страница5/18
Дата14.01.2018
Размер4.79 Mb.

Словарь «сибиризмов»


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18

Аккуратно застегнувшись, с помощью фонаря проверив швы и углы, Лёшка добил последнюю гнусавую тварь и лег на свою сторону. За брезентовой стенкой творилось что-то невообразимое: тысячи серых, белесых и рыжих насекомых, толкая друг друга, искали малейшую щель, чтобы ворваться в осаждаемое тепло, в котором так вкусно пахло пищей, необходимой для созревания миллионов яиц. Из которых, в свою очередь, вылупившиеся следующие тысячи тысяч будут атаковать всех без разбору теплокровных, чтобы жить, жить, жить. Зачем? В головах рюкзак, а у входа в ногах, около сапог, лежал пугач. Олег со своим сторожил у костра. От кого? Кроме чирков, ни звука. В самом деле, а отчего в озере ничего не плещет?

«В тридевятом царстве, тридесятом государстве, за огненною рекою, за чёрною горою, в дремучем лесу живет Баба Яга…» «Подошёл Иван Царевич: стоит избушка Бабы Яги, кругом двенадцать шестов, на одиннадцати шестах по человеческой голове, только один не занятый…» Зачем люди ­своим де­­тям на ночь сказки читают? Так вот насмерть запоминаются.

Вечером баба Тонна прямо-таки изводилась: «Ну, куда вы, да, куда?» Как будто чуяла, что внуки врут про рыбалку. «А родители-то, чай ли, знают? Три дня в тайге, три дня. И че­го? Отпустили? Вестимо, оне ж у вас безголовые, отродясь о детях не печалятся. И какая вам рыба? Она ж вся в Оби. А тут одне головастики». И так, охая и постанывая, всё подставляла на стол и подставляла. В конце концов, даже варёную свёклу зачем-то вывалила. Как будто её буряк кто-то когда-то кроме неё ел. Дед аж в ладошки хлопнул: «Ты что, старая, боишься, что заблудят? Хочешь, чтоб оне под кажным кустом дорогу метили, а потом по запаху возвращалися?» И хо­хотали все, кроме бабы Тонны, до слёз. И Лёшка укатывался. Прямо, как крупный заголовок в их районной газете: «Удобрений будет больше!»

«…на одиннадцати шестах по человеческой голове, только один не занятый…»

И чего там Олежек застрял? Шёл бы спать. Вдвоём-то не так страшно.
Мыс, вдававшийся в озеро, с обратного своего конца увалом, поросшим мелким ельником, уводил в глубину бескрайнего зыбучего болота. Тёмный елач посреди серебрящихся ив и тальников смотрелся холкой залёгшего неведомого зверя. Так как всё равно иного пути не представлялось, то, наскоро по холодному позавтракав, через хрустко-цепучую прошлогоднюю череду они двинулись в ельник, косо уводящий в неизвестность. Мёртвые нижние ветки, цепляясь, пружинили и с сухим треском отлетали в стороны. От их шума где-то впереди бежала семейка рябков. Цыплята, едва начавшие обрастать пёрышками на спине и крылышках, молотили ножками, не отставая от чуть подквахтывающей мамаши, но увал был узким, свернуть некуда, а страшные незнакомцы топали и трещали всё ближе и ближе. Наконец, мать подала сигнал, и малыши попадали кто куда, бездыханно замерев. А са­ма она, растопырив якобы сломанное крыло, демонстративно постанывая, свернула в кочкарник. Ага, будет за ней кто-то гоняться. Лёшка на секунду присел над мёртво лежащим под трёхлистником волчка цыплёнком –серым с рыжими и чёрными пятнышками. Подождал. Прозрачное веко чуть-чуть приспустилось, но тут же вновь схлопнулось. Ну-ну, артист. А вот гоголята просто убегали.
Через два часа стрелка расползлась и сравнялась с общим займищем. Леха заглянул в лицо Олегу: теперь-то куда? Пот под накомарником заливал глаза, щипал губы, а спина, подмышки и промежность давно уже липли и тёрлись. Они скинули рюкзаки и, облокотясь на посошки, отдыхивались. Проклятая мошка всё время пробиралась под сетку и в рукава и выгрызала кусочки кожи даже на груди. А ведь вчера дед жирно подмазал им шляпы и запястья свежим дёгтем. Ничего-то она, тварь, не боится. И ветерок куда-то пропал. Осмотревшись, Олег прочертил путь по краю кочкарника, мимо зыбунной логатины, яро зеленевшей мелкой болотницей и рогозом по тонкой плёнке плавучего торфа. Кроме огромных, под грудь, кочек, край зыбуна отмечался редкой цепочкой почти лысых осинок и хилых кустиков ивняка. Значит, там есть, за что корешкам зацепиться. Но всё равно для начала необходимо было пробрести широкий ржавец. Двинули? Двинули. И неужели без цитаты из какой-нибудь саги? Олег первым шагнул в чёрно-маслянистую жидкость, пузырящуюся ржавчиной размытых железистых накоплений торфа. Ага, чуть выше колен. Он осторожно, протыкивая перед собой посошком, двинулся к кочкам. Лёшка сошёл за ним, но в стороне: по болоту нельзя идти след в след.

Ещё через два часа они увидели маленький плавучий островок. На нём, посреди открытой воды толклись несколько осинок, кустик краснотала и две разновеликие ёлки. Островок — это же здорово. Он, конечно, не настоящий и под весом начнёт тонуть, но отдохнуть они успеют. Пришлось покинуть надёжный кочкарник и опять спускаться в воду. Оп-па! Торф под ногами тихо колыхнулся, зло причмокнув справа и слева фонтанчиками в невидимых окошках. Олег с силой побил посошком. Держит. А что колышется, так это знакомо. Они же с пацанами специально ходили раньше на таком зыбуне качаться. Взявшись за руки по кругу, человек десять начинали разом приседать и выпрямляться. Весело было. Сейчас, правда, не очень.

Лёшка полегче, торф на него почти не реагировал, но непрозрачная ледяная вода поднималась всё выше и выше. Вот-вот зальёт через раструбы. Шаг, шаг, ещё шаг. Почти и суша. Но именно в этот момент его посошок беспрепятственно унырнул в неведомую глубину. Окно! Лёшка вскрикнул, и с островка, несколько раз тяжело ударив широкими крыльями, взлетела сероспинная цапля. Закосив узкую, хохлатую го­лову, она не сразу набрала высоту, некоторое время нелов­ко цепляя желтоватыми ногами воду. Но наконец-то поднялась, сложила тёмную шею и размашисто полетела: «Крянк, крянк». От увиденного чуда страх пропал. Подумаешь, окно, можно и обойти.

Они лежали, вперемежку кусая остатки пирога и жёсткие солёные огурцы. Олег шевелил пальцами в сохнущих носках:

— А ты гнездо её никогда не находил?

— Никогда. Я её, вообще, второй раз вижу. И ещё так близко.

— Дремала.

Лёшка тоже разулся и блаженствовал. Под спиной сплошные переплетения корней. Так вот, держась друг за дружку, деревьица и создали островок. Весной, в разлив талых вод, он плавает, гонимый ветрами к югу. Да, сейчас бы этого ветерка. Чтоб накомарник, хоть ненадолго, скинуть. Всё ничего, но тенёк хилый.

— Олег, а куда мы теперь?

— Куд-куда!

— Нет, правда?

Впереди кочкарник, как дорога перед витязем, развилялся на три стороны.

— Учись у старших: цапля куда полетела?

— Ну, от нас… А! На воду!

— Правильно. Малое Карасье — там, а она…

— Она — туда потянула!

— Опять правильно. Какой ты, Лёха-малёха, умный. Но медленный. Двинули.

Лежали-то всего ничего, а островок уменьшился вполовину.

И опять Лёшка тупо перетаскивал ноги почти вслед за Олегом. Благо, что всё-таки чуток задуло. Можно было иногда откидывать вонючую дегтярную сетку и подсушивать распухшее чешущееся лицо. Неужели цапля уже на месте? ­Хорошо ей с крыльями. Куда хочу, туда лечу. А его рюкзак тяжелел, как заколдованный. И как ни старался, но всё же начерпал воды. Теперь идти было совсем туго. Грязь при каждом шаге противно шваркала между пальцев, носки сбились, и великоватые братовы бродни никак не хотели поспевать за ним.

Олег успел оторваться и теперь поджидал его у ивовых зарослей. Лёшка рванул ногу из последних сил и упал. Только этого и не хватало! Лицо, грудь, живот, руки по локти ушли в жирную холоднючую жижу. Подбежавший Олег стянул с него рюкзак, подставил плечо, а главное, ничего не комментировал, пока Лёшка вытаскивал проклятый сапог и вы­трясал накомарник. Всё, нет никаких сил больше. Вода стекала по брезентовой куртке, оставляя бурые и зелёные разводы. Всё. Нет сил.

— Лёх, ты чё? Не плачь. Давай до куста доберёмся.

А Лёшка никак не мог остановить рыдания.

— Там, на иве, почистишься. Солнце светит — ты быстро высохнешь. Это я, дурак, виноват, погнал на скорость. Прости, Лёх? А?

Лёшка махнул рукой и, придерживая нахлёбанные бродни руками, зло пошагал к кусту. Без посошка. И пусть торф колышется. Плевать.


— Лёшк, а анекдот хочешь? Крокодил Гена и Чебурашка идут по улице. Гена купил пирожки, ест, а Чебурашка просит: «Дай, дай!» Гена не дает: «Ты чавкать будешь!» Чебурашка всё просит и просит. Тогда Гена говорит: «Ладно, бери, но если хоть раз чавкнешь, я тебя наизнанку выверну!» Идут дальше, Чебурашка: «Чав, чав, чав!» А потом вдруг: «Вяч, вяч, вяч».

— И не смешно.

Он по очереди сливал из сапог воду, полоскал ноги, отжимал и натягивал носки. Всхлипы били всё реже, но настроение не прояснялось. Обидно. Да, просто обидно. Ни на кого и ни на что. Просто. Кусками капроновой верёвки заново подвязал бродни к брючному поясу, смятыми листьями соскрёб грязь с груди и живота, ополоснул рукава, грудь, сетку. Олег терпеливо молчал. Потом навалил оба рюкзака:

— Подержи. Пока.

Скинув накомарник, Олег полез на иву. Три-четыре её ство­лика веером торчали в разные стороны, тонкие пру­тья заламывались, гнулись с тихим треском, пружинно ухо­дили из-под него, но он всё же приподнялся на пару метров. Покачиваясь, осторожно отпустил руки, разогнувшись, привстал.

Ветерок крепчал, выгоняя навстречу мелкие барашки серых облачков, даже посвистывал в ивовых прядях. Ну вот, то припекало, как в духовке, а теперь помочит.

— Есть! Есть. Материк. Ура! Лёшка, там — лес! Лес!

Ура! Ура! Ура! Они кричали, кричали и наполнялись силами. Ура! Там конец болота! Лес, если и он тоже мокрый, то это уже всё равно ерунда. Лишь бы не трясина. Распутавшись, где чей рюкзак, споро двинули по правому валу. Если, ­конеч­но, эту пупырчатую спину подзатонувшего километрового кро­кодила можно было бы назвать валом. Через полчаса ла­ви­рования от кочки к кочке Лёшка и сам увидел на фоне ­блек­­ло­го неба маяк — старую, с шатрообразной кроной, ­лист­­венницу.

4

Ледник отпустил широту ильменьско-волховских земель примерно в X тысячелетии до нашей эры, а в VIII ты­ся­че­летии здесь запылали первые кострища стоянок и поселений. На медлительно затягиваемые лишайниками и мхами, низкими травами и, не ищущими корнями глубины, елями, на раздавленные и выглаженные многотонным прессом, сплошь каменные долины с тысячами мелких, прозрачных, почти безрыбных озёр люди пришли с запада. Аренсбургская палеолитическая культура охотников на северного оленя зародилась на территории нынешних Дании, Нидерландов и Северной Германии, и вслед за отступающим ледником по расширяющимся ягелевым пастбищам начала расселяться в двух направлениях — на северо-запад и северо-восток, огибая нетающую линзу Балтийского моря. Параллельный поток колонистов принадлежал свидерской культуре, оформившейся в X–IX тысячелетиях до нашей эры на территории будущих Польши, Белоруссии и Литвы и во многом родственной аренсбургской. Столетиями направленно двигаясь на северо-восток, свидерцы обжили поросшую молодыми лесами Валдайскую возвышенность и запад Волго-Окского междуречья. В по­следующем племена индоевропейцев дошли до бассейнов рек Сухона и Печора.



Невозможно точно определить время появления на севере Русской равнины уральцев. Согласно археологическим свидетельствам, в Восточной Европе, за исключением таежной зоны, племена финно-угорской группы языков появляются довольно поздно. По крайней мере, к берегам Балтики они выходят не раньше второй половины последнего тысячелетия до нашей эры. В более южных районах угры останавливаются на левом берегу Волги, и только по Оке, да в районе Саратова и Пензы, им удалось несколько вклиниться в монолитный массив индоевропейцев.

Закавказье, Двуречье… Архипелаг, Капитолийский холм и дельта Нила… А что мы знаем о севере, и, тем более, о северо-востоке Европы, где события и судьбы народов и героев творили Историю с не меньшей страстностью и про­видением? Кто, с кем и как здесь сталкивался, неразрывно сплетался, уступал или побеждал в вечной череде смертей и зарождений? Кто и как?

Тацит писал: «Что касается правого побережья Свебского моря, то здесь им омываются земли, на которых живут племена айстиев, обычаи и облик которых такие же, как у свебов, а язык ближе к британскому. Эстии поклоняются праматери богов и как отличительный знак своего культа носят при себе изображения вепрей; они им заменяют оружие и оберегают почитающих богиню даже в гуще врагов».

Язык, близкий британскому, являлся языком кельтов.

Народ, который греки именовали кельтами, а римляне — галлами, был одним из представителей древнейшей семьи индоевропейских народов, обитавших по всей Европе. Рассеянный на протяжении бескрайних лесных пространств от Скандинавии с севера до Малой Азии к югу и от Пиреней на западе до Карпат на востоке, без дорог и крупных городов, он имел удивительно единообразный быт, одинаковые верования и восприятие мира, и создал собственную оригинальную цивилизацию. Расцвет его культуры относится ко второй половине I тысячелетия до нашей эры.

А далее кельтская цивилизация под ударами римских легионов вроде бы гибнет. Центральную Европу до Балтики подчинили себе сначала славяне, а потом германцы. Также был славянизирован и юго-восток Европы с Балканским полуостровом, за исключением островков латинской Румынии и Трансильвании, захваченной аттильскими уграми. Однако только внешне покорённые пришлыми завоевателями, оставаясь неизменным коренным населением, кельты нигде не раст­ворялись бесследно. Со своим языком, фольклором, преданиями и художественными традициями они открыто сохранились в Ирландии, Шотландии, Уэльсе, во французской Бретани и до наших дней. Да и в остальных местах под покровом латинизмов, германизмов и славянизмов продолжил жизнь мощный пласт древней топонимики в кельтских названиях рек, озер, ручьев, городов, лесов, урочищ, гор. А в архитектуре, произведениях живописи и музыки, на площадях, на стенах и внутри храмов новых разноязыких городов продолжали виться бестиарные предания древнего ­подсознательного.

В кельтских языках находили себе объяснение имена первых русских князей и их дружинников из поморских славян и литовцев, через них же расшифровывались названия днепровских порогов. А. А. Шахматов называл кельтскими слова: «слуга», «тать», «отец», «щит», «вал», «бояре». Даже денежная единица Древней Руси «куна» находила соответствие в кельтской серебряной монете «кунос» и в кельтском «гуна» — шкура, поскольку известно, что на Руси в качестве денежных знаков использовались связки старых беличьих шкурок.

Если местом формирования германской общности всеми признаются южные области Ютландского полуострова и прилегающие к нему районы Саксонии, то о прародине славян наиболее обоснованным является мнение, что это земли между реками Вислой и Одрой. И уже с самого момента своего появления славяне предстают разделёнными: позднеантичными авторами они определялись «венедами» и «склаве­нами». Первоначально венеды занимали земли Северной Польши, а в VI–VII веках начали движение на запад. Местом обитания склавен были области, примыкавшие к Карпатам, и основным направлением их расселения стали Балканы и Северное Причерноморье. Находка берестяных грамот линг­вис­тически подтвердила предположение о принципиально раннем делении славянства на северную и южную ветви, предшествовавшем их разделению на западную, восточную и южную. Обратное слияние стало возможным лишь с принятием ими христианства, подарившего через святых братьев Кирилла и Мефодия единый для всех славянских племён священный язык.

Естественное взаимопритяжение двух славянских потоков, с севера и юга двигавшихся к востоку, навстречу уграм и тюркам, стало основным залогом существования военно-торгового пути «из варяг в греки», связавшего цивилизации Балтики и Малой Азии. О том, что «варяги» не скандинавы, а балтийские славяне, в частности вагры и рюгенские русы, писали М. Ломоносов, Ю. Венелип, П. Шафарик, Ф. Крузе, Ф. Мо­рошкин, И. Боричевский, С. Гедеонов, И. Забелин, В. Ви­линбахов и многие другие. Литовский митрополит Спиридон-Савва в конце XV века в своём трактате указывал, что Рюрик явился в Новгород из южно-балтийского Привисленья, где германские хронисты и арабские географы помещали «Русию». Сигизмунд Герберштейн, дважды посетивший Россию в первой четверти XVI века, оставил «Записки о московитских делах», в которых заметил, что балтийские славяне именовали свое море «Варецким», т. е. «Варяжским».

Но по Днепру путь «из варяг» установился только в IX веке, а ранее скандинавы и персы под покровительством русов пользовали более дальний маршрут по Волге и через Каспий, а главное, что с конечным пунктом не в «греках», а в Багдаде: в шведских кладах VIII–IX веков арабских монет много больше, чем византийских. Но под давлением всё прибывавших угров Великий восточный путь вынужденно переориентировался на Византию. И так Киевским узлом скрестились величайшая степная линия Восток–Запад с важнейшей речной поперечиной Север–Юг. Скрестились пути Евразии и закрепились принятием Русью православия.

Датский документ XIII века так описывал балтийский отрезок «восточного пути»: через Финский залив, по Неве, Ладожскому озеру, и далее одно направление шло к Новгороду на Волхове, а потом через Ильмень, Мсту и ряд волоков к верховьям Волги, к Тверцу. Другое ответвление вело по порожистой Свири в Онежское озеро, к устью Вытегры, затем по волокам в мелководное Белое озеро, откуда по Шексне выводило в Волгу в районе Ярославля. Торговля в те времена не отделялась от войны, и русы не селились среди угорских народов, обитавших по берегам Средней Волги. Да и на Верхней Волге их поселения и могильники располагались только на «своём» правом берегу. Одним из первых в верховьях Западной Двины возникло русское Полоцкое княжество — начало, а также генеалогия первых правителей до сих пор остаются некоторой загадкой для историков: полоцкие князья не были Рюриковичами.

По всему Восточному пути возле Белого озера, Ярославля, возле Рязани на Оке, под Ростовом до сих пор находят клады восточных и европейских вещей, поселения и курганы. Под многочисленными курганными насыпями исследователям открываются погребения воинов и купцов с оружием и неизменными принадлежностями тогдашней торговли: весами, гирьками и монетами. Клады арабского серебра, исчисляемого сотнями тысяч штук дирхем и десятками килограммов, найдены на берегах Волги, Оки, на их притоках, вдоль рек Новгородской земли, возле Старой Ладоги, по Западной Двине, на землях всей Восточной Прибалтики, особенно много в Эстонии и Финляндии. Еще больше таких кладов на Аландских островах, на островах Готланд и Борнхольм, в прибрежной Швеции. Но подавляющее количество этого серебряного богатства приходится на земли древнего славян­ского Поморья, где были расположены города Волин, Колобжег, Гданьск, Трусо, а также на знаменитый остров Рюген, в священном городе Арконе которого находилось центральное святилище балтийских славян — храм Святовита. Ругии, обитатели острова Рюгена, по-видимому, и есть те самые русы, которых Ибн Фадлан встретил и описал на Волге: «Я не видел людей с более совершенными телами, чем они. Они подобны пальмам, белокуры, красны лицом, белы телом. У них мужчина носит плащ, который прикрывает у него один бок, так что одна из рук свободна. И при каждом из них есть топор, меч и нож, и со всем этим он никогда не расстается. Мечи их плоские, бороздчатые, франкские. И тело иного у них от края ногтей до шеи покрыто изображениями деревьев, животных и людей. Что же касается женщин, то у каждой на груди висит коробочка из железа, серебра или меди, в зави­симости от богатства их мужей, и у каждой нож, висящий ­на кольце. На шее у них монисты из золота и серебра… а также из бус…»

Найденные на Восточном пути арабские дирхемы отмечены процарапанными знаками древнекельтских рун, как и индийские шахматные фигурки, в которые викинги играли с таким азартом, что проигрывались донага, а стеклянные пастовые и сердоликовые бусы Передней Азии пересыпаны излюбленными скандинавами амулетами «молоточками Тора». Но вместе с археологическими находками живой материал о Великом восточном пути оставили саги. В сагах встречаем и первую информацию о загадочной стране Биармии. Эта страна лежала рядом с Великим Восточным путём и своими сказочными богатствами просто магнитила алчных воинов-торговцев.

Согласно Снорри Стурлусону, создателю «Младшей Эдды» и «Хеймскринглы», первым в 916 году в «стране бьярмов» побывал сын Харальда Харфагра Эйрик, по прозвищу Кровавая Секира. Снорри писал: «Он отправился на север в Финнмерк и дальше в страну бьярмов, где произошла большая битва, в которой он одержал победу». Вторым конунгом, попавшим в Биармию в 965 году, был его сын Харальд Серая Шкура: «Однажды летом он поплыл со своим войском на север в страну бьярмов, совершал там набеги и дал большую битву бьярмам на берегах Вины… Об этом говорит Глум сын Гейри». Третье, последнее и самое обстоятельное свидетельство у Снорри, это сага о Торире Собаке, вернее, рассказ о том, где и каким образом Торир Собака начал свою месть за племянника Асбьерна Тюленя.


Объединившая северных и южных славян, а затем и попавших в зону их влияния финно-угров византийская христианская традиция гармонично наложилась на традицию более древнюю, которая присутствовала как в основе местного календаря, так и в принципах национального мировоззрения. Весь комплекс нового религиозного символизма и ритуализма соответствовал логике более старых культов, которые были не отменены, но преображены христианством в новом синтетическом мифе. В противном случае крещение Руси не могло бы произойти столь гармонично и легко. В православие изначально крестились и кельты Бретани, Ирландии и Скандинавии. Англосаксы были православными до 1066 го­да, когда Вильгельм Завоеватель, разбив войско последнего саксонского короля Гарольда, ввел католичество. Вся родня Гарольда была перебита, кроме дочери Гиты, которой удалось бежать в Киев, где она стала женой Владимира Мономаха. Их сын Гюрге-Юрий основал городок Москву.
География Русского Севера всегда имела сакральное значение. Этому служил комплекс арийских мифологических представлений, именуемый «основным мифом». В центре мифа — устроение этого мира как результат поединка между Небесным богом-громовержцем и Мировым змеем, владыкой подземного мира. В славянской редакции этого мифа противники носят имена Перуна и Велеса. С древнейших времен обитатели Русского Севера ассоциировали верхний мир с озером Ильмень (от финского Ilmeri — «небо, воздушное пространство, небесные силы»), а нижний — с Ладожским озером, прежде всего с Валаамским архипелагом (финское Valimaa — «земля Велеса»). Верхний и Нижний миры связывала река Волхов (волхв — жрец, посредник между мирами). Таким образом, Новгород находился в Среднем мире людей (Midgard). Местом поединка Громовержца со Змеем являлись волховские пороги, а пораженный молнией Змей превращался в камень.

Ещё одна интересная деталь: в низовьях Волхова у Ладоги есть возвышенность Велеша. Здесь находилось святилище Велеса — бога мира мертвых, скота, богатства и… поэзии! Недавние археологические находки свидетельствуют о том, что как раз Приладожье в ранний период своей истории являлось одним из центров развития рунической письменности и дружинной поэзии викингов. На найденном здесь деревянном стержне первой половины IX века руническая надпись является «щитовой драпой» — скальдической песней, описывающей мифологическое изображение на щите. Висы и драпы были священными песнями-заклинаниями, исполнение которых скальдами гуслярами-волхвами открывало воспеваемому в них герою путь в Валгаллу, в бессмертие славных. Поэтому за строку висы или драпы викинг готов был отправиться на край света, в обитель ледяных великанов, в царство мерт­вых. Желание быть воспетым в священных стихах заставляло викинга на годы покидать родимый край, гнало в неведомое море, бросало сражаться с первым встречным. ­Поэтому ученый араб Марвази, живший на рубеже XI–XII веков, писал об обитателях побережий Балтики: «За страною Йура находятся береговые люди; они плавают в море без нужды и без цели, а лишь для прославления самих себя, что вот, мол, они достигли такого-то и такого-то места. Они лю­ди, находящиеся на крайней степени глупости и невежества. Вот едут они на кораблях по морю, и вот встретились два корабля. Привязывают их обоих моряки один к другому, обнажают мечи и сражаются. Кто остался победителем, тому и владеть обоими кораблями».

И этой же магической песни «князю славы, а дружине ­чести» гусляра-волхва Баяна для обретения языческого бессмертия среди вечно пирующих героев Перуна-Одина искал себе в походе к половцам князь Игорь в русском «Слове о полку»… Затмение солнца — его отступление от христи­анства.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Словарь «сибиризмов»