё и физика последняя. Тут даже бембелевский бутерброд был уже не в жилу: книгу-то как сорвать? Главное, Олег её видел: такая, ну, малотрёпанная. И чего он её сразу не взял? А теперь фига с два получишь. Ещё сговорятся и будут друг другу передавать. Мушкетёры.

Кабинет истории закреплён за пятым «а». Может, попробовать надавить на мальков, пусть без него приберутся? Посмотреть только — кто, и рвануть в библиотеку? Тогда нужно сразу взять пальто. Тётя Нюра, видимо, кого-то уже отшлёпала и, успокоившись, мирно горбилась на своём низеньком табурете, пришивая оторванные вешалки. Олег сдёрнул свою «шкуру» и через две ступеньки помчался на второй этаж. Плечом вбил дверь и загремел стоявшим около доски ведром с водой.

Худенькая девчонка с длинной светло-серой косой, стоявшая у доски к Олегу спиной, от неожиданности, не поворачиваясь, подняла ладони к ушам и вжала голову в плечи. От её испуга Олег больше двух «блинов» не выдал. Она медленно обернулась.

— Ты чё под ноги-то ставишь?

— Я не нарочно.

— Ещё бы. Ты дежурная? А кто ещё?

Девчонка подняла оброненную меловую тряпку, тыльной стороной ладони откинула со лба невидимую прядку.

— Так получилось. Напарник сбежал.

Всё. Плакала библиотека. Был бы кто из пацанов, можно б договориться, а её-то Пузырёк обязательно назавтра спросит. «Был Торопов или не был? Помогал или не помогал?» Всё, ловить нечего.

— Ладно, не реви, меня к тебе послали. В качестве шефской помощи.

— Я и не реву.

— Давай, ты доску, стол и парты протираешь, а я пол подмахну? Где у вас швабра?

— Я не знаю. Я — новенькая, третий день, и дежурю впервые.

Где швабра в историческом — не секрет, это Олег так, от горя лишние вопросы задавал. В шкафу под плакатом, на котором обезьяна превращается в человека. Там же и тряпка. Значит, новенькая. А откуда? Но, ладно-ладно, не проявлять же внимание к девчонке из младшего класса. Подняв рукава, он как следует отжал бывший мешок и в два счёта пробежал по рядам.

— Так вот. «Только тех, кто любит труд, пионерами ­зовут!»

— А под партами?

У него аж дыхание спёрло:

— А ты, вообще-то, кто такая?

— Лазарева. Виктория.

И опять она вжала голову.

— Значит так, Лазарева Виктория, вникай: зимой грязи не бывает. Может, у вас где-то там, в Могочино или Кривошеино, она и есть, а у нас чисто. Снег каждый день новый. Поэтому под партами просто стерильно.

Она что-то хотела сказать ещё, но Олег уже застёгивал пуговицы пальто.

Привет семье, а мне в библиотеку нужно. Позарез. И, кстати, что общего между Бабой Ягой и матрёшкой?

Олег пустил вопрос почти из-за дверей, как каракатица чернильное облако, чтобы успеть смыться по-английски. И от­вет догнал его уже на разгоне по коридору.

— Я знаю, откуда это. Я читала.

Что?! Подшитые резиной валенки по полу не скользили, и он аж пополам согнулся, чтобы не упасть. Что? Поднял шапку, вернулся в класс.

— Где читала?

— В «Науке и жизни». У нас дома есть.

— А не в книге, ну, «Скандинавские сказания о богах и героях»? Что нам Пузырёк называл?

— Этого не скажу. Но статью о происхождении Бабы Яги из финно-угорского эпоса мы всей семьёй читали. Очень интересно.

Может, зря он под партами не протёр? Всего-то минут десять повозиться.

— Слушай, а мне дашь? Ты же прочитала? А то получилось, что я весь класс сегодня подставил. И если послезавтра не ответим — нам Пузырёк контрольный урок вкатит. Он зануда, обещал, значит запендрячит. Так дашь?

— Пожалуйста.

— А когда? Меня, кстати, Олегом звать. Из шестого «бэ».

Он даже ведро пошёл выливать. Когда вернулся, Вика стояла в дверях с портфелем. Чего? Неужели вместе из школы идти? Так-так-так, сам сгоряча напросился. Мог бы и завтра взять. А теперь, если кто увидит, задразнят.

Он с деланным равнодушием топтался на крыльце, пока она надевала новенькое синее пальто и почти белую песцовую шапку. Сегодня второе марта, к обеду мороз отступил, и маленькое солнышко хоть и с трудом, но приподнялось над ссыпавшими утренний куржак берёзами. Оно не слепило и только наполняло тени, узорами под закостеневшими стволами покрывавшие волнистые сугробы, густой сиреневой резкостью. Рядом пронзительно пропела синица. Так вот незаметно и весна подойдёт. Надо же, насколько берёзы зимой не выглядят белыми. На фоне голубоватого снега они жёлтые, в серо-чёрных коростах. А ветви коричневатые.

— Ты где живёшь-то?

Олег обречённо шагал метрах в трёх справа, ушами и затылком ощущая ехидное внимание из всех окон. Завтра пацаны поизмываются.

— Мы недавно приехали, у нас нет пока своей квартиры. На Романова, у Владимира Николаевича.

— У Пузырька?!

— Да, он папин брат. Старший.

Олегу стало удивительно жарко. Откинув со враз вспотевшего лба шапку, он взмолился:

— Вик, будь добра: я не хочу, чтобы меня у дома директора увидели. Я лучше тут, на углу постою, а ты вынесешь? Ладно?
Как Олег точно догадался! Возвращаясь домой по деревянному тротуару, круто зависающему над уходящим вниз выгибом дороги, в конце лестничного пролёта у «Союзпечати» он столкнулся, наверное, с давно поджидавшим Валькой Ермолаевым. Тот ещё с издали заулыбался всеми своими лишними зубами:

— Слышь, я через две недели книгу назад сдам. Если успеешь — бери. А то на неё уже очередь.

И как Олег утерпел? Язык чесался, ох, чесался, чтобы срезать козлёныша. Нет, пусть читает, хоть на десять раз, хоть в ту и в другую сторону: всё равно ничего не найдёт. Ответ-то на пузырьковский вопрос вот здесь, в портфеле. Так что пусть пока порадуется. Как сказал ярл Греттир: «Только раб мстит сразу, а трус — никогда».
Ну, сегодня и денёк выпал. Ещё и батя пришёл от дяди Коли поддатый, топил на кухне печь до дурной духоты, курил «Север» над нетронутой жареной картошкой и доставал всех своим гундежом почти до одиннадцати часов. Батяня всегда, когда недоперепьёт, таким словоохотливым становился. Мать в ответ незло ругалась, а они с братом сделали вид, что легли пораньше. Чтоб не приставал со своими дурацкими шуточками, которым только сам и смеётся. Вообще, о чём с пьяным болтать? Вот сидит в своих доколенных трусах, прикуривает одну папироску от другой и бормочет всякую всячину, как глухарь. А мать из дальней комнаты негромко его стыдит, ждёт, пока не задремлет. Потом уведёт, уложит, а уж утром выдаст по полной. Мало не покажется.

Лампочку они у себя погасили сразу, так что даже перечитать статью на второй раз не удалось. Глядя на криво прочерченную по потолку полоску пробивающегося из-за двери света, Олег едва дотерпел, когда родичи угомонятся. Ага, залегли, затихли. Можно встать. Но младший брат уже честно посапывал. Пришлось даже стащить одеяло, чтобы вернуть Лёху на этот свет.

— Ты чего, дурак совсем? — Лёшка опять зло скрючился под затянутым назад толстым верблюжьим теплом в гороховом пододеяльнике.

— «Выйду на остров без страха, Острый клинок наготове. Боги, даруйте победу Скальду в раздоре стали!» — Олег, видя, что его грозно воздетый деревянный меч не производит на брата никакого впечатления, сел ему в ноги, покачался на продавленной сетке и ткнул брата в бок кончиком.

— Ты чего?!

— «Пусть мой меч пополам Расколет скалу шелома, Мужу коварному Хельги Отделит от тела он череп». Не спи! Давай лучше вспоминай, чего нам дед этим летом ночью на покосе рассказывал. Ну, тогда-то, когда гребли и копнили, помнишь? Про то, как остяки что-то на болоте спрятали.

И опять ткнул. Лёшка тихо заскулил, ибо понял, что старший не отвяжется.

— Не помню я ничего. Чего-то там трепался про остров на Карасьем озере.

— Да, про остров! А что там остяки прятали?

— Поспать не дают. Отвали на свою кровать. Не пом­ню, не знаю.

Но тут же Лёшка вынырнул по пояс:

— Клад?!


Теперь Олег вытягивал время.

— Ну, есть одна догадка. Такая, очень ­предварительная.

— Так что там? Клад? А какой?

— Такой, что весь мир перевернёт. Похлеще, чем у Али-Бабы.

— Что, кучумовский? Нет, правда? Подожди, подожди, дед же говорил, что на остров только остяки ходили. А русские боялись. Там, мол, шаманское проклятье сделано.

Олег и сам всё это хорошо помнил, тогда же дед именно ему в балагане про остров рассказывал. Шёпотом, с нарочитой оглядкой, с понтом — секрет, мол. Ага, как будто их кроме комаров кто-то мог подслушать. Ну, дед, он и есть дед, любил внукам подыграть, словно они детсадники, особенно после баночки с бражкой. Про остров на болотном озере он Лёшку завёл так, просто, чтобы с кем-то разделить распиравшее его изнутри. Но теперь, глядя на всё больше возбуждавшегося брата, уже немного и жалел.

— Так какой клад? Точно кучумовский?

— Лучше.


— Ну?

— Загну! Там должен быть спрятана Золотая баба. Слышал про неё? Нет? Это такая золотая статуя из Перми Великой и Белогорья.

— Из… откуда? И что, она, правда, золотая?

— Вся из золота, вся! И с алмазами.

— Ох ты…

— Тысячи лет ей приносили жертвы, а потом сотни прятали. И теперь мы её найдём. Представляешь, несчастный, какая слава нас ожидает? На весь Советский Союз. Будем как Сенкевичи.

Олег вернулся на свою кровать. И стал словно читать по невидимой книге:

— Идол стоял на холме в густом лесу и его окружал час­токол, на который насаживали черепа жертв. А охраняли его шесть шаманов в красных одеждах. Когда жертв долго не было, Золотая баба громко выла детскими голосами. Всё как в сказке про Марью Моревну. Поэтому есть предположение, что наша волшебная Баба Яга и есть та самая Золотая баба. Там много, много что сходится. Например, «яга» — это же по-местному «ягун» или «югам», что у хантов означает «ре­ка». То есть она хозяйка реки — «ягун-ике». А раньше, когда она стояла за Уралом, её мордва называла «Еги-бобо»! И ещё «русским духом», которым пах Иван-царевич, у остяков, оказывается, назывался запах дёгтя, которым русские смазывали обувь. Сами-то они пользовались рыбьим жиром.

— Ещё неизвестно, что хуже воняет!

— Не тарахти. Далее — избушка на курьих ножках. Это же чисто лабаз, ну, «чамья». Остяки его так и ставят: на двух ошкуренных стволах, чтобы мыши не залезли, и всегда к тропинке задом. Но в лабазе они не только продукты прятали, но и своих идолов. Вот мы и поищем на острове такой лабаз.

— А как охрана?

— Кумекай! Дед-то пацаном был, как мы сейчас, а уже тогда там только одинокий старик жил. Поди, давно помер.

— Да, наверное.

— А самое главное: я знаю, как эта Баба выглядит. Она, как матрёшка, из нескольких слоёв скована. Один немецкий путешественник, этот, Герберштейн, кажется, четыреста лет назад про неё чей-то рассказ записал, что, мол, в Золотой бабе как бы второй идол виднеется, а в нём третий. Он-то не понял, как это так, потому что никогда матрёшки в своей Германии не видел. Усёк, засоня? Это значит, что в ней золота три слоя точно есть. Вроде этого египетского… ну, сакро… саркофага.

— Ух, ты! Я знаю, я видел по телику: как футляр. Олег, подожди, а ты как догадался? Или прочитал? Где? Ага, в том журнале?!

Лёшка одним прыжком подскочил к выключателю, едва удалось перехватить.

— Куда! Не тронь чужое. Или Серый Клинок отсечёт воровскую руку. Рано тебе, малявка, у тебя ещё «Мурзилка» непрочитанный. И, вообще, запомни: с сегодняшнего дня я тебя буду проверять и перепроверять, и если хоть одно словечко, хоть кому, хоть во сне или под пыткой брякнешь… особенно маме. Короче, если проболтаешься,— пеняй на себя. Похороню. Утоплю. Изрублю в капусту. Сожгу и развею пепел. И не забудь: завтра воскресенье, с ранья идём силки проверять. Так что спать!

— Ладно, ладно. Сам разбудил сначала, а теперь… Олег, а нам за клад ведь что-то заплатят? Полагается?

— Полагается.

— А сколько?

— Не унесёшь. Спи, я сказал!

Естественно, ещё около часа пришлось выслушивать всякий бред. Про то, что их обязательно по телику покажут. И про то, что можно будет новый «москвич» купить. Зелёный, как у Ветровых. Или к морю съездить. Как Бондаренки. Или… Но Олежек, закрыв глаза, слушал-неслушал, не вникая в пустые слова, которые ничем не отличались от вздохов и покряхтываний остывающей печи, шорохов землероек, вместо ленивого кота гонявшихся в подполе за мышами, и частого чавканья нового будильника. Наконец Лёшка отстал, пару раз зевнул и снова засопел. И Олег, тоже проваливаясь в поток неразличимых картин и мыслей, пробормотал:

— Мы маски наденем. Они от проклятий защищают.
За крутобокой, с лысой макушкой, Остяцкой рёлкой, на которой в позапрошлом году томские монтажники возвели приёмную телевизионную вышку, распласталась Верхняя Анга. Анга — это заливаемое паводками старое обское русло, заболоченное, заросшее непролазным тальником, ивами, осинками и редкими, гнилыми берёзками, увешенными тяжёлыми шапками сорочьих гнёзд. В высоких, до пояса, косматых кочках гнездилось и размножалось, каждую весну спасаясь от полоя, неимоверное количество «кротов» — водяных полёвок, или крыс. Половодье массами вымывало их на более высокие берега, где ребята их били «пиками» — лёгкими острогами. Шкурки «кротов»-полёвок принимали на заготпункте по сортам. За третий, маломерный, давали семь копеек, за второй, больше десяти сантиметров, девять копеек, а первый, когда от носа до хвоста было сантиметров пятнадцать, оценивался в одиннадцать. Так, Петька Редель, живший на самом краю села, прямо под телевышкой, в одну неделю за­рабатывал рублей тридцать! Обилие грызунов, лягушек и гнездовий всевозможной пернатой мелочи привлекало на займище рыщущих и летающих хищников, а зимой за торчащей из-под снега осокой и корой мелкого осинника с того берега заходили осторожные лоси и из подгорных березовых колков прибегали целые компании беляков, устраивавшие здесь в феврале свои весёлые свадьбы.

Зимой же Верхняя Анга разделялась на мальчишеские охотничьи участки. Олегова доля была далековато, не меньше двух часов спорого хода, у основания песчаной стрелки, которая километра через два выходила на берег и дальше врезалась косым хвостом в реку. Обычно у него стояло пять-семь капканов на колонков и несколько десятков стальных петель на зайцев. С этого года Олег брал за собой и Лёшку. Рюкзак таскать.

Лыжи у них старые, «Томь», с ременным креплением, но так даже лучше — и широкие, не проваливаются, и на валенки налезают. Не для соревнования же. Ради тепла натя­гивалось трое штанов, пара свитеров, меховые верхонки, у шапок отпускались уши, а телогрейки плотно опоясывались. Лёшке мать ещё и шарф подвязала, своей лялечке. В рюкзаке топор, спички, приманка: либо пойманные в подполье мыши, либо синички. Синичек, конечно, жалко, мышеловка убивает их сразу не всегда, но колонок на них идёт смелее.

Как только утро разбеливало от заречья синеву промороженного беззвёздного неба, на восток, навстречу невидимому пока солнцу тянули одинокие точки высоко-высоко летящих сороґк. Десять, тридцать. Сто… Куда? А вечером, так же равноудалёно друг от друга, они возвращались. Откуда?.. Каждое воскресение, наскоро позавтракав, костистой полумглой братья покидали огород через открытую с осени заднюю калитку и, если на неделе особо не мело, по накатанной лыжне почти бегом обойдя обросшую березняком рёлку, углуб­лялись в Верхнюю Ангу. Припорошенная лыжня чуть виляла, опуская бровки и мочажины, а остекленевшие кроны тальников, ив и верб заплетали вокруг пространство единой серо-чёрной паутиной. Только ярые взрывы лаковых веток краснотала подцвечивали трудно просыпающийся мир между слепящей крупными искрами белью сугробов и рябой пепельностью низкой облачности.

Тут всё знакомо, с каждым поворотом, поляной или бугристой ключевой наледью связаны какие-нибудь истории. Вот, например, здесь они летом поймали слепого на один глаз галчонка, здесь впервые смолили ленинградские сигареты с фильтром «Нева», а тут Вша по пояс провалился в жижу ржавца. Он, Вша, вообще неудачливый, с ним что-то да всегда происходит. Впрочем, на болоте с каждым может случиться, и той же прошлой зимой неожиданно посыпал обильный снег, следы завалило, и Олег вдоволь нарезал кругов, пока не вышел на просеку: всё мутно, ни юга, ни севера, и никакой горы не видать. А на дерево не влезешь — чахотные берёзки и черёмушки ломаются, не выдерживая веса. Ох, и наматерился он тогда. Думал, всё, кранты, замёрзнет. Обидно было, что возле самой деревни.

Лыжня то и дело разветвлялась, слабела, сопровождаемая и пересекаемая множеством следов местных обитателей. Хорошо после лёгкой вчерашней пороши на свежак вычитывать крупные и мелкие, групповые или индивидуальные «автографы». Вот полёвки навыныривали из-под торчащих высоченными снежными шапками кочек, мелко настрочили и сныряли под корку наста. Это, шелуша ольховые шишечки, прыгали, чиркая хвостами, снегири, а здесь прокосолапила, озабоченно тыча носом во все щели, ворона. Ага, стоп: с кочки на кочку метрово скаканул колонок. И тоже, в погоне за мышью, надолго ушёл под наст. А вокруг, конечно же, всё истропили зайцы. У косых тут целые магистрали набиты, обильно усыпанные на развилках «орешками». Эх, ружьё бы!

Никто никогда чужие ловушки не смотрел. Западло. Узнали бы про кого такое — всё, лучше на улицу не выходить. Путик дело святое. Точно так же, как и тычки на реке. Пусть хоть всю зиму непроверенные простоят, можно их вообще бросить, но никто и близко не подойдёт.

Самый ближний участок, естественно Ределя. Он наследный, от старшего брата, который второй год служил на границе. Дальше шли гусевские места, потом Васьки Иванова. У раз­росшейся в несколько корявых стволов черёмухи Олег, а за ним и немного отставший Лёшка, резко завернули налево, к невидимой реке. Всё, это доля своя и здесь нужно быть внимательным.

Про петли ладно, они просто выставлялись в узких местах заячьих троп, там, где не только нельзя было обойти, но и высоко не прыгнуть. Ну, чтобы ветви или заваленный ствол нависал. Там заяц вынужден проныривать, и больше вероятность его попадания. Петля из тонкой стальной проволоки — ловушка простейшая, но действенная, и при правильной расстановке три-четыре косых в месяц давились. Причём зайцы совершенно не обращали внимания на человеческие следы и запахи. Чуть замёл за собой, и ладно. Одна беда — зачастую первыми попавшихся обнаруживали колонки и вороны и объедали, сильно портя шкурку.

Совсем другим делом были ловушки на самих колонков. Осторожный, безжалостно-ловкий, неутомимый рыжий хищник пугался любого признака присутствия человека. Поэтому ещё в ноябре, когда болото только замерзало, Олег в старом, специально для этого хранимом чугунке кипятил смолу и ­макал в неё капканы. Резкий сосновый дух чёрной вязкой лаковостью заполнял все шершавчины и раковины лопаток, ­зубьев и пружин, надолго забивая запах ржавчины. После этого капканы щепочками выносились на мороз, где их дополнительно окапывали куриной кровью. А в оставшуюся смолу окунались старые варежки. С полной осторожностью завёрнутый в вымороженную ткань капкан доставлялся на место. Из пары стёсанных поблизости широких щепок-горбылей к стволу какого-нибудь дерева пристраивался глубокий шалашик — заездок, чтобы к положенной в глубину ­приманке ­невозможно было добраться, минуя заряженный под присыпным снежком капкан. Заодно, чтоб и воронам ­не очень заметно. Приманкой служили окровавленные мыши или синички. А главное, шалашик ставился так, чтобы его можно было осмотреть издали, с лыжни. Без лишнего топтания. Ибо, даже когда капкан срабатывал впустую, заездок разваливался.

Шкурка колонка стоила от двадцати до тридцати рублей, пойманные за зиму пять-десять хищников давали ощутимый привес семейному бюджету и моральное право на неполное соглашательство с предками по любому поводу.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Словарь «сибиризмов»