страница6/18
Дата14.01.2018
Размер4.79 Mb.

Словарь «сибиризмов»


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18
В Подмосковье в культурном слое XII–XIII веков найден серебряный медальон диаметром четыре сантиметра, на одной стороне которого изображена сцена крещения Спасителя Иоанном Крестителем, а с другой стороны — змееногая женщина. Подобные медальоны называются змеевиками; архе­ологи считают, что они пришли на Русь из Византии и представляют малоазиатское суеверие, пересаженное на местную почву: змееногая дева — это демон, от которого медальон и призван защитить с помощью крестной силы христианского образа. Совмещение христианских и языческих символов ученые относят к разряду признаков, свидетельствующих о мирном сочетании в домонгольской Руси языческого и христианского верований. Впрочем, не исключено, что женщина-змея — это Великая Праматерь скифов, ибо наткнуться на змееногую женщину можно в самых неожиданных местах.

Изображение женщины с двумя или большим числом змей вместо ног археологи часто встречают именно в скиф­ских курганах. Согласно греческой мифологии, и сами-то скифы произошли от союза змеедевы Ехидны с героем Гераклом. Сегодня не требует доказательств, что изначально общая зооморфность древнейших языческих богов со временем трансформируется в антропоморфные образы поздних пантеонов. Поэтапно змея становится, змеедевой, затем змееногой и далее просто одноногой или хромой представительницей всё того же тёмного, холодного, злого мира. Этот признак ущербности или неестественности нижних конечностей универсален для всех пантеистических религий Земли, на всех её континентах. Кстати, женщина со змеиным хвостом вместо ног выбита на скале Бесов Нос, что на берегу Онежского озера, более пяти тысяч лет назад. Аналогичные наскальные изображения встречаются на Кольском полуострове.

Самые распространённые и знакомые всем нам с детства бывшие змееногие персонажи — это Баба Яга и русалки. Возвращаясь к Праматери скифов, стоит упомянуть, что ее образ очень глубоко вошел в культуру Руси: стилизованное изображение змееногой женщины, схожей с той, что представлена на найденном змеевике, есть почти на любой русской вышивке. Возможно, обильное присутствие змееногих женщин в нашей культуре связано с тем, что в языческом прошлом и наша Баба Яга была не ужасной сказочной злодейкой, а Матерью рода, подвергавшей юношей испытаниям инициации.

А ещё в старом русском языке слова яга, ягая, ягинична обозначали одежду из шкуры жеребенка или иную, но обязательно шерстью наружу. В мифологии славян это непременный атрибут костюма волшебника из подземного мира, нежити или нечисти. Глагол ягать означал браниться, шуметь, бушевать. Кстати, сходный персонаж есть в мифологии многих славянских народов: поляков, чехов, сербов. Здесь такую волшебницу зовут Едзя — лесная старуха.


Заплакал братец Иванушка: «Костры горят высокие, котлы кипят чугунные, ножи точат булатные, хотят меня зарезати!» А это сохранилось старинное любовное заклятие: «Помолюся я, поклонюся Бабе Яге и ее дочерям. Ой, еси, вы, яги-бабовы дочки, присушите её ко мне, доброму молодцу. Вы метлами все следы заметите, клюками пути застучите, огонь в печах медных разожгите, чтоб пеклась так обо мне и калилась ее любовь, как медная печь огненная».

Муки-смерть и любовь-плодородие. Словно две разные Яги. Первая Яга — мучительница, которая, выкравши сама или застав юного героя в своей избушке, вырезает у него из спины ремень и самого пытается изжарить, сожрать. А вторая Яга — дарительница, от которой герой получает волшебных помощников.

Эти образы Яги объясняются двумя типами инициации. Первый тип — посвящение, общеобязательный обряд родового строя, через который юноша, при наступлении половой зрелости, полноправно вводится в родовое объединение, приобретая право на брак. Дж. Фрэзер в «Золотой ветви» вы­двинул теорию, согласно которой во время инициации из ­посвящаемого вынималась душа и передавалась тотемному животному. Вот почему яговская избушка на курьих ножках и двери у неё как пасть. Предполагалось, что во время обряда мальчик умирал и воскресал новым человеком. Он как бы проглатывался животным и, пробыв в желудке, извергался. Обряд совершался обязательно в глубине леса и сопровождался телесными истязаниями и повреждениями. Другая форма временной смерти могла выражаться тем, что мальчика символически изрубали на куски, варили, жарили и вновь воскрешали.

Но иногда избушка посещалась уже взрослым юношей, призванным духами, но ещё не посвящённым жрецом-шаманом. Именно такого героя встречает вторая Яга — дарительница трансцендентных даров. Здесь нет физических пыток, тут испытывается истинный ли он избранник. Дверь избушки — пасть чудовища, вход в чрево смерти, и, чтобы своей волей попасть внутрь, живой должен знать магическое заклинание. В 127-й главе египетской «Книги мертвых» говорится: «Мы не пропустим тебя,— говорят запоры этой двери,— пока ты не скажешь нам нашего имени». Если перед дверями избранник, знающий, зачем он стоит перед глухой стеной без окон, без дверей, он смело кличет: «Стань к лесу задом!»

Избушка подчиняется закликанию, но тут сама Яга вдруг разрастается, заполняя собой всё её внутреннее пространство, упираясь носом в потолок, ногами под печь, а титьками до «грядок». Она сама смерть, и пытается заговорить с героем на сакральном языке предков: «Гой, еси, дело ль пытаешь?» Но живые не владеют словами мёртвых, отвечать нечего, и для временной смерти герой проходит предпогребальное омовение: «Сначала в баньке попарь». А затем причащается жертвенного с собственной поминальной тризны: «Напои-накорми». Египетский материал объясняет, почему сперва надо есть, а потом только можно говорить: еда отверзает уста умершего. Точно так же в Индии, где место сожжения, как правило, расположено у воды и тело вместе с носилками ­окунают в воду, совершая последнее ритуальное омовение, а затем покойного укладывают на погребальный костер и раздают ритуальную еду, часть бросая духам, а часть символически поднося усопшему.

Смыв живое и вкусив мёртвое, посвящаемый свободно беседует с Бабой Ягой и этим доказывает свою жреческую истинность, за что получает в награду волшебных помощников: клубочек, меч, летающего коня. Или жену. Впрочем, А. Потебня, считавший Ягу, Мору и Морену олицетворением в славянской мифологии зимы и смерти, указывал на постоянную связь в сказках «невеста–лошадь». Сама ли Яга превращается в лошадь или превращает своих дочерей, но «упасти кобылку» означало одно: взять в жёны.

Так Баба-Яга через русские сказки поведала о своих двух функциях: обеспечении посвящения тотему всех подрастающих мальчиков для физического продолжения рода и определении истинности жреческого призвания избранных для связи с миром умерших предков. Есть, конечно, ещё и особая разновидность жреческой инициации — возведение будущего князя в самого тотемного зверя. Например, превращение всё того же Игоря в «босого волка».

В Вятских краях Яга хранит свое древнее имя Еги-бобо, Егибисны, Егибихи, Егибишны. Русские, пермяне и вятичи, издавна общавшиеся с коми и ходившие не единожды походами на Югру, лучше других знали имя одного из главных идолов остяков — Хозяина рыб, или Речного старика, по-хантыйски звучавшее как ягун-ике, или яга-ике, или ега-иге, в зависимости от диалекта. Эти созвучия породили теорию об угорском происхождении богини. Да и Ягабаба, точнее «Яхабаба», в переводе с ненецкого означает «речной предок». Отсюда потянулась связка: Баба Яга и Золотая баба обской ­Сибири. Схожесть подчёркивалась тем, что в угорской мифологии находящаяся в стадии антропоморфизации, когда-то зооморфная повелительница животных и рыб, тоже имеет звериные ноги. В специальной песне, предназначенной кровавому жертвоприношению в честь югорской лесной богини, хозяйки всех лесных зверей, посылающей удачу охотникам, она описывается так: «…дочь лесного бога, дочь лесного бога, Вот она стоит. Одна нога лосиная, Другая человечья.— Вы, за зверями ездившие двое, Возьмите меня, царицу лесных зверей, Я счастливая!» Материалы раскопок показывают, что у всех древних охотничьих народов европейского и азиатского Севера практиковался изначально культ оленя или лося, впоследствии вытесненный медвежьим. В изображениях так называемого пермского звериного стиля, существовавшего в течение почти всего железного века, самым распространенным сюжетом шаманских бляшек служат ящур, коршун, мужская фигура в головном уборе в виде морды лося и две женские фигуры с головами лосих и копытцами на ногах или лосиными ногами. Женщины-лосихи расположены по бокам бляшек таким образом, что мордами создают полукруг, символизирующий небесную сферу. Эта Великая Лосиха-мать, вращавшаяся вокруг кола Полярной звезды, позже стала Большой Медведицей.

Сторонники расхожей теории «чужой бог — наш злой демон» находят всё новые признаки урало-угорской или сибирской родословной для русской Яги. Но эти совпадения не в состоянии закрыть вопрос, ибо в данном случае мы сталкиваемся с неким более древним, праарийским божеством, тиражированным во всех мифах последующих культо-культурных ответвлений рас, наций, народов и родов. Например, А. А. Потебня, в ходе своих рассуждений находит, что Яга-кобылица — мать Солнца индийской мифологии. В мифе о браке обратившегося жеребцом Вивасвата с Саранью, пытавшейся убежать от него под видом кобылицы, говорится, что в результате брака у них родились близнецы Агни-огонь и Индра — светлое небо. А ещё Яга проявляет некоторые признаки хранителя огня иранского Йимы. В индийской мифо­логии древнеиранскому Йиме соответствует бычеголовый Яма — бог смерти, владыка мертвых. И в той же Индии ещё одна богиня смерти, разрушения, страха и ужаса, супруга разрушителя Шивы, Кали Ма — «чёрная мать»!

Опять же, А. А. Потебня находил большое сходство Яги-дарительницы с Деметрой древнегреческого пантеона. В мифах Деметра — богиня плодородия и земледелия и также дарительница. Имя ещё одной эллинской богини, Артемиды — «медведица», «медвежья богиня». Она хозяйка животного мира и охоты и судья, наказывающая за убийство священных лосей-ланей. Греческие жрецы Артемиды надевали для ритуального танца медвежьи шкуры, так же как шаманы на севере Западной Сибири. А серебряный медальон с изображением Артемиды, изготовленный в начале I тысячелетия, был найден в конце XIX столетия недалеко от Белогорья, где во времена Ермака находилась Золотая баба. Вторая ипостась лунной Артемиды — тёмная Геката, связывающая миры живых и мертвых. Вид Гекаты страшен: ужасное лицо, змеи в волосах, пылающий факел в руке.

За тысячу лет до появления эллинов на берегах Эгейского моря, в Малой Азии хеттская жрица, помогая умершему совершить переход в царство мёртвых, так же как в Египте, взвешивала душу умершего на весах, потом обращалась к солнечному богу с магической формулой-заклинанием, открывающим ворота в иной мир. Она специальной лопаткой брала сожженный прах покойника, оставшиеся кости и складывала в серебряный сосуд. «А садись-ка, Ивашка, на лопату и полезай в печь!»

Сходства, параллели, повторы… И над всем — Кибела, Великая Мать мира и всех богов, требующая от служителей полного подчинения, забвения и безумия экстаза, в котором жрецы ножами или мечами наносят себе или друг другу кровавые раны. Только тогда богиня открывает двери в иные миры.

О зороастрийских аналогах Яги мы поговорим позже. Да и так, скорее всего, Яма, Кали, Деметра, Артемида, Геката, скандинавская Хель, Баба Яга Руси и Золотая баба Оби — родные дети, наследницы единой Праматери Кибелы. И ни одна из них не обладает преимуществом первородства. Кроме того, некоторые божества хантов явно происходят с верховьев Оби, и исследованиями ученых-языковедов утверждается, что множество географических названий по обе стороны Северного Урала принадлежат народу, предшественнику современных ненцев и финно-угорских народов. Например, в гидронимах рек и озер это слова, оканчивающиеся на гласный плюс носовой согласный звуки: Надым, Пим, Аган, Ляпин, Сабун, Вымь, Локчим, Ухтым и прочие. Что это был за народ? Есть и фольклорные сведения о том, что хантам в древности предшествовал некий народ. Ими упоминается название «ар ях» — «древний, песенный народ». Интересно созвучие ар ях и арьи, ведь в хеттском языке слово ara значило «свободный», а ирландское aire имело значение «вождь». Да и само название Ирландии — Eire лексически и семантически соответствует названию Ирана Airyanam, означая «Ариана», «Арийская земля».
Истинное местоположение «страны бьярмов», в противопоставление сложившейся традиции объединять почти сказочную Биармию с не менее легендарной Пермью Великой, достаточно прочно аргументировано А. Никитиным, опознавшим в Западной Двине «реку Вину» и доказавшим тождество «Гандвика» с Рижским заливом. Безусловно и соотнесение им с бьярмами ливов: действительно, в отличие от леттов и латышей, ливы жили небольшими селениями, имели дома с хозяйственными пристройками, в которых содержался домашний скот, пользовались банями. Их оружием были копья, мечи и луки со стрелами. При святилищах у них были жрецы, которые приносили по разным поводам в жертву животных.

В «Саге о Торире Собаке» и «Саге об Орвар-Одде», а также в рассказе викинга Оттара повествуется о Золотом идоле бьярмов по имени Йомаль, стоящем в священном лесу на берегу реки Вины, об окружающих его сказочных богатствах: «Вверху по реке Вине стоит холм, составленный из земли и блестящих монет; за каждого, кто умирает, и за каждого, кто рождается, несут туда горсть земли и горсть серебра». У всех финно-угорских народов (финнов, карел, саамов, коми и других). Йомаль — бог грозы и грома, точное подобие скандинавского Тора, русского Перуна, литовского Перкунаса, югославянского Ильи, а если продолжить аналогии дальше — греческого Зевса, римского Юпитера и индийского Индры. Исследователи мифологии финно-угорских народов согласны, что Йомаль-Юмала является божеством небесного свода и само его имя может быть переведено как «жилище грома».

Здесь нужно вспомнить, что у кельтов было распространено почитание священных рощ, в особенности дубовых. Именно у кельтов в рощах располагались огражденные места святилищ с изображениями божеств, которым приносили и человеческие жертвы, развешиваемые на ветвях священных деревьев. У кельтов при святилищах жили жрицы, ведавшие ритуальными действами… У кельтов же был распространен культ отрубленных голов, которые они прибивали к специальным столбам в своих святилищах и водружали на шестах и кольях ограды. В святилище помещалась или столпообразная статуя из камня, или деревянный столб, на который надевали железную или бронзовую маску-личину, украшенную гривной-торквесом. Как указывали римские авторы, в обычае кельтов было накапливать не только при храмах, но просто в священных местах дары и пожертвования. Золото и серебро кельты приносили своим богам в священных рощах и возле священных деревьев, и никто из жителей не осмеливался до них дотронуться. «Вверху по реке Вине стоит холм, составленный из земли и блестящих монет; за каждого, кто умирает, и за каждого, кто рождается, несут туда горсть земли и горсть серебра!»

Но была ли возможна связь между новыми хозяевами Прибалтики и прежним её населением? Могло ли вероучение друидов передаться волхвам?

А. Кузьмин утверждал, что основным пластом населения южной Прибалтики продолжали оставаться кельтские племена, воспринявшие язык пришельцев. Прежде всего, к «чистым» кельтам должны были принадлежать пруссы — айсты, о которых Тацит заметил, что они говорят на языке, схожем с языком бриттов. Дальше Кузьмин предположил, что курганы IX–XI веков на северо-востоке Приладожья с найденными в них котлами тоже принадлежат кельтам, у которых на всем пространстве Европы самой почитаемой вещью был священный котелок — символ изобилия и бессмертия. В священном месте во время торжеств, связанных с плодородием полей, в таком котелке варилось магическое пиво «гобниа» для питания и подкрепления божеств.

Именно такой котёл с жертвенным серебром украл Торир Собака, а его подельник Карли, позарившись на гривну-торквес, случайно сбил загремевшую маску-личину.


Первое письменное упоминание Золотой бабы в русских летописях связано с кончиной в 1398 году святителя Стефана Великопермского: «Это был блаженный епископ Стефан, божий человек, живущий посреди неверных: не знающих Бога, не ведающих законов, молящихся идолам, огню и воде, и камню, и Золотой бабе, и кудесникам, и волхвам, и деревьям…»

В послании митрополита Симона пермичам 1510 года вновь упоминается о поклонении местных племен Золотой бабе.

В Европе о Золотом идоле севера узнали после 1517 года, когда был опубликован «Трактат о двух Сарматиях» ректора Краковского университета Матвея Меховского: «…за областью, называемой Вятка, по дороге в Скифию, стоит большой идол, Золотая баба… Соседние племена весьма чтут его и поклоняются ему, и никто, проходя поблизости, не минует идола. Идут с приношениями…»

Не известно, в каком году жрецами бьярмский идол был вывезен в верховья Камы, а затем переправлен за Урал, в Белогорье — месте слияния Иртыша и Оби. Не известно даже, один и тот же, вообще, это идол. Ибо в описаниях саг и позд­них свидетельствах существуют сильные разночтения.

В 1549 году в «Записках о московитских делах» австрийский посол в России Герберштейн составил карту и пояснил: «За Обью, у Золотой бабы, где Обь впадает в океан, текут реки Сосьва, Березва и Данадым, которые берут начало из горы Камень Большого Пояса и соединенных с ней скал. Все народы, живущие от этих рек до Золотой бабы, называются данниками князя Московского. Золотая баба есть идол у усть­ев Оби, в области Обдоре. Он стоит на правом берегу… Рассказывают… что этот идол есть статуя, представляющая старуху, которая держит сына, и что там виден другой ребенок… Кроме того, уверяют, что там поставлены какие-то инструменты, которые издают постоянный звук вроде трубного. Если это так, то, по моему мнению, ветры сильно и постоянно дуют в эти инструменты».

Через тридцать лет этот факт переправы идола в Сибирь подтвердил и итальянец Александр Гваньини в своем сочинении «Описание европейской Сарматии». Он сообщил, что идол находится в низовьях Оби и ему поклоняются самоеды, народы Югры и другие племена. Он также пишет, что вокруг истукана слышится какой-то громкий рев.

Та ли это Золотая баба из Бьярмии? Согласно Кунгур­ской летописи, это древняя богиня «нага с сыном на стуле сидящая», что позволило английскому историку Д. Бэддли отождествлять «Золотую бабу» Оби с китайской богиней Гуань Инь. А князь Н. Трубецкой считал «Золотую бабу» чисто местной обско-угорской богиней Калтащ (Калтащ-анки у хантов, Калтащ-эква у манси) — «божественной матерью», богиней, дающей человеку душу, покровительницей жизни, продолжения рода.
1582 год. В свой легендарный поход за Камень, на покорение Сибирского царства выступил Ермак Тимофеевич Аленин. В ходе боевых действий Ермак отрядил есаула Богдана Брязгу на захват Демьянского и Назымского остяцких городков в низовьях Иртыша, близ его впадения в Обь. Защитники одной из крепостей оказали ожесточенное сопротивление. Через три дня казаки уже хотели, было, повернуть обратно, но услышали рассказ чуваша-перебежчика, бывшего кучумовского пленника о том что остяки «молятся Русскому Богу, и тот Русский Бог из литого золота в чаще сидит»,— то есть поклоняются вывезенному из Русской земли идолу. Во взятом приступом городке ничего не нашли. Выйдя на Обь, полусотня Богдана совершила скорый рейд к священному для остяков Белогорью. По рассказу, именно здесь было «мольбище великое богини древней», был «съезд великий» и регулярно совершалось «жрение». Но и тут казаки опоздали — при приближении русских местные жители спрятали как «болвана», так и «многое собрание кумирное».

Но ещё на протяжении двухсот с лишним лет с перерывами здесь продолжалось «жрение», и именно сюда, в Белогорское святилище, остяки принесли и положили к ногам Золотой Бабы снятый с погибшего Ермака панцирь — подарок Белого царя.


Через год после Брязги к Белогорью вышел отряд Ивана Мансурова. В устье Иртыша воины срубили крепостцу и зазимовали. В феврале большое остяцкое войско, обступив русское укрепление, целый день ходило на приступ. После нескольких отбитых атак, осаждавшие принесли некий идол, по­ставили его под деревом и начали моления. Мансуровцы, ис­пользуя момент, ударили в толпу из пушек. Одно из ядер попало в цель: «Древо оно, под ним же стоял бесурменский кумир, разбита на многие части, и кумир их сокрушиша». Но или щепки не очень повредили кумира, или вообще идол был не тот, а сообщения о «жрении» Золотой бабе не прекращались.

В начале XVIII века началась планомерное искоренение язычества. С 1702 года просвещение местных народов возглавил митрополит Сибирский Филофей Лещинский, вызвавший миссионеров и учителей из Киева и открывший в Тобольске славянскую школу для духовенства. В 1710 году владыко Филофей получил царскую грамоту с предписанием отправиться лично на проповедь в землю остяков и вогул, но, по болезни, только через два года смог приступить к исполнению указа. Он совершил несколько дальних поездок, по­строил много церквей, окрестил около сорока тысяч остяков, вогулов и самоедов, проник даже в дикую непокорную страну на реке Конде. Даже будучи уже смертельно больным, в 1726 году митрополит предпринял своё последнее путешествие к обдорским остякам. Среди людей, призванных владыкой, особо выделялся воспитанник Киево-Могилянской академии, полковник Григорий Новицкий, автор неоконченной рукописи «Краткое описание о народе остяцком». Активно участвуя в миссионерских акциях, Новицкий исходил много мест в поисках легендарного идола: «Достигли жилища сих, называемые юртами Колькетеевыми, по имени начальствующего здесь Колькета Евплаева…» — писал он в свой дневник, но там находил лишь кумиров «иссечен… из дерева, одеян одеждою зеленою, зло образное лицо белым железом обло­жено…». Русских просто ужасали кровавые и просто разорительные жертвы идолопоклоников: «При главных же кумирах всегдашне стражи и жрецы почитаются. Чин их должности всегда быть служителем лжи. Что ближе татарских жилищ пребывают… на скверные свои жертвы употребляют лошадей. А в дальних пустынных селениях оленей наипаче приносят на жертвы… Скоро ударяют ножом в сердце, испущая кровь в блюдо, кропят сею мерзостью и жилище своя, идолам же уста помазуют, в украшение же и всегдашне воспоминание кожу с главою и ноги даже до колен заедино с кожею на древах завешут над кумирнею… Сим частым приношением в премногую внийша нищету и крайнее разорение, яко чад и жен своих продают заимодавцам своим в работу». Когда, наконец-то, удалось выйти на след настоящей Золотой бабы, неутомимый путешественник и бытописатель погиб вместе со священником Сентяшевым при невыясненных обстоятельствах. В его уникальных по тем временам этнографических записях особо ценно то, что Новицкий, ничего не знавший о трудах Герберштейна и других западных географов, более чем через сто пятьдесят лет излагает о Золотом идоле сведения, удивительно совпадающие с записями иностранцев. Он подтверждает, что статуя кричит: «Глас вещия, аки бы детища, слышат». И что идол стоит в подобии храма: «Никто же от них тамо самих в скверное капище входить не дерзает».

Вообще, в переписке приходских священников с Тобольской консисторией из века в век продолжаются сетования на то, что даже крещёные инородцы прямо из церкви отправляются на поклонение к «шайтанам». В конце концов, незадолго до революции в «Инструкции Кондинской миссии» прямо предписывалось разыскать «идола, слывущего под названием Троицкого, к которому, как к центру идолопоклонства, стекаются отовсюду инородцы-самоеды, и остяки-идолопо­клонники, и христиане, тщательно следить за сборщиками в пользу сего идола, поддерживающими в инородцах суеверные убеждения, донося секретно Епархиальному начальству обо всём, что будет доказано относительно общепочтительного инородцам идола». Село Троицкое находилось рядом с тем самым Белогорьем, почему языческий идол и получил христианское наименование «Троицкий».

В результате сысков, облав и погонь упорные язычники перенесли свою богиню из Белогорья на Конду.

В 1904 году этнограф К. Носилов нашел в верховьях Конды слепого старика манси Савву, который знал о Золотой бабе, но на все вопросы твердил одно: «Голая баба — и только. Сидит. Нос есть, глаза есть, всё есть, всё сделано, как быть бабе».

Сотрудник Института археологии и этнографии СО РАН А. Бауло: «В конце XIX века был записан рассказ о „серебряной бабе“, выполненной в виде уменьшенной копии с „золотой бабы“. Она представляла собой обнаженную сидящую женщину и хранилась в ящике на „святой“ полке в вогуль­ской (мансийской) юрте на Урале. Уходя на охоту, хозяин заворачивал статуэтку в старый шёлковый платок вместе с ­серебряными рублями и носил ее на спине в небольшом мешочке из уха молодого лося. Считалось, что „баба“ помогает женщинам и всем промышляющим. Во время посвящённого ей праздника, проходившего в течение семи дней, со всей округи съезжался народ, привозя в дар духу-покровителю оленей, серебро, парчу, шёлк, соболей и лисиц; женщины шили для неё одежду и украшали дорогими вещами. Перед „бабой“ ставили серебряные тарелочки с кровью и мясом, во­гулы кланялись божеству и обращались к нему с молитвами».

В 1933 году в компетентные органы поступил сигнал о том, что ханты, проживавшие по правому притоку Нижней Оби реке Казым, скрывают Золотую бабу и поклоняются ей. Казымского шамана арестовали и через какое-то время добились необходимых сведений. К тайному капищу отправили оперативную группу. Но охотники взбунтовались и убили чекистов. Присланный карательный отряд перестрелял почти всех местных мужчин, а у оставшихся отобрал ружья, чем обрёк общину на голодную смерть. Святилище разорили. Однако казымский идол Золотой бабы обнаружен не был.

В 1962 году Ханты-Мансийским краеведческим музеем принята на хранение фигура женского духа-покровителя, ранее хранившаяся в священном амбарчике хантов в верховьях р. Казым. Поверх ее «одежды» были укреплены одиннадцать серебряных пластин, что позволило исследователям увидеть здесь один из вариантов «серебряной бабы». Приблизительно в это же время потомок мансийских князцов П. Шешкин рассказывал о виденной им «серебряной бабе» в виде женской статуэтки с «индийским» лицом.

В те же 60-е годы исследователю Льву Теплову удалось разыскать старого охотника Григория Сургучева, бывшего шамана, осведомленного о тайнике, в котором потомки жителей Югры прятали священную статую. Но он был лаконичен в ответах: «Этот шайтан,— говорил Сургучев,— находится в покое. Никому не найти. Есть маленький островок среди болот, никому не попасть — не заметить».

В течение двадцати лет, с конца 60-х до конца 80-х годов, изучалось древнее святилище на реке Священный Лес, что в Большеземельской тундре за Полярным кругом. Здесь были найдены предметы как II–I тысячелетий до нашей эры, так и первых веков нашей эры. Обнаружено несколько сотен деталей или обломков женских украшений.


Из записей Екатеринбургского кинооператора ­Заплатина:

«— А чего рассказывать-то? — ответил он.— От стариков мы знаем, что была она у нашего народа. Так и называли её — Сорни Эква. Золотая, значит, баба. Вот и всё…

Другой местный житель присоединился к разговору:

— Нам нельзя ничего говорить о ней. Люди наши веками молчали, а я, что, болтать буду?.. Ничего я не знаю…

А затем добавил:

— Вам её не найти. Ее куда-то утащили наши старики. Если мы не знаем, где она спрятана, вам-то как её разыскать!..»

5

Лёшка стоял на срубленном лапнике босиком и без штанов, блаженствуя в стелящемся белом дыму. Костёр, постреливая еловыми искрами, уже почти высушил одежду и рюкзаки и теперь кипятил котелок с пятью шикарными окунями. Озёрные, ярко-полосатые, с оранжево-красными брюшными и золотыми спинными плавниками, они теперь побледнели, выдав жирную, пахучую юшку, в которой рядом с луковицей плясали ломтики двух картофелин и разбухшие крупинки перловки. Бросить лаврушку с горошком перца, потомить минут пять и готово. Вот только палатку они зря сразу не поставили, после ухи вообще будет неохота что-либо тягать и тесать колышки. Говорил же дед, что до ужина надо обустраиваться.



Вышли они на Большое Карасье совсем даже скоро. По хлюпающей до щиколоток воде, ровно залившей низину разряженной еловой согры, протопали с часок — и оказались на камышовом берегу, подпоясанном хорошей сухой бровкой с соснячком, щедро усеянным валежником. Не так уж и страшно, как представлялось. Главное было не свернуть от направления, заданного цаплей. Но на это у Олега дар, он север–юг и запад–восток и в полной темноте как-то чует. Проверено.

Огромная, тускло рябящая под налетающими ветерками серая масса воды чуть вытянутым эллипсом разлилась в поперечине километра на полтора, да и дальний берег тоже не намного ближе. И ровно посредине, точь-в-точь как рисовал Олег, дыбился лесной остров. Но после всего пережитого радости от того, что и Большое Карасье, и островной елбан, поросший лиственницами и кедрами, обернулись реально­стью, теперь оказалось маловато. Озеро-то озеро, а как же клад? Как на остров добраться? Хорошо дома рассуждалось о плоте. Но пусть они даже найдут, зачистят от сучьев и подкатят к воде три-четыре ствола сосны или тополя. На которых, в лучшем случае, смогут переправить сухими рюкзаки. А сами? Вплавь? Эдак через три минуты не только ноги, но и уши судорогой сведёт. Расстроенный в край, Олежек вырубил ему удилище, подтащил дров и ушёл. Лёшка заметил, как брат отворачивался, кусая губы. Такой вот он у них азартный. Пусть побродит. Может, что и придумает. Или просто остынет. А в это время Лёшка на двух червяков вытащил пять полу­килограммовых окуней, выпотрошил, выколупав глаза на будущую приманку, начистил картошки и заварил уху. Ох, и дух, аж слюнки капают. Пожалуй, пора снимать. И ­одеваться.

Эх, так бы забросить удочку, и — раз, вытянуть золотую рыбку. Первое желание — лодка. Второе…

— Лёшка! Лёх!

Смотри-ка, в какой раз Олег сегодня бежал вприпрыжку. Неужели… а?!

— Лёха, скорей! Скорей! Собираемся, давай палатку так скрутим, да ладно, давай просто свалим. И пошли. Лёшка, ты понял? Там — обласок!

— Обласок? Чей?

— Ничей, просто припрятанный. Давай-давай, одевайся поскорее!

Лёшка натянул штаны, накрутил горячие носки, покидал в рюкзак так и не испачканную посуду. А уха?

— Там, на острове поедим. Ты понял, братан, как всё сегодня удачно? Раз за разом. Представь: иду и вдруг вижу: что-то лежит. Чёрное, старой травой прикрыто. Я давай разгребать: целый, совсем целый. А ты сопли распускал! Нам везёт, братан, везёт!

Олежек метался, дёргал то одно, то другое, хватал и бросал, и торопил, торопил, аж слюной брызгал:

— Понимаешь, я в начале думал — бревно. Днищем же вверх. Чуть было не прошёл мимо. Потом вдруг стукнуло. Даже не поверил. Позырил — целый. Ну, струхлявил у носа, и, может, пара трещин есть. Так это же ерунда, тут полчаса плыть, вычерпаем. Большой такой облас. Давай, пошли. ­Пошли.

Взвалив на одно плечо незавязаный рюкзак и подцепив, как крюком, сучковатой палкой котелок с докипающей ухой, Лёшка поспешил вдогонку за уже убежавшим с кое-как смятой палаткой Олегом. Виляя меж сосенками, они прошли по бровке достаточно далеко, прежде чем около двух почти сросшихся топольков Олег свернул вниз к берегу. Шагах в двадцати от воды, под сбитой на сторону жухлой осокой, чернело длинное гладкое днище. Вдвоём они, раскачав, с трудом вытянули из плотно слежавшейся, многолетней травной путаницы и перевернули долблёнку. Осмотрели. Один, ближний к воде конец как обгрызен, в середине, действительно, дно щепилось трухлявыми кубиками, а две или три продольные трещины были сквозными. Но всё равно это мелочи, понятно, что так просто обласок не затонет. Тем более, в воде древесина распухнет, зажмёт дыры, а на середину они просто не будут наступать. Главное, не дрейфить. По свежей траве облас легко соскользнул к озеру, закачался под заброшенными рюкзаками и палаткой. Чем грести? Да шестами!
Обласок, сибирская долблёная пирога, высекается из цельного тополя по расчётам: на одного рыбака — два размаха рук, на двух — три. Зачищенный и затёсанный по форме с обеих сторон кусок ствола выбирают изнутри теслом, периодически выжигая углями, и снова выбирают, от сердцевины к наружным стенкам. Толщина будущих стенок замечается по контрольным крашеным шпенькам, вставленным в предварительно высверленные снаружи углубления. Когда стенки становятся равномерно в толщину ладони, тополину заливают кипятком, держат над слабым огнём и распирают изнутри частыми поперечными брусками. Сушат в таком виде и снова несколько раз мочат, распирая больше и больше. Остаётся защитить от гниения и зачернить дерево смесью смолы и са­жи. Лодка получается лёгкая, ходкая, удобная на все случаи. Единственно, требуются некоторые навыки сохранения равновесия, вроде велосипедных. Лёшка-то помнит, как он первый раз в обласке плавал: так как за борта хвататься запретили раз десять, то он, как упал на карачки, так и простоял, окаменев от страха, раком с час, пока протоку проходили. А потом ничего, пообвыкся, и сам грёб, и самолов перебирал прямо на Оби. Даже кайф — волна качает, тонкий бортик всего сантиметров десять над границей непроглядной глубины, а ничего, спокойно, когда знаешь, что и как делать.
Олег срубил и наскоро отесал две тяжеленные жердины. Зайдя по колено, прижал грудью корму, чтоб не перевернуть. Лёшка осторожно завалился внутрь, присел около носа, и, развернувшись от берега, крепко упёрся в глубоко заиленное дно обеими палками. Теперь забрался Олег. Облас просел, по днищу закипели малюсенькие бурунчики. Отталкиваться долго не пришлось — метрах в пяти от берега дно уже не доставалось. Они стали часто грести, выворачивая на остров.

Через полчаса грёб только Олег, а Лёха двумя кружками сливал на борт слишком уж быстро прибывавшую воду. Потом грёб он, а выбившийся из сил Олежек черпал. Так они менялись, и остров приближался, нарастая тёмным массивным гребнем с хорошо заметным срединным шишаком.

Первые шаги, после того как с долгим шипением долблёнка врезалась в густую осоку, оказались непростыми. Илис­тая жижа всасывала сапоги, корневища цепляли не хуже капка­нов, и, пока они протолкали лодку на настоящий берег, пропа­ли последние силы. Тяжело дыша, Лёшка на карачках выполз на сухой, с колючей корочкой мшаник и сбросил рюкза­ки. Олег выволок палатку и котелок. Всё. Прибыли. ­Потрясая над головой топором, Олег удушливым шёпотом возвестил:

Выйду на остров без страха,



Острый клинок наготове.

Боги, даруйте победу

Скальду в раздоре стали!

И упал рядом с Лёшкой. Тишина. Только неровный ветерок затяжно посвистывает в хвое и ершит высокую, жёсткую осоку.

— Как думаешь, где наша цапля?

— Где-нибудь здесь. Камыша вон сколько. А это, обласок-то, наверное, точно от шамана.

Олег нашарил рукой отброшенный накомарник.

— Лёха, а здесь комаров совсем нет. Выдувает на фиг.

Лёшка приоткинул свой, подождал. Посвистывало вверху, в кронах, а здесь ни писка. Стянул полностью, но вдруг спохватился:

— А как же про маску? От заклятия.

— Так, ну… мы её нарисуем! Зубная паста, говоришь, где?

Олег, как всегда, вспыхнув идеей, вскочил, мигом расстегнул боковой рюкзачный карман, вытряс оттуда «Поморин», и через десять минут они вряд ли походили на викингов. Разве что, когда те открыли Америку и остались там вождями. А дальше Лёха, всё более смурнея, выслушивал братановы рассуждения в виде виннипуховых вопросов-ответов. Мол, прежде чем поедим, сначала, давай, пойдём, взглянем, что вокруг, так, быстренько, поблизости. Чего? Пусть солнце садится, светлота ещё три часа простоит, всё успеется. Действительно, и уха давно застыла, запечатав в плёнке жира десятка два погрустневших комаров, и всё равно придётся разводить костёр.

Чего? Ну? Чего ну?

Козе понятно, что к ночи идти за кладом может только чокнутый. Вдруг он в самом деле с проклятием? Но Лёшка знал: если брат завёлся — всё, не отступит. Опять же, палатку нужно вдвоём ставить, а дров поблизости мало, да и… и он согласился. Какая разница, если всё равно хоть так, хоть эдак, придётся оставаться одному.

Но! — только взглянуть. Пусть Олег направо, а Лёшка налево, и по-честному — недалеко, понизу. А на вершину они с утра пойдут, с солнцем. Замётано, братан! Только на всякий-який, если там что, надо самопалы проверить. Пыжи на месте, головки примотанных спичек вроде сухие. Главное, если палить, то держать нужно на вытянутую руку, подальше от лица. Вот так: кусочек чиркалки зажимается под большим пальцем, стоит только шаркнуть. Что ещё? Олегу топор, Лёшке нож. Если кто вдруг что такое увидит, то Лёшкин позывной кряканье, а Олегов филинячье уханье. Последний раз: только вдоль берега, на холм до завтра не заходить. Кто нарушит, тот гадом будет!
Раскрашенное белыми полосками и точками лицо зачесалось сразу. Однако Лёшка терпел, и ещё, стараясь не наступать на хрусткие веточки, терпел нарастающее, прямо неудержимое влечение уклониться, потихоньку завернуть к центру, на холм. Понятно, что даже и думать-то западло, уговор есть уговор,— но! Но вдруг клад, к которому они так долго готовились, который каждый вечер, лёжа с выключенным светом, представляли до мельчайших, правда, не совпадающих меж собой подробностей, клад, сулящий им всемирную славу и, как минимум, машину, а то ещё и каждому по мотовелику, поджидает всего-то в двух шагах?

Еловый борок встал поперёк пути изумрудно-чёрным непримиримым гребнем. Острые, густо увешенные длинненькими шишечками вершинки, масляно блестящая шёрстка хвои, смолистая кора, лапник, затканный свисающими до земли бледно-зелёными мочалинами лишайника. В другое время так и вспомнилась бы, и представилась какая-нибудь берендеевка, старичок-лесовичок или ещё кто мохнатенький, но сейчас ни про какие сказки лучше не думать. Не думать надо, а трясти, то есть идти. Тук! Лёшка аж присел: прямо в лоб стуканул здоровенный крестовик, мирно дремавший посредине невидимой растяжки. Всё лицо залепило паутиной, а бедный паук сиганул в темноту на голодный желудок. Втискиваясь между шершавыми стволиками, отжимая царапающие верхние и отламывая хрусткие нижние ветви, Лёшка продрался метров на двадцать и заскулил. Всё, застрял окончательно. Размазанная по исцарапанному лицу паста стекала уже под горло, а нос от паутины не чесался, а просто разрывался на части. И плечи, и спину, и даже зад со всех сторон кололи сучки и иголки. Ни туда, ни сюда.

А вот точно, что Олег специально его сюда послал. Захотел сам клад найти, один, и пока Алёха, как маленький ­дурачок, чапает по берегу, буробится в ельнике, сам, поди, давно уже на вершине. Ну, конечно, а потом будет везде хвалиться, как это он, без никого, обнаружил Золотую бабу. И его будут фотографировать, показывать по телевизору, все в школе будут ахать и охать. Олег будет как первый космонавт, а Лёшка — как Белка или Стрелка.

Выбравшись, он только чуть-чуть свернул в глубину, чтобы обойти борок сверху. Не возвращаться же так быстро! Что это будет за разведка? Брат-то уже какой раз сегодня удачу приносил. Ха, удачу! Оставит его кашеварить, а сам идёт ку­да хочет. Вот и сейчас, точняк, опять словил свою «удачу». Толь­ко почему она его? Потому, что старший? И это теперь всег­да так будет? Олег и в викингах конунг, а Лёшка даже не ярл, а только херсил — короче, подай, принеси. На по­бе­гушках.

У основания холма ёлки рассеялись перед кедрами, сначала невысокими двадцати-тридцатилетками, а за ними и ­огромными, вековыми, раскидистыми кронами-шатрами перекрывшими небо. Здесь, в сладкопахнущем сумраке, меж чёрных двуобхватных колонн, не было никакого подлеска. Воздушная, торжественная тишина. Как в каком-то храме. Пышный мягкий подклад из десятилетиями не преющей хвои и изгрызенных мышами шишек гасил все звуки. Шаг, ещё шаг. В сторону совсем уже недалёкой вершины опять кедры мельчали. И?.. Что?.. Ещё каких-то метров двести, и он будет там.

А обещание?! И… заклятие?

Мотнув головой, Лёшка решительно повернул вниз, в обход ельника к берегу. Обещание-нужно-выполнять. Мало ли чего кому захочется!

Из-за дальних зарослей два раза ухнуло. Филин? Или Олег? Ага, наверное, следил, сдержит ли братишка своё слово. «Угу. Угу. Ух-угу-гу». Вон там, в ельнике прячется. Не отве­чая, Алёха медленно-медленно обошёл широко разросшуюся черёмуху и, согнувшись, почти на четвереньках прокрался к самому месту. Подняв над головой пугач, с шумом выпрыгнул: «Кря!»

Филин с прыжка развернул крылья, и воздух его отмашки шевельнул Лёшкины волосы. Ох ты, какой здоровенный! Чуть не пальнул. Значит, всё же это не Олег. А он-то, было, подумал, что брат подглядывает. Да, щас бы как пальнул, на фиг, только бы перья полетели! Стоп, а только… как бы пальнул? О-о, болван: он же где-то потерял чиркалку. Как теперь воспламенять спички? Болван, болва-ан. Об штаны шаркнуть, так они насквозь сырые. Лёшка пошёл назад, всматриваясь в траву под ноги. Ну и разведчик.

В кедраче совсем стемнело. Нет, здесь ничего не найдёшь. Нужно просто возвращаться. Набрать дров и возвращаться.

И тут он увидел избушку.

На курьих ножках.

Не просто увидел, а прямо-таки натолкнулся. Два, в его рост, отёсанных столба держали вытянутый жердевый сруб. Длинный, чёрный. Как гроб. Двускатная горбылёвая крыша давно провалилась, и за входной зев, почти непроглядный от сухих наслоений многолетней паутины, свет проникал сверху и сбоку. Там что-то… Что?

В глубине смутно светлелось… что?! Он осторожно дулом пугача разорвал ближние трескучие паучьи плетения, и… и в этот момент неожиданно, разом по всему небу, могуче и мучительно загудело, под внезапным ударом вихря кедровые кроны зашевелились, обильно роняя прошлогодние шишки. Так что же там светлеется? Лёха просунул ствол поглубже. Тугой верховой гул дополнился протяжными стонами напрягшихся кедров. Только не надо пугаться: это гроза. Это всего лишь гроза.

Из-за последней завесы прямо в лицо ему жадно и жутко взглянул вытянутый, оскаленный череп.

Огромный, с жёлтыми саблями скрещенных клыков.

А с боков к горлу протянулись чёрные медвежьи когти.

Лёха, отбросив пугач, побежал, но кто-то схватил за лодыжку, и он, отчаянно заорав, упал навзничь. Изо всех сил задёргавши ногами, оставил сапог и вырвался. Вновь побежал, хромая и крича, крича под первыми тяжеленными каплями осыпающегося дождя.

Он был уже совсем недалеко от берега, когда, заскользив, ткнулся ладошками в мокрый ствол, ткнулся в тот самый момент, когда в дерево ударила молния.
Два высоких и очень широкоплечих менква в кухлянках из чёрных шкур, ухватив под мышки и за кисти, приподняли Лёшку и поволокли по мокрой опавшей хвое. Тащили долго, и он иногда приходил в себя, но не было никаких сил выказать признаки жизни. Он только тупо отмечал, как под ним близко мелькают захвоенные мхи, щекотливо скользят хвощи, шуршат молодые папоротники. В боковом зрении почти бесшумно мелькали чёрные черки, быстрыми шагами отмерявшие неизвестный путь. В голове было совсем пусто, размягчённое тело изнутри пощипывали бродячие мурашки. Но не больно.

Окончательно он очнулся оттого, что его бросили на зем­лю. И ушли. Подождав, но ничего не дождавшись, Лёшка отжался ладонями и, чуть-чуть приподняв голову, медленно осмотрелся. Прямо перед ним завешанный чёрной тряпкой низкий вход вёл в рубленную из тонких лиственниц избушку или амбарчик. Вокруг на вытоптанной поляне разбросанные жерди, кучи порубленных дров, у кромки пихтового леса лоснились какие-то вкопанные, отёсанные и окрашенные красным, разновеликие столбы. Слева от сруба чуть дымилось кострище, над которым висел большой, жирно закопчённый котёл. Со стороны кострища и котла рвотно несло тухлятиной, точнее, воняло от невыделанной лосиной шкуры, висевшей чуть дальше на горизонтальной жерди, привязанной между берёзками. Рядом с костром зелено-чёрный ворон грязным клювом разрывал что-то зажатое когтями. Заметив Лёшкино шевеление, птица присела и, оттопырив бороду, предупреждающе вскрикнула. Потом громче. Лёшка трудно обернулся и увидел, как на вороний зов из леса вышли те самые менквы. Они походили на людей, только очень больших людей, с сильно вытянутыми острыми головами, которые он вначале принял за шапки, да ещё длинные, ниже колен, когтистые руки выдавали природу. И тут до Лёшки дошло ещё одно: а вкопанные-то в землю столбы венчались черепами.

Он хотел, очень хотел встать, чтобы побежать, побежать от них и от того страшного и необратимого, что должно бы­ло случиться с ним на этой поляне, но не смог. Менквы разом склонили над Лёхой свои бугристые, какие-то все покореженные лбы, разом высоко подняли и осторожно поставили его на неслушающиеся, бесчувственные ноги. Оказывается, на шею у Лёшки была наброшена толстая петля, сплетённая из множества сыромятных бечёвок.

Чтобы Лёшка не упал, его крепко держали, а ворон, распуская крылья и подсидая, нервно прыгал вокруг, гортанно и протяжно гракая. Наконец чёрная тряпка на входе откинулась, и на пороге встал Кынь-кон. На такую же, как у менквов, вытянутую голову низенького старичка были надеты один на другой семь колпаков. На опояске подвешено множество просверленных медвежьих клыков и когтей. При его появлении ворон вспорхнул на крышу и замолчал, любопытно поблескивая сверху то одним, то другим глазом.

— Ыл-лунг! — хором негромко прохрипели менквы, и Лёшка впервые почувствовал, как больно их толстые кривые когти вонзались в его руки. Старик равнодушно смотрел поверх предстоящих гигантов.

— Ыл-лунг!

Старик не реагировал.

— Атым-лунг!

Опять не то.

— Кынь-кон!

Наконец тот ответил, и начались интенсивные переговоры. Менквы хором хрипели, а Кынь визгливо им что-то выговаривал. Пауза, опять хрип и ответный визг. Сколько ни вслушивайся, ничего не разобрать. Только что-то у них не срасталось, и менквы начали угрожающе дёргать Лёшку за петлю. Он поднял глаза на ворона и через ответный взгляд птицы стал понимать смысл споров: его променивали. За него дух болезней Кынь-кон должен был вернуть их племянницу, которую он ел уже вторую неделю. Менквам всё равно, пусть даже Кынь обернётся богом смерти Кэллох-Торумом и полностью пожрёт человека, им не жалко. А вот племянницу пусть вернёт. Но Кынь не соглашался, потому что человек неполноценный, у него нет лица, а без лица кому он нужен. Менквы ругали его вруном, они считали, что старик только ломается, так как дождь смыл белую маску, и лицо у человека почти всё есть. К тому же он мальчик и, более того, русский — руть. Но хозяин поляны мертвецов в ответ верещал, что полноценная девочка-менкв лучше, чем ущербный мальчик-руть. Тогда менквы заявили, что вот они снимают петлю, и теперь их жертва больше не жертва, и пусть старик сам рыщет по мирам в поисках бродящих душ и теней, и сам их ловит, если ему не лень.

Неизвестно, чем бы закончился их спор, может быть, Лёшку даже и отпустили бы за ненадобностью, но тут из-за спины неуступчивого Кыня послышался еще один голос. Это его мать, древняя-древняя Эвут-ими, свистящим шёпотом запросила добавки в шкурку соболя и шёлковую ленту для себя, и тогда её сын обменяется.

Ворон опять слетел к кострищу доклёвывать сухожилие, и больше ничего не переводилось.

А и переводить-то было нечего: у менквов соболя с собой не оказалось, но нашлась серебряная монета, которая, вместе с голубой капроновой ленточкой, и решила спор. Как только добавочные дары передали внутрь амбара, оттуда вышла крупная, но до прозрачности бледная, с опухшим некрасивым лицом, девочка в такой же, как у дядьев, чёрной парке. Она, как слепая, едва переступила через порог, но менквы подхватили её своими длинными руками и унесли в пихтач. А ста­рик вцепился в конец Лёшкиной петли и грубо потащил его к ближнему дереву. Лёшка не сопротивлялся, его качало, и он едва переставлял босые ноги. Подвязав выменянного мальчика-человека, Кынь присел к костру и стал расшевеливать угли, подкидывая новые ветви. Старик что-то запел. От его песни вокруг потемнело, а на небе высветились мелкие розоватые звёздочки. Когда огонь набрал силу, в котле бурно закипело. Старик пел, звёзды разрастались, и откуда-то явственно доносился шум ровного широкого прибоя. Лёшка вновь почувствовал приступ слабости, но короткий конец петли не позволял даже присесть. Упёршись лбом в берёзку, он сдерживал тошноту от близости протухшей мездры и пытался вспомнить, вспомнить, как он сюда попал. И куда это «сюда»?

Темп песни убыстрялся. Костёр высоко пыхал багровым, клубящимся чёрнотой пламенем, старик, слегка подпрыгивая вслед новому ритму, быстро отвязал мальчика и рывком повалил его на вытоптанный ягель. Зачерпнув из чана берес­тяной чашкой, старик попил, а остаток плеснул на Лёшку. Странно, кипевшая вода была холодной. И какой-то совсем безвкусной, словно дождевой. Лёшка вдруг страшно захотел спать, всё вокруг поплыло и зарябило. Но, теряя сознание, он успел увидеть, как, попив и брызнув в девятый раз, Кынь вы­хватил из-за спины тёмный, неблестящий, почти треугольный нож и точило. Несколько раз шаркнул и стал разрезать ему живот.

Лёшка, как при плавании брассом, то проваливался в оранжево-багровую муть, то чуток выныривал. И в эти моменты видел, как Кынь-кон выдёргивал из него кусочки печени и лёгких, и жадно пожирал.

Было совсем не больно. Только холодно.

Когда появился человек? Лёшка очнулся оттого, что над ним кричали в два голоса. Первый, визгливый, принадлежал Кыню, а второй был незнаком. Он приоткрыл глаза: напротив друг друга два старика, один, слева, в чёрном шабуре, а второй, справа, в красном, сердито махали руками. И ещё Лёшка не увидел, а почувствовал над своей головой какое-то шевеление. Закатил глаза вверх и встретился взглядом с вороном. И услышал смысл спора:

— Ты совсем потерял стыд, Кынь-кон! Нум-Торум велит тебе отпустить руть.

— Это ты потерял стыд, хочешь забрать моё купленное!

— Купленное? А что в мирах можно купить не у Нум-Торума?

— Ничего не знаю, каждый придёт и скажет «отдай»! Уходи, Колькет, уходи. Откуда я знаю, что ты не хочешь поживиться за чужой счёт? Пусть крылатая дочь Калм объявит волю отца. А ты, хант, уходи, я пока не звал тебя к моему дому.

— Беда тому, кого ты зовёшь. Но вспомни, что я из народа Мось. Вэрт мой предок. И Медведь мне по жене тоже дальний брат.

— Ты меня пугать станешь Медведем? Меня, нижнего хозяина Сура, повелителя Земель мертвецов, пугать Ем-Вож-Ики? Совсем обнаглели эти люди. Ничего, Кэллох-Торум ещё встретит каждого человечка в своём городе смерти и каждому напомнит, кто кого должен бояться. Уходи, Колькет, уходи пока сам!

Совсем очнувшийся Лёшка жадно взглянул на того, кого Кынь назвал Колькетом. Обвязанное женским платком лицо красного старика было бледно до серости, губы побелели, щёлки глаз сомкнулись от напряжения в трещинки. Но он продолжал спор:

— Ну, тогда жди Священного города Старика.

— Не пугай.

— Не пугаю. Предупредил только.— И Колькет вдруг пронзительно-высоко закричал куда-то в небо: — Гай-гай-гай! Ем-Вож-Ики! Ики! Гай-гай-гай!

Кынь зажал уши и завертелся на одной ноге:

— Замолчи! Замолчи! Я же только закона требую. Я же выменял мальчика, за него много отдавал. Вот и ты неси выкуп и уходи. Не нужен мне твой медведь. Вечно он на Нум-Небо бегает, Нум-Торуму ябедничает. Давай выкуп и забирай. Только хороший выкуп, с железом.

— Отдаёшь?

— Отдаю.


— Целого?

— А что дашь в жертву?

— За целого дам с железом.

— Хорошее с железом?

— За совсем целого — оружие.

— Давай! Поскорей давай! Сюда, сюда давай мне оружие. Не обманешь?

— Сначала сделай его целым. Я тебя за сто лет хоть раз обманул?

— Нет. Но когда-нибудь ведь захочется. Ладно, забирай.

Кынь-кон согнулся над Лёшкой и стал изрыгать из себя его печень, почки, лёгкие. Ледяными руками он щекотливо быстро укладывал всё по местам, прихлопывая и заглаживая.

— Всё. Даже лучше стало. Давай оружие.

Колькет, напряжёно следивший за Кынем, присел и сам потрогал, пощупал вернувшиеся органы. Кивнул:

— Всё честно. Забирай, Кынь-кон, твоё.

Он протянул чёрному старику Лёхин пугач. Кынь схватил жертву обеими руками, почти обнюхал, и разулыбался большими остроугольными зубами. Хотел что-то сказать, но только махнул рукой и побежал в амбар. А Колькет, приподнял выкупленного мальчика, осторожно и нежно прижал к груди: «Держись».

И они полетели. Лёшкина голова свисала через плечо старика, и он видел, как стремительно уменьшается полянка с освещённой костром избушкой Кыня и кружащей над ней чёрточкой ворона, как за неширокой полоской пихтача вдруг просторно раскрывается тундра, среди которой стеклянно блестит, точь-в-точь повторяя школьную карту, разрываемая Карским морем Обская губа. Тонкие облака под ними осеребрённой рябью перекрывали взгорбленный горизонт, а со всех сторон висели круглые разноцветные звёзды. Как же он оказался на Крайнем Севере? Ведь менквы тащили так недол­го… О, да здесь целых семь лун — справа полукругом. Ближняя, такая большая, жёлтая, затем бледнее, бледнее… А потом они стали спускаться, и Лёшка даже закрыл глаза от накатывающего лёгкой тошнотой страха. Земля приближалась, обретая фактуру, звуки и запахи.

— Я устал. Много спора — много сил. Мы маленько отдохнём у друзей.

Лёшка босиком, в одних носках, шагал по следам ­старого ханта и удивлялся: они шли прямо по затянутому жирной ряс­кой болотному блюдцу и зелёная вода только пружинно ко­лыхалась под ними, прогибаясь лёгкими волнами. Затем они так же легко проскользнули сквозь густой тальник и увидели большую поляну, посредине которой горел костёр. По кругу, на равном расстоянии от огня, росло девять старых, изнутри, как бочки, пустых, осокорей. Толстая кора надёжно покрывала двух-трёхметровые дупла, а ниспадавшие до земли тонкие ветви прятали обустроенные внутри гнёзда из елового лапника и сшитых беличьих и заячьих шкурок. От дупел к костру и обратно весело бегали звонко щебечущие ребятишки и сновали маленькие, с Лёшку ростом, очень красивые женщины. Такие же маленькие и ладные мужчины плотной группой сидели на свету около тёмноликого старика, длинные седые волосы и узкая редкая бородка которого тусклым блеском стекали ниже пояса. Старик держал на коленях угольную, с девятью косыми струнами арфу, украшенную наверху резной головкой гуся.

Вышедших на поляну первыми встретили две белые лайки. Собаки, видимо, хорошо знали Колькета и, ластясь, аж легко подвизгивали. За ними со смехом и возгласами набегали крохотные ребятишки, а женщины, замирая на ходу, улыбались и приветственно кивали. Колькет, оглаживая детские макушки, прошёл прямо к огню и присел. Обернувшись, поманил Лёшку. Тот поздоровался:

— Здравствуйте.— А потом почему-то добавил: — Люди добрые.

Маленькие мужчины необидно засмеялись, жестами показывая на освобождённое место возле ханта, ужё курящего чью-то трубку.

— Садись, они не знают языка русских людей. Но, хотя го­ворить не могут, всё понимают. Садись, я их переводить стану.

Лёшка сел, постарался так же, как остальные, подвернуть ноги. Ну, как получилось.

После двух-трёх переброшенных по кругу фраз у костра наступила тишина. Седой длинноволосый старик легко коснулся струн арфы тороп-юх, потом ударил сильней. И запел. Колькет склонился к Лёшке и тихо-тихо зашептал:

— Это Арэхта-ку. Он поёт йис-потар, повесть о древних временах, о тех днях, когда сын предвечного Корс-Торума, вечный Нум-Торум творил богов, людей и зверей. Постарайся не спать. Слушай:

На Верхнем небе юрта золотая стоит. Из юрты старый старик, словно снег, белый старик Торум смотрит огромными, как солнце, глазами, слушает всё чуткими, как вода, ушами. Любуется он на три мира, что богато наполнены богами, зверями, духами и людьми, порождёнными им от сестры и жены Калтащ-анки. Породил он все существа такими разными, что и сам забывает, кто из них на кого похож.

Посмотрел Нум-Торум, послушал и ушёл отдыхать. Стар он, стар, и редко вмешивается в происходящее. Только боги-дети да ещё шаманы смеют его беспокоить. Он — творец. А за порядком миров каждый день наблюдает его старший сын, Небесный всадник Вэрт.

Но в то давнее время, когда Небесным творцом лепились люди для разных мест, подобрался к нему его младший брат, знакомый Лёшке чёрный хозяин Нижнего мира Кынь-кон. То­же захотев творить, но ничего не умея, он взял и переделал некоторых людей народа Пор. Из-под его неловких пальцев получились корявые, длинноголовые, лохматые великаны-менквы, к тому же очень злобные. Они, сильные и зависливые, тут же стали обижать людей Пор и людей Мось. И тогда Творец удалил получившихся без его ведома менквов в мир те­ней леса. Но и из мира теней они продолжают вредить ­людям и зверям. Тогда Небесный Торум захотел, чтобы ­случившееся зло нашло себе противовес в добре. И его волей от больших, уродливых и злобных менквов зародился и ушёл жить отдельно маленький, но добрый и прекраснотелый народ Миш. Добрые миши, тоже живущие среди теней леса, наоборот, всячески помогают людям, голодным подгоняя дичь, выводя к зимовьям заблудившихся и укрывая детей от хищников.

Вот и сейчас миши, увидев, как два менква захватили душу руть-ики — русского человека — и потащили её к духу болезней Кынь, послали серую цаплю с известием к Колькету, с которым дружили они уже сто лет. И он успел выкупить душу из мира мертвецов Сур назад в мир живых Ях прежде, чем Кынь сожрал сердце мальчика.

Колькет, отдохнувший после двух трубок, попрощался с сидящими и опять подхватил на грудь придремавшего Лёшку. Старый хант теперь берёг силы и не стал подниматься слишком высоко. Миши снизу махали руками, и их костёр ещё долго играл переливчатой искоркой в бархате болот Вежакоры.

6

Олег прошёл по берегу шагов двести честно, как договаривался с братом, но потом начал как-то незаметно даже для самого себя забирать влево, в глубь острова. За береговым тальником разбросанно росли невысокие кедры, сквозь тёмные кроны которых цедились косые лимонные лучи. Ударяясь о стволы, они разбрызгивались по изумрудным сырым мшаникам, по огненно-рыжей опавшей хвое и нахально красным, в белых бородавочках, малюсеньким мухоморам. Две сороки, треща, как немецкие автоматы в кино, некоторое время провожали его, предупреждая всё живое о вторжении на заповедный остров вооружённого человека. Когда они отстали, Олег был уже у подножья елбана. Совесть немного томила, но, в конце концов, он же тот, кто всё придумал, всё подготовил и практически почти уже осуществил. Братишка, конечно, был необходим, но Олег и не собирался лишать его положенной доли славы и наград. Просто он пойдёт и предварительно посмотрит. Предварительно.



Крутой подъём возводил к разрастающемуся небу. Среди редкого плауна повсюду пробивались округлые трилистники зацветающей костяники. Ветер стих совершенно, вечернее раздувшееся солнце медово лоснилось на мириадах иголочек, нежная хвоя скользила по брезенту, мягко оглаживая плечи, лаская и как бы успокаивая, но от этой обступившей со всех сторон золоченой светлой тишины отчего-то становилось ещё более не по себе. Олег всё чаще смахивал заливающий брови пот, замедляя и замедляя ход. До приплюснутой вершины осталось шагов тридцать. И, что там? А… похоже, что… ничего. Просто ничего.

Просто лысоватая, словно когда-то кем-то вытоптанная площадка. Большой, изгнивший пень.

С которого испуганно спрыгнула бурая остромордая лягушка.

Блин. Блин. Блин.

Вот тебе и елбан, блин.

Олег сидел под деревом и рубил топором землю перед собой. Вот, дошёл, блин. Три месяца готовился и, на, сегодня дошёл. Через протоки, болото, согру. Переплыл в дырявом обласке озеро. И — всё. Теперь можно возвращаться. Домой. К маме с папой. Ибо никакой Золотой бабы не существует. Нет ни трёх слоёв золота, ни алмазов, ни просто-напросто сколько-нибудь интересной вещи. Всё это детские выдумки. Права была Вика Лазарева. И этот, её писатель, забыл, как звать. Все были правы. Все, кто думал, что идола спрятали на Ямале.

Лезвие всё глубже уходило в серый суглинок. Ну, а как же дед? Он ведь взаправду встречался с беглым остяком. И топографы? На которых якобы медведь напал. Это тоже не выдумки. Люди-то взрослые. Может, сегодня не стоит ничего говорить Алёхе? Промолчать, а назавтра как следует прошарить остров. Весь, от края до края. Почему обязательно что-то должно было храниться на вершине? Вовсе даже нет. По крайней мере, если тот остяк жил здесь, то, кроме обласка, где-то должно остаться и его зимовье. Хоть какие-нибудь следы. Вот, например, пень, на который опять вскарабкалась лягушка, явно из-под топора. А самой берёзины-то нигде нет. Унесёна на дрова? Да! Да! Тысячу раз — да! На дрова ли, на сруб, но отсюда утащена. Куда-то туда, где кому-то для чего-то понадобилась. Так что, паря, рано ещё отчаиваться.

По макушкам ударил сильнейший порыв ветра, и низкое солнце перекрыла как-то незаметно подобравшаяся с юга, сизая, плотно взбитая туча. Олег поднялся, обстучал топор и двинул вниз, к берегу. Завтра всё тут прошарить. Решено.

Когда упали первые крупные капли, Олег даже заколебался — а не переждать ли где под плотным шатром? Но тут так тарарахнуло, что он разом передумал. Нет, в грозу оставаться под высоким деревом ни в коем случае нельзя. Придерживая заткнутый за ремень пугач и поглубже натягивая капюшон энцефалитки, он побежал. А дождь посекундно набирал силу, продавливая ветви до земли, сбивая слабые ещё ростки папоротников. Ага, вот отчего лягушка повыше карабкалась. Трава под ногами запузырилась. Глина не успе­вала впитывать, сапоги разъезжались по скользкой плёнке, приходилось цепляться за всё, что попадалось. И тут фиолетово-белый, сплетённый из сотен узких сияющих лент, электрический разряд рванул затрещавший воздух немыслимой силой над самой головой, разом ослепив и оглушив. Метров пятьдесят отсюда? Сто? Ну очень близко.

И ливень почти сразу сбавил. Задуло холодом, и в просветлевшем мелким дождиком воздухе запах озона смешался с кисловатой испариной папоротников. Олег доскользил к лодке.

Брата не было. Мокрый, неподъёмный ком палаточного брезента, мокрые рюкзаки, переполненный дождевой добавкой котёл. Олег дважды сделал круг около загубленного ужина и ночлега, но никаких следов не увидел.

— Лёшка! Лё-ха!!

Мельчайшие капли ровно шуршали по осоке.

— Лё-ха! Ух-угу-гу!

Шорох, ровный, сплошной шорох.

Олегу стало совсем холодно: а куда молния-то долбанула? И он, сильно сгибаясь, полурысью зашаркал по мокрой траве. Где-то там. Это там. Зубы даже не стучали — от страха тряслась вся голова. Тяжёлый пугач почти провалился в штаны, только рукоять держалась поясом. Там. Там.

Отлетевшая макушка молодой лиственницы ещё дымилась. От расщепленного, как кисточка, надлома ствола по спирали вниз стекали узкие полоски оголённой розовой древесины. Кору выдрало до самого корня, словно в несколько рубанков — глубоко и гладко.

Лёшка лежал на груди, сгорбившись, уткнувшись лбом в старую хвою, неудобно подвернув под себя обе руки. Босой. Олег, тормозя, на коленях проехал последний метр и никак не мог заставить себя выдохнуть. Потянул за плечо, трудно перевернул. Бледное личико с плотно закрытыми веками. Губы голубой ниточкой. Брат. Брат! Не слушающимися пальцами раздёрнул замок ветровки, припал ухом к груди. Бьётся! Сердце тихо-тихо отстукивало. Жив! Жив братан. Молодец. Какой же ты молодец.

Поднять его на руки никак не удавалось, расслабленное тело просто вытекало из мокрых ладоней. Олег высвободил Лёшкин брючный ремень, пропустил его под мышками и за­стегнул на последнюю дырочку. Вцепившись в петлю, отступая задом, поволок брата к лодке, следя, чтобы свесившаяся голова не цепляла лицом за траву и отпавшие ветви. Дождь снова усилился. Теперь, подчиняясь меняющемуся ветру, он брызгал неровными прядями, словно кто-то где-то свысока, развлекаясь, поливал из гигантской лейки двух крохотных человечков, медленно, рывками скользящих по расквашенной глине. Так вот и сам Олег когда-то выгонял из клубники заселившихся там красных муравьёв.

Сердце брата билось, но он не только не приходил в себя, но и почти не дышал. Затянув его на край палатки, Олег попытался прикрыть другой частью брезента, но из всех складок потекла вода, и Лёшка оказался в луже. Что делать? Зайдя в камыш по край бродней, Олег вытолкал обласок на берег, раскачав, перевернул и слил. Подтолкал ещё выше. Из рюкзака выдернул не совсем промокшее одеяло, расстелил в два слоя. Перетащил брата и накрыл лодкой. Нормалёк. И кры­ша, и не на голой земле. Протиснулся под борт, прижался к Лёшке спиной. Капли сердито стучали по днищу, но под долблёнку не подтекало. Тут, кажется, даже потеплее. Мокрая куртка, свитер и рубашка липли к телу со всех сторон. Нужно переждать дождь и развести костёр. Чем? Вещи залило, и спичкам каюк. Единственные сухие — на пугаче. Олег осторожно, чтобы не толкать брата, вытянул оружие. Вроде, сухие. А где чиркалка? Тут.

Дождь опять перешёл на моросилку. Как бы заставить себя выйти, найти мёртвую берёзу, надрать непромокающей бересты. Костёр нужно развести с одной, ну, с двух спичек. Для этого внутрь берестяных свитков нащипать смолистых сосновых лучинок, присыпать их старой травой или мхом, сверху придавить щепками покрупнее, сложив их шалашиком. Огонёк, выпущенный из ладошек, вначале осматривается, осторожно обнюхивает тонкую белую стружку бересты и вдруг набрасывается на неё, захлёбываясь от жадности потрескивающими искорками дёгтя. Прозрачное, голубовато-розовое пламя легко разбегается, но, правда, так же легко умирает, достигая краёв сухости. И всё же где-то оно уже зацепилось за лучинки, уверенно пожелтело и, проходя сквозь траву и мох, дало белый слезоточивый дым. Потом на шалашик можно осторожно приставлять и кругляки крупных сучь­ев. И всё же обязательно держать немного бересты на случай не­ожиданного затухания. Когда костёр наберёт хорошую тя­гу, в первые жаркие угли кладут две лесины для ночной ­нодьи.

Олег уже нагрел ладони и повернулся посушить спину, когда проснулся. Дёрнулся: нет, Лёха лежал, как лежал. Сколько времени? Дождя больше не слышно, только ветер пошевеливал листья. Да где-то опять тревожно заверещали сороки. Из-под обласка с одной стороны виднелась уже изрядно ими вытоптанная береговая залысина, замкнутая лист­вяником, с другой… с другой чёрные камыши чуть проблескивали хлюпающим прибоем. Окончательно темнело после одиннадцати, а раз небо досвечивало фиолетово-серебристыми остатками зари, то, значит, около того и есть. Но сороки в это время молча спят, и отчего ж они встревожились? Олег переложил согретый под мышкой ствол поудобнее к правому плечу, большим пальцем прижал к головкам чиркалку. Прислушался. И беззвучно завыл. Ой-ёой. Вот сейчас-то ему по-настоящему, честно стало страшно. Отчаянно страшно. Ой-ёй! И братан без сознания, и лодка вытянута, а главное, не осталось никаких сил к сопротивлению. Ой-ёй. Слёзы бежали и бежали по измазанным глиной и зубной пастой щекам, щипали ноздри, солонили кривящиеся губы: «Нет. Не хочу. Ничего я больше тут не хочу. Ничего мне тут не надо». Кто-то приближался. Уже не нужно было ни вслушиваться в осторожные шаги, ни вглядываться в скольжение лёгкой тени — это воспринималось нутром, резью узелка солнечного сплетения… Вот совсем рядом…

Когда напряжение потянуло судорогой под челюсть, Олег затылком оттолкнул долблёнку, и с колен, вытянув перед собой руки, чиркнул. Чуть отсыревшие головки разгорались медленно, с громким шипением.

Секундная затяжка. Выстрел.

Сероватое облако дымного пороха заполнило всю полянку, а Олег, обеими руками едва удержавший больно дёрнувший пугач, продолжал чиркать и чиркать пустым большим пальцем по сгоревшим спичкам.

Облако волнисто расползалось, и из дыма медленно проявлялся старый остяк в опоясанном красном шабуре и осборенных, надшитых от колен тканью, кожаных черках. Укоризненно покачав головой, старик перешагнул через ярко тлеющий в темноте травы газетный пыж, и устало улыбнулся узкими серыми губами. В каждой руке он держал по бродню.

— Не пугайся. Надо Лёху спасать.

Остяк мимо Олега склонился к Алёшке и приложил два пальца к виску. Закрыв глаза, замер. Просунул ладонь за ворот к ключице. Потом приподнял его левую руку и прощупал запястье. Олег, всё так же стоя на коленях, не дышал, чтобы не мешать слушать пульс. Старик похмурился, распрямился. Взглянул на остатки зари.

— Не хорошо. Надо спасать. Я его понесу, ты котелок возьми. Помой и догоняй.

Поглубже подхватив Лёшку под мышки, остяк рывком вскинул его себе на грудь, завалив болтающуюся голову за плечо, и, сильно отклоняясь назад, понёс мальчика к лесу. Олег добежал до воды, выплеснул разбавленную дождём уху и, оглядываясь, пучком воды протёр котелок на несколько раз. Вода у берега за день нагрелась и сейчас, после грозы, казалась парной. Откинув котелок, он с наслаждением смыл с лица остатки маски.

Волоча прихваченные Лёшкины бродни, он едва догнал остяка, когда тот уже входил в листвяник. Старик, несмотря на ношу, двигался споро и, зайдя в хвойную тишину, сразу повернул вдоль берега направо, туда, куда Олег должен был идти согласно уговору. Над головой о частые ветви вербы слепо забилась вспугнутая сорока. Даже умыванием не избавившийся от вязкого оцепенения, Олег понуро тащился за стариком по чёрной на серебристом полосе сбитой с травы росы. Вот-вот, как раз тут-то он час назад и повернул на горку. Зря: всего через каких-то триста шагов чернело вросшее в землю крохотное зимовье-карамо.

Вернее, не вросшее, а вкопанное. Слегка конусообразный, из сужающихся бревёшек, позеленевший лишаями сруб возвышался на поверхности чуть выше метра, пришлёпнутый на два ската пологой жердёвой крышей, перекрытой берестой и мшаным дёрном. Занавешенный облезшей лосиной шкурой вход вёл в жильё через легкую пристройку из горизонтальных осиновых жердин, закрепленных концами в вертикальных лиственных столбушках. Через эту пристройку пять неудобно глубоких ступеней спускались в четырехугольный котлован основного жилья. За косо висящей на кожаных петлях горбылёвой дверью почти полная темнота. Больше чувствовалось, чем виделось, насколько сильно прогнулся каркас крыши, опирающийся на четыре опоры углов и на столб в центре. Осыпающиеся земляные стенки зимовья поддерживались тальниковыми плетнями. Посередине, рядом с центральным столбом находился приглублённый в пол очаг, над которым в крыше чуть-чуть высвечивалось дымовое отверстие.

Старик, подкинув Лёшку повыше за плечо, бочком спустился в темноту, знакомо шагнув, с выдохом привалил бесчувственное тело мальчика на низенькие нары у правой стены. Поправил голову, сложил руки на груди. Олег, подолгу нащупывавший каждую ступень, дальше порога не двинулся.

— Чего встал? Садись там.

Куда садиться-то в такой темноте? Отпустив братовы бродни, Олег двинулся вдоль стены. Налево от угла были такие же низенькие земляные, прикрытые шкурами нары. Ноги разом подкосились, едва он успел присесть. И в голове всё поплыло.

— Меня Колькет зови. Дай котёл.

Олег не увидел точно, но ему показалось, что в очаге огонь вспыхнул от взмаха руки. Может, там были тлеющие угли, а старик только какого-нибудь порошка сыпанул? Но всё равно, пламя со вздохом рвануло на метр, багрово осветив внутренности зимовья, и, опав, часто затрещало, зашевелив рыхло наваленные ветки можжевельника. Колькет поднял выпавший у Олега котелок и вышел.

Блики рябо метались по отжатым осыпями плетням, на срубных рёбрах и по жирно закопчённым провисшим сводам. Копившийся под потолком горьковатый дым нашёл, наконец-то, выход и толчками потянулся вверх. Подвешенный над опасливо лизавшим его огнём котелок медленно набирал тепло, готовясь вскипятить налитую в него дождевую воду, собранную с крыши в подвешенные мешочки из рыбьих шкур. Олег сначала, сколько терпелось, сидел, но потом обессилено прилёг и так, с бочка, молча смотрел, как Колькет стягивал с Лёшки мокрую одежду, как растирал его бесчувственное тело травяным веничком, мазал глаза, уши и губы чем-то из маленькой берестяной коробочки. Потоптавшись, старик задумчиво отошёл к мулу — к приступке у противоположной от входа стены. Опять помедлив, со вздохом отвалил тяжёлую крышку стоявшего на низеньком выступе старинного сундука. Почти такого же, как у их дедов. Из сундука на свет появились семь завёрнутых в цветные тряпочки разновеликих предмета: маленький, как бы игрушечный, меховой колчан со стрелами, разной величины гильзы, продолговатое чеканное блюдце, две закутанные деревянные куколки, просто мотки цветных тканей. Колькет аккуратно расставил всё рядом с сундуком, а с одного свёртка один за другим снял несколько платков, шкурок, фольгу от шоколада. На ладони у него остался чёрно-зелёный от патины крохотный бронзовый медвежонок. Старик что-то нашептал отливке и только потом поставил рядом с другими. Глубоко вздохнул и достал со дна бубен. Не поворачиваясь спиной к мулу, он отошёл к костру и осторожными пасами стал разогревать бубен над огнём. Продолжая чуть слышно бормотать, Колькет изредка пристукивал по коже, вслушивался и снова грел. Бормотание усиливалось, сливаясь в подбиваемую бубном круговую мелодию, прерываемую позывами: «Га-га-га, гай-гай-гай».

В ответ на призывы огонь с шипом вздувался и опадал, ритмично выдыхая тёплую силу. Старик запевал громче, громче, и пламя, как маленькая женщина в оранжево-красном халате, заплясало, взмахивая рукавами языков и пощёлки­вая кастаньетами искр, под песню бьющего в бубен ёл-та-ку. «Га-га-га, гай-гай-гай». Продолжая правой рукой постукивать бубном о грудь, Колькет левой зачерпнул из котла высоким деревянным стаканчиком и, поставив его на полочку около фигурки медведя, бросил в горячую воду красную, с белыми пупырышками, грибную шляпку. «Гай-гай-гай». Поднеся стакан к губам Алёши, отжав нижнюю губу, залил. Остаток выпил сам.

Олег лежал и смотрел. Странная песня на неведомом языке пересыпалась знакомым посвистом птичьих крыл, треском ломаемого сохатым сухостоя, плеском щучьего гона. Спал? Не спал? «Га-га-га, гай-гай-гай». Скорее, всё же не спал. Но сказочные видения перекрывали прыгающий огонь в глиняном очаге, поющего и приплясывающего шамана, неподвижно белеющее тело брата. «Га-га-га, гай-гай-гай». Гуси-гуси, га-га-га. За взлетающими гусями, тонко потявкивая, рысила лиса, а мудрый ворон чистил на высоте клюв, ожидая своей доли добычи от медведя. Дым и пар закипевшей воды вдоль центрального столба ровно возносились в отверстие потолка, и сквозь зыбучие токи горячего воздуха столб оживал, набухая и подрагивая, выпускал ветви, которые тянулись к вы­звездившему сквозь крышу небу, а прорастаемая его корнями земля под ним дыбилась, округляясь мировым холмом. От корней к небу и назад сновали разновеликие люди и звери, иногда не различаясь кто есть кто, а округлившаяся макушка уже упёрлась в серебряный гвоздь Полярной звезды, вокруг которой бежала шестиногая Лосиха с вытекающим из вымени Млечным путём… «Гай-гай-гай…»

— Ты не спи. Не спи. Тебе нельзя. Пусть братец Лёха спит, его глаза уже улетели. Он отвар мухомора попил, будет спать ночь и день, пока глаза не вернутся в свои гнёзда.

В очаге почти догорело. Тёмно-рубиновые кубики последней сосновой головни, умиротворённо тускнели пепельной дрёмой. Вновь загустевающая темень зимовья-карамо то и дело царапалась по крыше раскачиваемыми ветром ветвями, шуршала и попискивала мышиными перебежками по стенам, потрескивала остывающими нарами. Необъяснимо отчётливо, до мельчайших подробностей виднелось только лицо Колькета. Словно кожа светилась сама, изнутри, оставляя непроглядными чёрные прорезы глаз и рта.

— У тебя вопросы есть. Ты говори, говори, а то потом себя мучить станешь. Спрашивай.

О чём спрашивать-то? Вроде как всё понятно. Ну, если только… совсем честно…

— Баба, думаешь, где? Не тут Калтащ-анки. Сам смотри: как бы я один её сюда принёс? Шесть человек нужно. Шесть, а я один пришёл.

Старик говорил, но узкие, как у ящерицы, растянутые в полуулыбке губы не шевелились.

— А что геодезисты? Ну, эти, на которых медведь напал.

— Эти-то. Никто бы их не трогал, но они священную берёзу срубили. Пень на вершине видел? С лягушкой? Беда им и пришла. Священного города старик проснулся.

Он даже про лягушку знает. Какие после этого вопросы? Не спрашивать же, где тогда эта Золотая баба теперь. Лучше не спрашивать.

— Братец твой проспится и станет здоровый, его сам Вэрт покрывает. Запомни: братец Лёха — избранный духами, он, когда вырастет, шаманом станет. Всевидящим. Но ты за него не беспокойся, за собой следи. Ты очень смелый. Слишком. А бояться тоже нужно. И никогда не ищи чужое. Найдёшь — захочешь взять. Взять не своё — это перевернуть мир. На земле всё разложено Нум-Торумом по местам, всё каждому по силам и по нужде отмеряно. Как в лодке: передвинешь что-то — и перевернёшься.


Колькет нёс спящего Лёшку легко, шагая размеренно, и, вроде как не глядя по сторонам, безошибочно находил самые мелкие места, так что они нигде не пробредали залитые рямы выше середины голени. Без перерыва и отдыха шли три часа. Маленькое, но упорно неотступное солнце доставало даже через встречный ветерок, и, сгибаясь под двумя рюкзаками, Олег тупо шваркал в такт старику по прогибающемуся под ржаво-чёрной жижей торфяному дну, а едкий пот струйками стекал по сетке накомарника, мутно скапывая на горячий брезент, пропитанный тем же потом изнутри. В штанах просто чмокало. От нутряной жары все мысли выпарились, ещё когда обходили Малое Карасье, и теперь под черепной крышкой сухо каталась только одна малюсенькая горошинка. Она раздражала и дразнила своей неустроенностью, в тот же такт болтаясь справа налево, слева направо: «дырка». Что это за дырка на спине старого ханта? Под правой лопаткой груботканная материя звёздчато разошлась торчащими во все стороны лепесточками. Это не зацеп за сучок, не потёр на складке и уж точно не моль. И что же это тогда за дырка? Далась же она Олегу. Горошинка раздражения не позволяла отключить сознание, и пустой череп от этой мелкой мыслишки гремел как погремушка. Что-за-дырка-на-спине-старого-ханта?

— Отдыхай пока.

Колькет осторожно привалил Лёшку на плотный тальниковый куст, поправил запрокинувшуюся голову. Олег с громким стоном плюхнулся рядом. Уже лёжа избавился от лямок, несколько раз глубоко вдохнул и, закрыв глаза, покачиваясь и кружа вокруг самого себя, разом поплыл в так скоро до­гнавшую гундосую дрёму. Сотни вопящих на разные голоса насекомых не могли помешать этому сладкому-сладкому дрейфу. Комары стадами топтались по сетке, через ячейки жадно просовывая хоботки к тёплой, терпко пахнущей плоти, но, не дотягиваясь, обиженно взлетали, сносимые лёгким ветерком. Олег просунул руки во встречные рукава, как в муфту, и дремал, дремал, невнимательно следя за золотисто-алым плеском под веками.

— Идти пора.

Стёртые, наверное, в кровь, плечи горели, энцефалитка сползала назад, давя замком горло, а сбившиеся портянки давно стали стельками. И чего он их не перемотал? Но, несмотря на все эти тяготы, возвращение завсегда спорее выхода — вроде как дорога к дому всегда чуть-чуть короче. Вот и конец зыбунам. Дно затвердело, губчатый торф сменился глиняной слизью. Теперь, по согре-то, можно и не нарезать галсы, а двигать напрямую. И тенёк от ельника просто наслаждение. Ага, сразу стали возвращаться мысли. В виде вопросов. Может быть, это второе дыхание? Вот, например, почему комары над хантом вьются, а не едят? И зачем он повелел всю еду выбросить? Плавучий островок остался довольно далеко в стороне, и интересно, цапля на него вернулась? И… и что за дырка у него на спине?

Через два часа опять отдыхали. Колькет протянул Олегу полупрозрачного, высушенного без соли окуня. Сгрызть-то Олег его сгрыз, обсосав сладковатую шкурку и все косточки, но пить после вяленины захотелось кошмарно. Пока искал более-менее прозрачную воду, отдых кончился. Раздвинув в мочажине меж кочками плёнку ряски, спешно нацедил через накомарник в шляпу пахучую ледяную воду и не столько попил, сколько вылил на шиворот. Всё равно хорошо!

В третий раз Лёшку положили под тем высоченным дуплистым осокорем, который послужил им маяком при переходе кочарника с тремя старицами от Варнацкой гривы.

— Всё. Пришли. Смотри: вон там на гриве дымок. Это вас Филиппок поджидает. Пойдёшь теперь сам. Лёха пусть ещё часок поспит. Ты — туда-сюда без вещей поскорее. Придёте с дедом, он и проснётся.

Старик улыбался, а чёрные щёлки глаз так и оставались непроглядными.

— Олег, ещё одно прошу: про меня не болтай. Пожалей. Скажи, мол, ударила братца молния, это бывает. Он ничего не вспомнит, а ты не болтай.

Олег кивал, а сам пытался всмотреться в чёрные, не впускающие внутрь щёлки. Взгляд опустился к чуть шевелившимся губам, скользнул ниже. На груди, под правым сосцом, на красной ткани чернела чуть обугленными нитками маленькая дырочка.

— Филиппок догадываться будет, но ты молчи. Прошу: три года молчи. Тридцать девять лун. Потом ему расскажешь. Ладно?

— Ладно. Я обещаю.

— Ты хороший парень. Смелый. Сильный. И брата любишь. Возьми, это тебе памятка.

Колькет протянул кулак, Олег подставил ладонь. И вздрогнул от ледяного касания.

— Прощай.

Старик присел над спящим, приподнял накомарник, трижды дунул Лёшке в лоб и с силой потёр ему ладони. Привставая, повернулся сразу спиной и быстро, не оглядываясь, пошагал в борок. Под правой лопаткой груботканная материя звёздчато разошлась торчащими во все стороны лепесточками.

Так это… это же… выходное отверстие! А на груди дырка от входа. От пули? Или от шарика? Из Олегова пугача… Но крови-то не было. Ноги подкосились, и Олег опять плюхнулся на пятую точку. Нет-нет-нет! Не сидеть: дед уже с утра ждёт.



1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Словарь «сибиризмов»