страница3/18
Дата14.01.2018
Размер4.79 Mb.

Словарь «сибиризмов»


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18
После мирового научного открытия прошло две недели. Точнее, после рождения научно-исторической гипотезы. Братишка, хоть и маменькин сынок, но ничего никому не сболтнул. Честно. Как и сам Олег. Из-за этого Олегова молчания ответ на вопрос о связи Бабы Яги и матрёшки для всего класса завис, и, конечно, Пузырёк таки вставил им контрольный урок. Валька тогда на навоз извёлся: гадёныш верно учуял, что Олег не просто так отступился от перехваченной книги. В ко­торой, действительно, никакой подсказки не оказалось.
Сегодня в силках было глухо. Одна петля сбита, и всё. На обратном пути усталость боролась с голодом, от набирающего злобу послеполуденного ветерка начёс на штанах схватился негнущейся коростой, а голые запястья между верхонками и рукавами уже и не щипало. Лыжи тяжелели с каждым шагом, и братья буквально скреблись, мелко шаркая раздолбанными фанерками. Вдобавок на Лёшку напало нытьё.

— Олег, ну и как точно-то можно узнать? Вдруг там ничего нет?

— Ссышь?

— Я не трус, но я боюсь.

— Нет, так нет. Порыбачим.

— А вдруг остяки эту Золотую бабу всё-таки на Таймыр оттащили? Как написано.

Ну восемь раз уже ему объясняли, что вогулы и остяки враждовали с самоедами, то бишь ненцами. И когда за их главным идолом с северо-запада стали охотиться русские, с юга татары, а с северо-востока эти самые самоеды, то, окружённые со всех сторон, остяки могли спрятать Золотую бабу только где-то здесь. И самое надёжное место — болото. А тем более, остров на озере посреди зыбунов. Не трудно же сообразить: Баба стояла в Белогорье, это где Иртыш в Обь впадает. Там-то Ермак её чуть и не захватил. А потом её видели выше, возле Назино. Это уже посредине между Александровским и Каргаском. Значит, её по реке сюда поднимали.

— Ну, а заклятье? — Лёшка даже наехал брату на пятки.— Сам же рассказывал, что все, кто пирамиду раскапывал, в один год перемёрли.

Олег сердито выдернул лыжу и, обернувшись, наглядно постучал обледенелой варежкой себя по лбу.

— Ты совсем дятел! Тоже мне, пионер, блин! Клятву товарищам давал? Ну, «торжественное обещание». А в колдовство веришь. Смотри, узнают и как вот лишат галстука на две недели. За бабушкины предрассудки и дедушкины суеверия. Сопли утри. Я же тебе говорил: мы, как куклуксклановцы от негритянских колдунов, спрячем свои лица под колпаками или масками. И проклятье нас не найдёт. Может, просто накомарников достаточно будет.


Весна стремительно приближала сроки экспедиции. Братишка-то, молоток, молчал, но сам Олег — ох, был такой момент, когда он себе чуть язык не откусил. Это случилось в самом конце апреля, уже после ледохода. Обь, вздувшись ­тяжёлой свинцовой рябью, разлилась так мощно, что противоположный берег, насколько было видно, лишь у самого горизонта кое-где отмечался верхушечками тополей. А в райцентре затопило не только пристань, но и нижнюю улицу. Взбаламученная вода, обильно несущая вымытые стрежем комли и утащенные с лесоскладов кругляки, здесь, за поворотным локтём, словно пугаясь собственной вседозволенности, крадучись, ночью, без плеска вошла в дома и сараи, редкой цепочкой тянувшиеся вдоль невидимого сейчас берега, и качалась под самыми подоконниками. Центральная лавровская дорога, плавным разворотом гравийной насыпи спускавшаяся с заселённого холма, с ходу погрузившись в буро-серую рябь, пару раз судорожно выныривала, прежде чем окончательно затонуть. А нависавший над ней справа деревянный мосток-тротуар, по всей длине вознесённый трёхметровыми опорами над непросыхающей даже и в июле низминкой, одиноко уходил в ежегодную весеннюю безбрежность. Взад и вперёд по мостку-тротуару бегали стайки ребятни, зависая на качающихся перилах над плюхающей под самыми сапогами холодной бездной. Если захотеть, то вполне верилось, что там, на последней площадке обрывается мир. И мож­но было даже посидеть на самом краю Земли. Однако уже к шестому мая, когда начиналась официальная навигация, портовики выставляли вдоль фарватера бакены, а к концу мостка подгоняли с зимовки в кривошеинском затоне свеже-зелёный дебаркадер.

Понятно, что по берегу жили лишь одинокие старики да бесхозная пьянь, то есть те, кто своих огородов не держал. Однако, кроме двух-трёх хибар с совсем откровенными бичами, за тунеядство выслаными из города, почти все береговые были рыбаками, которые и зимой и тем более летом в своих развалюхах только спали, да и то далеко не каждую ночь. А че­го? Удобно же, если это для тебя главное, когда вышел за порог — и сразу в лодку. Летом они так и печи не топили, разводили костерки у крылец, к которым Река сама подносила пищу, дрова, подвозила друзей и покупателей. Осетры, стерляди, окуни, нельмы, язи, сырки, налимы, ельцы и прочие употреблялась во всех видах и всеми способами, а картошка, овощи, хлеб и водка выменивались на всё ту же живую, мо­роженую, солёную, копчёную и вяленую рыбу. В своих за­иленных, заросших мать-и-мачехой пустошах огородов они сушили сети и копали червяков. Конечно, кто умел, дополнительно промышлял изготовлением и ремонтов обласков, плетением кукол, морд, резкой разнообразных утиных чучел. А кто не умел ничего, тот просто хранил доверяемые лодочные моторы, вёсла и бензин. Но, главное, все здесь живущие наслаждались свободой, как только кто её понимал. Поэтому, несмотря на ежегодное нашествие весенних хлябей, неухоженные осенние хвори и одинокие зимние смерти, переезжать отсюда не собирались.

В обед батя со своим двоюродным братом подъехали на бортовом «газоне» и, позвав соседа, затолкали в кузов лодку. Но до этого торжества спуска несколькими тёплыми вечерами отец при помощи паяльной лампы внимательно осмолил днище, а они с Лёшкой выкрасили снаружи и изнутри борта, вёсла и сиденья тёмно-синей масляной краской. Когда лодку вновь перевернули, и в срединный с закрывающимися створками отсек вставили восемнадцатисильный движок, Олег тонкой кисточкой повыше номеров вывел на носу белилами двух чаек. Их длинная, из шестиметровых досок, глубоко и широко прогнувшаяся посерёдке, лодка очень походила на разжиревшего в тёплой тине старого карася. Вообще, все лодки, выставленные в эти дни вдоль домов по их улице, кого-то да напоминали. Например, у соседа, дяди Вани Селивандера, она ровная, с длинным острым, чуть вздёрнутым носом и узко сходящейся кормой — вылитый кострюк, даже окраска тоже серая. А напротив, у Устюжаниных, лодка маленькая и лёгкая, как окунёк. Там дальше, у проулка, с плоским днищем — точь-в-точь щука. И у каждой свой характер. Под стать хозяевам.

С прошлого года в Лаврово уже появилось около десятка дюралек. Оснащённые подвесными моторами, они просто перевернули сознание мальчишек: тридцать–тридцать пять километров! Это ж до Могочино можно за два часа дойти! Мнения о преимуществах вместимых «прогрессов» перед манёвринными «казанками», а сильных «вихрей» над экономичными «нептунами» оспаривалось с той же горячностью, что и точность Мальцева против ловкости Рагулина. Дело доходило до перехлёстов «один-на-один» после уроков за школой или у клуба. Счастливчики, чьи родичи уже купили, и даже те, кто просто прокатился на этих почти глиссерах, никак не могли опустить носы. Остальные терпеливо вздыхали: ладно, кто-то раньше, кто-то позже. Им батя торжественно пообещал, что, как только в октябре сдадут бычка и деды добавят с книжки,— тогда и они тоже купят. «Казанку-М», с булями. Главное, чтоб «Вихрь-30» взял. Он, хоть и жрёт много, но зато очень мощный, под нагрузкой скорость не теряет.

Отец у них не рыбак и не охотник, ничего тут не поделаешь. В принципе, им лодка вообще нужна лишь для покосов на лугах того берега, да ещё для сбора смородины и груздей на Лосином острове. Поэтому она у них тихоходная, километров десять даёт, да и то по течению, вся выгода, что длинная, копну за раз вывезти можно. А на рыбалку братьев брал сосед Селивандер: у дяди Вани своих сыновей не получилось, все три дочки, и старшей, Машке, всего семь. Поэтому он часто забирал с собой соседских парнишек — и с ночевой, и даже на дальние озёра, что за девять песков. Опять же, опять же, в рыбалке, если она не с плавёжкой, сама лодка нужна только для перехода. А на месте, при поставке сетей, фитилей или самоловов лучше использовать обласок или «резинку».

Да, батя не рыбак, и поэтому они вывезли лодку далеко не первыми. Штук пятьдесят уже сонно покачивалось на стыке чайно-серой, в золото-жёлтых бликах, воды и истоптанно расквашенной, в хрустких прошлогодних хвощах, мусорной тёмно-бурой глины. Здесь, на берегу, лодки отродясь никто не охранял, их просто якорили, запирая навесными замками моторные отделения и носовые багажники. Да и то, если в багажниках было что спрятать.


Зенитное солнце мелко дробилось в слепящих зайчиках вздутого переизбытком сил простора, от бескрайности которого даже влажный ветерок очумел и несколько суток только тупо толкал, гнал по стрежу водяные валы к далёкому северу, взбивая на непокорных скорые пенные барашки. Сила. Всё без меры. Волнующая красотой силища. А тут, на затонувшей пристани, лишь мелко хлюпающие шлепки под бортом, запах смолы, бензина, настоящие мужицкие комментарии о пересосавшем карбюраторе. И перекликающиеся в далёком синем-синем небе первые чайки. От всего нестерпимо распирало грудь, и Олег, мнения которого отец и дядя Коля так и не выслушали, осторожно перевалился через борт и побрёл на сушу. Из бродней за зиму он, оказывается, вырос, и теперь вода опасно холодила ноги у самого края резиновых голенищ обычных сапог. Выбравшись на сухое, Олег палочкой счистил с пяток глину и медленно побрёл, переступая цепи и тросики приколотых лодок, рассматривая вынесенные прибоем разноцветные щепки и уголь. Народа почти никого — среда, рабочий день. Метров через тридцать, на новенькой сереб­ристо-серой, с пластиглазовым козырьком «казанке» здо­ровенный белобрысый мужичина крепил подвесной мотор. А напротив, у далеко вдавленного в ил якорного тройника стояла… Вика Лазарева. Это что же, её отец? Все уже знали фамилию нового директора ДОСААФ, присланного из Томска. И звание — подполковник.

Как ни замедляй ход, но отворачивать уже поздно.

— Привет.

— Здравствуй, Олег. Ты здесь тоже с папой?

— Ага.

О чём поговорить? «Ке-кей, ке-кей, ке-кей»,— над головами зависла малая чайка. Чуть покачиваясь на одном месте, она склонила чёрную на темени голову и вдруг, дико закосив глаз, кувыркнулась в воздухе.



— Смотри, какая смешная.

— Играет. Или жука поймала.

Так о чём же говорить? Кивнул на лодку:

— У вас какой мотор?

— «Нептун».

— Хорошо. Надёжный. А мы «Вихрь» покупать будем.

Олег совсем решил возвращаться, когда она задала вопрос, который нужно было задать в марте:

— Олег, я всё думала: почему ты не ответил Владимиру Николаевичу про Бабу Ягу? Когда он рассказал о том, что ваш класс так и не смог ничего толком придумать, то я чуть было вслух не возмутилась. Ведь ты знал ответ! Но вовремя сообразила, что, наверное, ты неспроста промолчал. Так? И я всё хотела спросить почему, а никак не получалось. В школе-то всё время кто-то слышит. А сейчас ты ответишь?

Как она быстро всё выговаривала. В синем, с крупными ромашками, слишком лёгком для начала мая платьице, Вика постоянно отмахивалась от невесть откуда так рано взявшихся серых щекотливых мушек и, морщась от речных бликов, смотрела ему прямо в глаза.

— Ну, отвечу. Только… это тайна. Для некоторых.

— Я понимаю, понимаю. Я даже как-то сразу решила, что это с поиском Золотой бабы связано. Правда? И стала сама потихоньку интересоваться. Ведь у Владимира Николаевича много интересного, он тоже когда-то про эту Бабу всё, что можно, собирал. И знаешь, её теперь не найти. Никогда уже не найти.

— Почему?

— Она же была на острове.

— И?..


— А остров тот затопило. Об этом у Льва Теплова написано. Он беседовал с одним охотником, Сургучёвым, бывшим шаманом, десять лет назад. Так что это точно.

Вот тут-то Олег чуть и не сболтнул:

— Ну, и где был тот остров?!

— На Енисее. Около Норильска есть Усть-Хантайская плотина…

— Ха-ха! Да идола в тридцатых годах здесь, на Оби, южнее Александровского видели! Её сюда, сюда привезли! И сейчас она…

Именно в этот момент отец Вики дёрнул пусковой шнур, и мотор, не закреплённый на защёлку, бешено взревев, закинулся в лодку. Фу! Пока подполковник Лазарев, загасив зажигание, вновь окунал лыжину в воду, Олег опомнился.

— Ладно, мне пора.

— А… хочешь, я тебе дам книжку?

— Этого твоего Теплова?

— Нет, другую. У Теплова же только одна статья в «Во­круг света». А в книге у Алексеева очень много свидетельств собрано.

— Ладно, давай.

— Зайди к нам. Мы квартиру получили, в новом доме. Этот, двухэтажный, напротив автовокзала.

— Да знаю я. Зайду. Завтра можно?

«Ке-кей, ке-кей, ке-кей»,— малая чайка чуть покачивалась на одном месте. Надо же, а ведь её отец не сматерился! Вот если бы такое случилось с батей. А ещё хлеще, если б с дядей Колей…


Школа всё-таки кончилась и почти опустела. По ней редкими тихими стайками бродили только восьми- и десятиклассники, нервничавшие перед экзаменами. Они скинули форму и приходили на консультации в цветных рубашках и ярких платьях. И ещё парни почти открыто курили около туа­лета. А кто им теперь указ? Остальные, получив свои закончившиеся дневники и попрощавшись на общешкольной линейке с учителями до сентября, дружно помыли в классах окна и парты и рассеялись, встречаясь только в кино, на стадионе или на пристани. Конечно, была ещё обязательная «отработка» в школьном саду или в виде ремонта мебели, а самые везучие пристраивались в «Голубые патрули» помогать рыбакам отчёрпывать замкнутых в пересыхающих протоках и лужах мальков и выпускать их в реку. Весна вступила в семьдесят второй год как-то разом: казалось, только-только прошёл ледоход, никто и ахнуть не успел, а во всех палисадниках вскипела и тут же посыпалась черёмуха и раздавленная колёсами и треками грязь даже на самых дальних улицах совершенно затвердела. Теперь в проулках жалобно кричали от страха потеряться рождённые в феврале и марте телята, безжалостно выставленные хозяевами за ворота на молодую подзаборную травку. Взрослую скотину с восхода четырьмя сотнеголовыми, разноголосо мычащими и блеющими ста­дами выгоняли на ближние тёмные, пока нерасцветшие луга. В последнее воскресение мая Тороповы досадили на собственном, вспаханном дядей Колей огороде картошку, и теперь братья направлялись помогать дедам в Черемшанку.
У Олега и Лёшки всё давным-давно было приготовлено. В их штопанных-перештопанных, просолённых и просмолённых, забитых по швам кедровыми иглами и чебачьей чешуёй, старых рюкзаках, заткнутых подальше на верхнюю полку веранды, кроме тёплых носок, удочек с запасными лесками и крючками, соли, котелка, одеял, сапёрной лопатки и топора, лежали завёрнутые в клеёнку два самопала. Их оставалось только зарядить, и пожалуйста — хоть завтра с утра отправляйся на молоковозе за двадцать четыре километра. Для заряда, конечно, можно было просто настрогать спичечных головок, способ проверенный, но Олежек выменял на свой фонарик у Петьки Ределя старые патроны с дымным ­порохом. То, что старые,— ерунда, дымный порох хоть сто лет пролежит, с ним ничего не становится, если сухо. И ещё он хорош тем, что послабее «сокола», и не должен разорвать ствол.

Выждав, когда вслед за отцом и мать ушла на свой хлебокомбинат, Олег застелил кухонный стол газетой и осторожно шилом выковырял из трёх чёрно-зелёных гильз первые, залитые парафином, газетные пыжи. Ссыпав тяжёлую «тройку» в эмалированную кружку, принялся за вторые. Эти были войлочными и сидели плотно. Пока он их выколупывал, Лёшка вокруг всё истоптал и изошёл на советы. Но вот чёрной сажевой пирамидкой порох собрался на вырванном из математической тетрадки исписанном листке, а освобождённые гильзы легко укатились в глубину нижнего ящика письменного стола. Сгодятся на будущее.

Самопалы потихоньку они делали всю зиму. Сначала от спинки старой никелированной кровати отпилили два куска ножек, потом в отцовом гараже в тисках заплющили у каждой трубки один конец и, загнув его на три оборота, высверлили на станке дырочки для запала. Из сухого черёмухового ствола выстрогали рукояти и плотно, в несколько слоёв, алюминиевой проволокой прикрутили к стволам.

Для пущей надёжности порох из трёх зарядов разделили на четыре. По одному засыпали сразу, а два завернули в бумажки и залепили изолентой. Тоже на будущее. Пыжами послужила всё та же смятая газета. Плотно пробив деревянным шомполом бумагу, закатили в стволы по стальному шарику из подшипника. Снова бумага, и — готово. Осталось при­мотать изолентой спички, выложенные в ряд так, чтобы от последней головки пламя попало в дырочку запала. Всё.

Пока Олег заворачивал заряженные самопалы обратно в клеёнку, Лёшка скомкал газету с остатками пыжей и прочим мусором и сунул всё в печь. Вытянув заслонку, чиркнул спичкой, поджёг. Олег растерянно похлопывал ладонями по столу, пытаясь вспомнить, где же пакетики с запасными мерками пороха, когда в печи вдруг утробно грохнуло и в распахнувшуюся дверцу, как и в щели под подпрыгнувшими кружкаґми, выплеснули языки пламени и густо повалил дым. Серое, кисло пахнущее облако пепла с кружащими чёрными хлопьями жирной сажи мгновенно заполнило всю кухню, но ругаться было невозможно: на полу перед печью сидел негр и онемело хлопал голубыми безресничными глазами. И как только этому растяпе ничего не вышибло?

Конечно, неплохо было бы вначале самопалы опробовать с безопасного расстояния, привязав к развилке берёзы, а то вон Серёге Вше в позапрошлом году оторвало пол указательного пальца, но они никак не успевали. Это же надо подальше, в овраге, чтобы взрослые не слышали. А когда? Ладно, авось, небось, да как-нибудь. Их одноместная армейская палатка с осени хранилась у деда, но вот проблема — бродни. Резиновые сапоги с длинными, под пах, голенищами, просто необходимые на весеннем полноводном болоте. У Лёшки их никогда не было, а Олег за зиму зримо подтянулся, и ноги переросли сороковой размер. Поэтому его сапоги теперь естественно переходили брату, а самому нужно было брать отцовы. Только как объяснять: зачем детям бродни при посадке картофеля? Рыбачить-то в Черемшанке негде, тамошнюю речушку с парой пескарей любая лягушка в два приёма пе­репрыгивает. А если уж брать без спросу, то кроме отцовых бродней нужны ещё накомарники. Которые есть лишь у дя­ди Коли.


Верхняя Обь на огромном извороте вокруг Барабинской низменности и Васюганской долины от Новосибирска до Колпашева высоким имеет левый берег, а далее незаливным становится правобережье. Зажатая с одной стороны Великой рекой, а с другой Великим болотом, узкая полоска всхолмлённой земли, шириной пятьдесят и длиной шестьсот километров, распаханными полями и выкошенными еланями кормит несколько десятков тысяч человек, живущих на ней большими и малыми деревнями. На двадцать четвёртом километре, от Лаврово полевой дорогой строго на запад, по самому приболотистому краю своей единственной улицей в полсотни редких дворов придремала Черемшанка. Выбитая в глине колея, то пыльная, то расквашенная, сопровождаемая чуть косящимися столбами с низко провисшими пучками проводов, моталась промеж едва пробивающимися овсяными и ржаными посевами, просекала сосновые и еловые таёжки, деревянными стланями перепрыгивая заболоченные займища, оставляя в стороне узкие выкосы с останками прош­логодних заворов. Широкий бревёнчатый мост, с разбитым тракторами до сквозных дыр настилом, перекрывал ивняковый падун с родниковой речушкой Татош и являлся началом деревенской улицы. Третий от моста, почерневший и закособоченный временем пятистенок, под острой, расцвеченной лишайниками, горбылёвой крышей, принадлежал их дедам по матери. Перед окнами, с когда-то голубыми ставнями, давно поредевший штакетник уже не защищал от вольготно гуляющих куриц и бродячих полудиких свиней палисадник, в котором, кроме гигантской лысой лиственницы да мелкой лебеды и мокрицы, ничего не росло. Высоченные, глухие ворота прятали застеленный унавоженными плахами двор, с одной стороны ограниченный пристроенной к дому летней кухней, а с другой сложносоставной конструкцией разно­калиберных стаек. Замыкал двор ещё достаточно новый дощатый сеновал, а далее, за выгороженным жердинами большущим огородом, плотно начиналась тайга, островерхим гребнем чёрных елей осекающая всякое земледелие.
Разлёгшись на выкрашенном жёлтой краской полу веранды, Олег рисовал на четвертинке ватмана карту, а безбровый Лёшка как мог тактично подсказывал необходимые к учёту детали. Главная и единственная улица Черемшанки, после клуба и конторы заканчивающаяся МТС и зернотоком, ни­сколько их не интересовала: дальше только пашни местного совхозного отделения. В другую же сторону, направо от моста, накатанный телегами лесной просёлок вёл на выпасной стан. Отсюда, от глубоко вытоптанного загона и длинного полуразваленного сарая летней дойки с выцветшим плакатом «На ударную вахту, животноводы!», в разные стороны разбегались пешие и конные дорожки и колеи. Одна из них поднималась вдоль береговой бровки километров на десять до Варнацкой гривы, на которой у их дедов были делянки. Ребята хорошо знали эту гриву — и по ежегодной косьбе, и по тому, как прошлым августом в сплошном мелком ельнике соседнего падуна постреляли из обыкновенных прачей целый выводок доверчивых молодых рябчиков. По этой густотравной гриве, с обеих сторон обросшей редким шиповником и корявыми берёзками, а далее болотным багульником и голубичными мшаниками, спускавшимися в хлюпающие, истыканные голыми скелетами мёртвых елей займища, можно было пройти километра три на запад, где начиналась кочкарная некосимая долина, от горизонта до горизонта перерезанная тремя узкими протоками, затянутыми камышами и осокой. Где перебираться через эти протоки, они не знали, но как-то же рыбаки проходили! Это от местных известно, что за последней старицей начинается безмерная лесная трясина, посреди зыбунов которой и лежат Карасёвые озёра, на которых, как говорят, если поставить пяток фитилей и проверять их по два раза в день, то через пару суток потребуются мешки соли. Мерный, в мужскую ладонь, золотой карась, идёт и идёт — сколько утащишь. И вроде как к ближнему Малому через сог­ру пробита просека, по которой легче бы, конечно, пройти концом лета, под осень, когда трясина подсохнет, а карась ещё не заляжет в тину на зимовку. Кто и как туда ходил, это можно будет выспросить на месте у деда. Но, главное, где-то там дальше оно — Большое Карасье. На котором из че­ремшанцев никто ничего не брал. Ибо нет никакого смысла столько корячиться, уж легче до Оби доехать и нарыбачиться по самое не хочу. И вот, как раз на этом-то неведомом озере, по рассказу деда, и есть остров, священный для остяков. С чем-то припрятанным.

Олег так и начертил: в самом верхнем углу овал, на нём круг и в центре поставил жирную точку. Лёшка разве что зубами не стучал, так его завело: страшно маленькому, хоть и не признаётся. Олег вчера пересказал ему жуткую историю про отважного полковника Григория Новицкого, который в начале восемнадцатого века упорно искал в тайге Золотую бабу. Погибший при неясных обстоятельствах, он так и не успел дописать свое «Краткое описание о народе остяцком». Братишка до полуночи вертелся. Правильно, пусть побоится, если хочет, чтобы его по телевизору показали. Тем более, если уж совсем-совсем честно, ему и самому немного… того.

Конечно, на карте расстояния выдуманные, но даже по предварительному прикиду получалось, что если выйти по темну, то до обеда они должны оказаться на краю гривы, далее, пожевав, перебраться через протоки, чтобы найти просеку и успеть к ночи добраться до Малого озера. Там заночевать, а на следующий день как-то пройти до Большого. И что дальше? «Что, что?» Дальше «пан или пропан». Так шутил батя, он же развозил по райцентру газовые баллоны.

Итак, в лучшем случае три дня, в худшем — неделя. Понятно, что никто их на столько не отпустит. Ну, на сутки, на двое, никак не больше. Нужно что-то придумывать.

3

Лёшка лежал на спине под толстым негнущимся покрывалом и упорно терпел, не открывая лица: сквозь стенные щели в сеновал пробрался целый хор тоскливо звенящего гнуса. Как же хорошо ночевать «на воздухе», пусть даже на остатках былой роскоши, пускай жестковатые объедки прош­логоднего сена пахнут трухой и мышами. Всё равно классно, особенно после бани, в которой они с дедом вчера выпаривали туготу перетруженных мышц. Конечно, ни фига себе, за два дня засадить сорок пять соток! У них дома-то огород только двадцать, поэтому и приходится досаживать картошку на дедовском. Сами родичи привязаны к работе и скотине, вот и порешили, что в этом году их с Олежеком будет вполне достаточно: мол, большие: один в седьмой перешёл, второй в пятый. Вот под эту «достаточность» и удалось выторговать новые бродни с накомарниками, мол — или таёжная рыбалка, или… никакого энтузиазма.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Словарь «сибиризмов»