страница8/18
Дата14.01.2018
Размер4.79 Mb.

Словарь «сибиризмов»


1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   18

Мысь от преисподней до седьмого неба вверх-вниз пробегала Мировое дерево, на ветвях которого в гнёздах яйцами Матери-Хищной-Птицы Карса созревали души будущих шаманов, а когда вращающееся вокруг древа-столпа солнце Аполлона-Волчьего затмевалось чёрным диском Артемиды-Медведицы, то в наступавших сумерках прорицательницам снились вещие сны об опустевшем колчане Руси.

Воспевал славу-драпу Босому князю, закликая вход в Валгаллу, в бессмертие славных, баюн Баян, волхв, внук ­Велеса. Воспевал гимн-заклинание, перебирая узловатыми пальцами струны гуслей с головкой ящура, как воспевает и сейчас под дедову арфу с гусиной головкой, а то и просто под ленинградскую гитару, охотник на яру Конды древнюю быль-арэхту о том, как «остяки Рим брали». Брали! Это бывшие обские жители, венгры, не пожелавшие вернуться в Обдорию из гуннского закарпатского похода, своим кровным родством смывают с лиц хантов и манси всякие приписные тюркские или монголоидные черты. Связь Иртыша и Дуная не прерывалась до монгольского нашествия, и угры, держатели ключей от врат Урала, в смешении с другими переселенцами Великой Степи, торговали и воевали от Алтая до Альп. Так, в житиях святых Бориса и Глеба описывается юный слуга Бориса, венгр Георгий, что собственным телом закрыл своего князя, жертвенно принимая удар копья подлых убийц: «С Георгия же они не смогли снять гривны, отсекли голову ему и отбросили её, так что и после не могли узнать тела его».

Волк и солнце связаны до конца. Конца времён.

У балтийской цивилизации существует легенда о двух Волках Geri и Freki, сопровождающих бога Одина в качестве его «псов». А ещё Одину приносили в жертву волков, собак, а также людей, «ставших волками», ибо ему было предсказано, что чудовищный волк Фанрир, запертый в недрах земли, во время наступления «сумерков богов» (конца Света) разобьёт свои оковы, сплетённые хитрыми асами, и проглотит Солнце. А затем, погибая сам, убьёт и Одина: «Есть великанша, что живет к востоку от Мидгарда в лесу, прозванном Железный Лес. В этом лесу селятся ведьмы, которых так и называют: ведьмы Железного Леса. Старая великанша породила многих сыновей-великанов, все они видом волки. Отсюда появились и эти волки. Говорят, что того же племени будет и сильнейший из волков, по имени Лунный Пес. Он пожрет трупы всех умерших и проглотит месяц и обрызжет кровью все небо и воздух. Тогда солнце погасит свой свет, обезумеют ветры, и далеко разнесется их завыванье. А Один погибнет в конце света от Волка, сына великанши Хель и Локи. Фанрир — чудовищный волк, он же — Хродвитнир и Лунный Пес».

Опять совпадение: у хантов солнце — женщина, а месяц — мужчина, и это же мы видим в «Младшей Эдде», в Видении Гюльви: «Одного человека звали Мундильфари. У него было двое детей. Они были так светлы и прекрасны, что он назвал Месяцем сына своего, а дочь — Солнцем». И у того же Снорри Стурлусона читаем о начале своего явно «шаманского» путешествия: «Конунг Гюльви был муж мудрый и сведущий в разных чарах. Диву давался он, сколь могущественны асы, что все в мире им покоряется. И задумался он, своей ли силой они это делают или с помощью божественных сил, которым поклоняются. Тогда пустился он в путь к Асгарду, и поехал тайно, приняв обличие старика, чтобы остаться неузнанным. Но асы дознались о том из прорицаний и предвидели его приход прежде, чем был завершен его путь. И они наслали ему видение…»


Как путешествуют боги?.. Только ли Золотая баба из Биармии путями чуди перенеслась в Обдору?.. Что есть идол без своего культа, что есть бог без своего мифа?.. Сказочные саги, как и «Слово о полку Игореве», очень провоцируют на недоказуемые теории…

Новгородская первая летопись младшего извода: «В ле­то 6840 (1332 г.)… великый князь Иванъ прииде из Орды ­и ­възверже гневъ на Новъград, прося у них серебра закамь­ское».

С VI века по Волге и Каме стали подниматься азиатские купцы, скупая встречно подвозимые по Северной Двине моржовые клыки, местных прикамских ловчих птиц и печорскую пушнину. А с VIII века в торговлю с Закаспием вступило и Приобье. В обмен на меха за Урал потекло восточное серебро — полновесные монеты, изысканные кувшины и чеканные блюда. Именно это «закамьское» ханты-мансийское серебро иранского происхождения через шестьсот лет составило основу коллекции Строгановых, хранящуюся ныне в Эрмитаже.

Как «священно-белые», серебряные изделия чаще всего оказывались в вогульских и остяцких святилищах? Введение чужих предметов в состав своих ритуальных атрибутов требовало опознания в них принадлежности к местным культам. Характерен иранский ритон в виде слона, виденный В. Чернецовым в 1935 году в святилище Йипыг-ойки (Филина-старика) в верховьях Северной Сосьвы. Слону поклонялись как живущему под водой мамонту.

Иконография сложных изобразительных композиций с неведомыми в Обдории сюжетами и поэтому не поддающимися убедительному истолкованию, «дорабатывалась» сибирскими или уральскими жрецами при помощи гравированных рисунков. Так, в июле 2001 года в ходе экспедиционных работ Приполярного этнографического отряда впервые на территории Западной Сибири было обнаружено серебряное блюдо иранской сасанидской династии. На лицевой стороне блюда изображена сцена охоты иранского шаха Ездигерда I (399–421 гг.). К авторской чеканке на блюде над рукоятью меча «дорезана» вытянутая фигура птицы, а перед парящим над шахом ангелом изображена пара оленей — так, что ленты в руках летящей фигуры стали веревками аркана для набрасывания на животных. Владельцем блюда был хранитель Вытвожгортовского святилища. Раз в несколько лет туда приезжали шаманы из Лорагорта и Оволынгорта для недельного ночного камлания в «тёмной юрте» около реликтового кедра, на стволе которого была вырублена личина богатыря-предка. В жертву кедру-предку приносили до сорока девяти оленей. Можно предполагать, что блюдо использовали как в «тёмной юрте», так и при жертвоприношении перед личиной богатыря.

Но иногда новые вещи сами влияют на местные религиозно-мифологические представления и изменяют ритуалы.

Бога Вэрта (Мир-сусне-хум) В. Топоров считает самим Митрой, пришедшим на север Западной Сибири в конце последнего тысячелетия до нашей эры. Однако, у манси и у хантов из священных воплощений божества «Смотрящего-за-миром» чисто сибирскими можно назвать его облики гуся, утки или стрекозы, а вот видение его всадником, скачущим на коне, безусловно, имело в основе изображение скачущих иранских царей на серебряных блюдах, попавших сюда не раньше IX века — уже нашей эры. Можно предположить, что тогда это изображение выразилось в реальный обряд, и в жертву «Смотрящему» стали приносить коня, на душе которого он должен был возноситься на небо.
Аполлон Гиперборейский долго шествовал к Архипелагу из Минусы Хакасской. А для встречи с ним спускался с верховьев Ганга Дионис. Как сожительствовали они в эллинизме? Тут все исследователи единым хором обращают внимание на то, что целители или экстатики, которых можно было бы сравнить с шаманами, никогда не были связаны с Дионисом.

8

Вика, сколько себя помнила, для папы всегда была только Викторией. Не Викушей, не Торией. И, уж конечно, не Викочкой. Впрочем, при нём и мама всегда обращалась к ней так же, ну, правильно. Всё оттого, что тон в их семье задавала комиссарская профессия Антона Николаевича. Замполит роты, батальона, полка. Зимой и летом, днём и ночью двадцатипятилетняя служба живым примером для подражания — вначале под Ростовом, затем в Нерчинске, а в конце в Том­ске. Армия лекалами уставов и трафаретами уложений определила взаимоотношения не только в семье, но и отрегламентировала количество и качество их общений с внешним миром: даже жёнам в военных городках рекомендовалось дружить с равными, плюс-минус звёздочка. Послабления давались только детям младшего возраста. Мама, со своей жалостливостью, далеко не сразу, но всё же примирилась с иерархичностью распределения ответственности и благ, и хоть в сердцах иногда обзывала «папу человеком в футляре», но это так, отступая и уступая, просто ради сохранения лица. Тоже, мол, имею право на мнение. А так-то Елена Дмитриевна была образцовой боевой подругой, и понимание социального положения «зам по тылу» с годами переросло в естество.



Самый большой из конфликтов, если можно только так назвать их редчайшие размолвки, случился, пожалуй, именно из-за этого их переезда сюда, в райцентр. Из города в деревню, да ещё и не по приказу, а собственной волей… ну где у человека ум?! Ладно б куда-нибудь в Краснодарский край или под Полтаву… а то Сибирь-матушка… Да они же отдельную квартиру, о которой столько мечтали, получили всего как полгода — на Красноармейской, в двух шагах от трамвая. Отдельную! Хоть и в старом доме, но сплошь резном, на одни наличники залюбуешься. Где у человека ум?! У неё просто не хватало слов… И мама в первый раз попыталась во­влечь в свой протест дочь. Но Вика знала лишь то, что по­ложено знать природно-послушной девочке, к тому же совершенно искренне соглашалась с доводами папы, что сильный, волевой мужчина и сознательный член коммунистической партии не должен просто уходить на пенсию по вы­слуге, так как его двадцатипятилетние управленческие навыки и опыт идеологического и патриотического воспитания молодёжи может, а значит, должен ещё долго приносить пользу Родине. Идея переезда в Лаврово всецело укладывалась в ясную логику: близкий профиль должностных обязанностей, несомненная востребованность, плюс хорошие жизненные условия для укрепления здоровья дочери. Последний довод для потихоньку смирявшейся, как всегда, Елены Дмитриевны, конечно же, стал первым: Вика родилась семимесячной, два с половиной кило, поэтому первые свои три года уже провела в деревне, выпариваемая бабушкой с помощью грелок и козьего пухового платка. Но затем бабушка резко поплошала, а Антона Николаевича перевели в Забайкалье, и вот девять лет родители с переменным успехом сами боролись со всеми возможными и невозможными хрониками своей «дохляны».

И пусть в Мельниково, в РОВД, было б несравненно ближе — каких-то сорок минут на машине от города, но в Лаврово жил старший брат, директор средней школы Владимир Николаевич, который и помогал с назначением на должность начальника районного ДОСААФ.



После стеснённого Томска райцентр пугал обилием неба. Округлый холм, на котором улицами, переулками и тупиками вольготно расползлись и рассыпались полторы тысячи дворов, чем-то походил на спину задремавшего Рыбы-Кита из ершовской сказки. Кита, чья крутолобая налимья морда сонно погрузилась широкими губами в изворот Оби на восток, а могучий хвост с совхозными выселками раздваивался вдоль трассы Томск–Колпашево. За рекой до самого своего края заливные луга стелились ровными простынями, с мелкими складками дальних былинских грив, а здесь, кроме главного холма, выше по течению в берег утыкалось ещё несколько узких, разрезанных заболоченными балками, поросших березняком и сосняками горок. На самом ближней — Остяцкой рёлке — возвышалась телевизионная башня, а остальные населяли только бурундуки и зайцы. Но все эти бельниковые рёлки своей тощей остротой только подчёркивали необычайность главного холма, его тайную, вздувающуюся неохватным шеломом из недр, дремлющую до поры, до времени нутряную силу. Оттого, что горизонт с него везде был ниже смотрящего, стоило только притаиться и прислушаться, как становилось совершенно ощутимо глубокое медленное дыхание где-то глубоко-глубоко под ногами. А ещё по большому небу постоянно бежали облака. Они, то множеством, сизой сплошью перекрывающие солнце и луну, то редкой бледной цепочкой крадущиеся по восточному краю, вздуто-тягучие и полупрозрачно-рваные, белые и фиолетовые, алые и сереб­рис­тые, стелящиеся и высокие, кучковые и перистые — они были и плыли над холмом всегда. От этого их вечного движения окружённый небом сонный Кит и сам постоянно плыл. Спал и плыл — на юг или на север — навстречу ветрам, тысячелетия без устали дующим вдоль русла Великой реки.
Квартиру папе через два месяца дали в только что отстроенной белокирпичной двухэтажке. Прокрашенные наскоряк и по-сырому полы шелушились, батареи почти не грели, и не протыканные с осени окна заросли несоскребаемым сантиметровым слоем льда, ёлочно-папоротниковые хитро­сплетения которого мягко переходили в сплошной мох пушистого инея подоконников. Температура никак не поднималась выше десяти градусов, днями они ходили в пальто и в валенках, спали все в одной комнате, в свитерах и в шерстяных рейтузах, а каково же было просыпаться под издевательски бодренький возглас: «В эфире „Пионерская зорька“!» Хотелось просто до весны не высовываться из-под одеяла, чтобы не видеть полосок густого ультрамарина над белизной окна на контрасте с жёлтым квадратом кухонного проёма. Но мама приносила ей в постель разогретое на газе молоко, а свежевыбритый отец демонстративно расхаживал в поисках запонки в одной майке. Перед выходом в школу Вика по самое горло тщательно кутала своего серого мишку в старую шаль. Иначе он замерзал, хоть и был игрушечным. Уроки она продолжала делать у Владимира Николаевича и Марии Петровны. Потом, когда папа принёс «козла», от тёмно-красной спирали самодельного обогревателя разительно потеплело, даже с окон побежало, но он выжигал кислород, и если не выключать, то к утру дышать становилось нечем.

Наверное, летом, когда они доведут квартиру «до ума», докупят мебель, высадят в горшки цветы и заведут котёнка, в ней будет уютно и мило, а пока Вика вздыхала о том времени, когда они жили у дяди. Три комнаты в большом деревянном двухквартирнике, забитые поражающим всякое воображение количеством добротных, рассчитанных на столетия вещей, напоминали Вике музей. Выросшей в аскетике готовности к переезду по первому приказу, девочке до этого только в кино доводилось видеть такие точёно-резные этажерки и сервант-горку, высокие застеклённые «сталинские» книжные шкафы в гостиной, огромный, под зелёным стеклом и с мраморным чернильным прибором стол, плетёное кресло около китайского, с жар-птицей, драконом и длинными кистями, торшера. В кабинете по стенам в деревянных рамках висело множество фотографий, где, кроме заученной Викой родни, большую часть составляли групповые снимки выпускников разных лет. Над диваном накрест с зауэровским ружьём серебрились ножны тяжёлого австрийского палаша. Здесь вообще много было трофейного: студийный фотоаппарат, патефон, бинокль. И даже морской тёмно-бронзовый барометр. Несмотря на сверхзанятость хозяев вечными школьными про­блемами, в квартире всё — от кухни, где у духовки по­стоянно поднималось тесто для ежевечерней выпечки, до неж­ного перезвона настенных часов в спальне, всё, всё,— и тёмно-бордовые плюшевые с бахромой шторы, и огромный, разросшийся возле окна непривитый лимон, и вязаные присахаренные салфетки, репродукция шишкинской «Ржи», и даже старый-престарый пушистый сибирский кот-мурлыка — всё источало уют и стабильность. Два сына Владимира Николаевича и Марии Петровны давно выросли, закончили институты и работали в дальних городах, где у старшего даже подростала внучка Верочка.

Особенно хороши были семейные вечера за общим столом, какие у них самих и представить было трудно. Владимир Николаевич, переоблачённый после работы в мелкоклетчатую байковую рубашку и смешные сатиновые шаровары «времён довоенной молодости», обычно сидел в гостиной у торшера и с помощью мощных очков просматривал многочисленные газеты, а мама с Марией Петровной на кухне в четыре руки что-то жарили и парили, по мере готовности вынося съедобное на большой стол. Отец в те месяцы постоянно мотался в Томск, сдавая и принимая дела, организуя перевоз вещей и мебели. Но даже в редкие дни, когда он тоже присутствовал, всё равно, если его не спрашивали, обычно молчал, без конкретной просьбы никогда ни во что не вмешиваясь. Так уж у него было решено: в гостях чужая воля. Тем более, Владимир Николаевич был старшим братом, а Антон самым последним, седьмым. Трое их братьев погибли на войне, одна сестра умерла от неудачной операции, а ещё одна, тётя Катя, жила со своей семьёй в Казахстане, в Караганде. Вика её знала только по открыткам и фотографиям. Когда стол заполнялся тарелками, тарелочками, блюдцами и плошками с со­лёной или квашеной, с морковкой или со смородиной, капусткой, маринованными в чесночном рассоле огурчиками, бочковыми белыми груздочками или мелкими-мелкими опятками под нарезанным кружочками синим лучком, чуть приперчённым салом и сложной овощной «икрой», то напо­следок выносили «только» исходящую паром зажаренную или потолчённую с укропом и тмином картошку и ставили булькающую жаровню с гуляшом. Кликали корпевшую в соседней комнате за уроками Вику и громко сдвигали стулья. Когда папа оказывался рядом с Владимиром Николаевичем, становилась особенно видна их несхожесть. Братья, а настолько разные: старший невысокого росточка, очень толстый, седой и подчёркнуто русопятый в округлостях светлоресничных и светлобровых глаз, картофельного носа и большого рта. А младший, наоборот,— высокий, крепко оформленный атлет, с обширной ранней лысиной, с тоже светлыми, но могучими, сросшимися бровями над глубокими, без блеска, глазами. И губы ниточкой. Такие достались и Виктории.

Тему разговора обычно приносили с кухни женщины. Что-нибудь местное. Про проводы на пенсию директора пищекомбината с неясностью кандидатуры на занятие вакансии или про завоз индийских чайных сервизов в райпотребсоюз, про нежданно раннюю свадьбу у вчерашних выпускников из-за «щекотливых» обстоятельств или про рецепты излечения гипертонии. Единственное, о чём никогда не говорилось, так это о школьном. Из-за Вики в том числе. Мужчины удивительно мирно терпели эти сплетни до чая, а лишь после того, как женщины уходили прибирать несъеденое и замачивать посуду, приступали к тому, ради чего Вика таилась в самом затемнённом углу стола, на котором оставался больной жёлтый эмалированный чайник на резном деревянном кружке, фарфоровый цветастый заварник, старинная сахарница с серебряной крышечкой, две-три красивые хрустальные вазочки с вареньями, порезанный пирог с брусникой или черёмухой. Мужчины пили чай с подстаканников, женщины из китай­ских невесомых чашечек.

Разговоры братьев начинались с обсуждения московских и космических новостей и от воспоминании про прошлогодний небывалый урожай в двести двадцать миллионов тонн и успехов массовой мелиорации плавно переходили на международное положение, где от вьетнамской войны и достигнутого соглашения с США по предотвращению внезапного нападения добирались до параметров современного вооружения, обязательно касаясь войны Отечественной, с её общенародным пафосом. В конце концов приступали к самому интересному — к истории Томской области.

— …в нашем районе, километрах в пятнадцати ниже Могочино, на Оби есть Игрековский остров, на котором томские археологи обнаружили более сотни каменных орудий и наконечников стрел и оригинальную глиняную посуду девятого-восьмого веков до нашей эры. А немного выше, недалеко от посёлка Нарга, раскопана одна из самых северных в Западной Сибири Могочинская палеолитическая стоянка охотников на мамонтов, которой вообще шестнадцать тысяч лет! — Владимир Николаевич, поселившийся в райцентре в пятьдесят пятом, с первых же дней увлёкся местной историей, открыв при школе краеведческий музей. Каждое лето, пока позволяло здоровье, он брал с собой десяток ребятишек и ходил с ними в экспедицию за пополнением археологических и этнографических экспозиций. Они были на Томи и на Чулыме, на Васюгане и на Кети. Встречались со старожилами, ­осматривали обвалы яров, сами производили небольшие раскопки. Вот-вот, пока в шестьдесят седьмом не приключился скандал, едва не стоивший ему и должности, и партбилета. В облоно пришло гневное письмо из Томского университета с требованием немедленно прекратить варварское разграбление памятников кулайской культуры. Дело завертелось большое, тянулось мучительно более двух лет, пока не закончилось изъятием наиболее ценных экспонатов из школьного музея в пользу университета. И инфарктом миокарда. Хо­рошо, что за краеведов вступился профессор Матющенко. После больницы Владимир Николаевич больше ничего не ­«копал», только «келейно» собирал письменные свидетельства древности сибирской жизни. А последний припрятанный костяной наконечник стрелы хранил в домашнем кабинетном столе.

Прижавшись подбородком к сложенным на краю стола ладоням, Вика не дышала. Оказывается, в самом райцентре, на его круглом холме, по признанию официальной науки, люди жили с эпохи поздней бронзы, а потом, со средних веков, на ближних рёлках хоронили своих князей, на их могилах принося обильные жертвы богам и славным предкам. Только курганов тут около сорока — от конца шестого века до семнадцатого. По нескольку могил в каждом кургане. И хан­тыйские, и селькупские. Что-то уже раскопано, что-то погибло при строительстве райцентра. А вообще есть и такие места, как, например, комплекс у озера Малгет, что чуть выше Шуделги, так там некоторые находки датированы аж третьим веком.

Русские тут поселились с начала семнадцатого. Молчан Семёнов, сын Лавров, выходец из Великих Лук, первоначально служивший в Кетске, в Томск был назначен казачьим головою в 1617 году. Молчан оказался удивительно деятельной личностью. Уже через год по прибытию на должность, он со своими казаками совершил дерзкий поход и поставил Кузнецкий острог, а ещё через пять — Мелеский острог на реке Чулыме, где пленил хакасского князя Кару с семьей. Вообще, русские казаки, при всей своей малочисленности в сравнении с отрядами вогулов, селькупов и татар, брали Сибирь именно тем, что не просто воевали, разоряя местных жителей, а строили. Много строили. Так и внук Молчана, Фёдор Лавров, на месте остяцкого городища основал Лаврово, которое через двести пятдесят лет стало районным центром.

Село, несмотря на своё высокое положение, постоянно сильно поддавливалось Обью, и за триста лет сдвинулось с первоначального места на несколько километров. Только в XIX веке здесь смыло паводками две церкви, деревянную и каменную. Сохранилось здание лишь третьей, 1859 года по­стройки, в которой сейчас телефонная станция. А ещё было знаменитое наводнение сорок первого года, как раз перед войной. Кто помнит, тот до сих пор вздрагивает. Много людей тогда погибло.

— Кстати, ты, Вика, знаешь, что учишься в старейшей сельской школе Томской области? В тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году она открывалась как церковно-приход­ская. «Закон Божий» преподавал священник, а читать и писать учила настоящая учительница. После Октябрьской ре­волюции школа стала начальной, первое время с четырьмя классами, затем с семью, и переехала в новый дом купца Сергеева, это где сейчас охотхозяйство. А с тридцать девятого года и до сих времён является средней.

— А вот совсем удивительная история. Ты, Антон, как политработник со стажем, можешь даже и не поверить. Но всё же послушай, потерпи.— Владимир Николаевич хитро подмигнул племяннице:

— У нас тут, что ни речка, то Анга, так вот, и за Могочино, на Чулыме одна такая тоже есть. И на ней до «укрупнений» стояла деревушка Верхний Волочок. Маленькая такая, но крепкая, особо славилась шорными мастерами. И прямо посреди той деревни был холм, на котором рос очень-очень старый кедр. В шестьдесят третьем году местный юноша-паралитик, который и говорить-то почти не мог, стал каждый день с утра на четвереньках подползать к дереву и как-то одной своей здоровой рукой умудряться его рубить. На калеку ругались, его гнали и даже немного побили, но он, ничего никому не объясняя, рубил и рубил. И через год всё-таки завалил кедр. А сам после этого на третий день напился и утонул, провалившись под лед. Ствол кедра наскоро распилили, а когда пень сдёрнули трактором, то под корнями открылось древнее захоронение отыра — воина богатырского телосложения. То есть холм, на котором рос реликтовый кедр, оказался древним курганом! И началось в ту весну небывалое наводнение. Такого паводка на памяти ни у кого не было: место вроде не низкое, а тут дома залило под самые окна, скотина стояла по шею. Вокруг настоящее море. После наводнения Анга изменила свое русло и стала бить прямо в местное кладбище, размывая уже новые могилы. На следующий год из-за ледяного затора на повороте Оби деревню опять сильно залило, второй раз погубив и скотину и припасы. И Волочок как-то разом ослабел, словно с разорённой могилой из него ушла некая сила. Молодежь стала покидать село, перебираясь кто в Могочино, кто в Сулзат… И я заодно с ними пострадал: из-за этого-то захоронения и понаехали спецы, заглянули в наш школьный музей, ахнули и строго-настрого запретили всяческие изыскания «профанам». Ну, то есть нам, краеведам. Что ж стало делать? Пускай всё погибает.

— Почему погибает? — На Викин вопрос Владимир Николаевич слишком громко загремел ложечкой.— Так у них-то самих ни средств, ни людей вечно нет. А местных не привлекают категорически. Наука-с! А без краеведов как? Как? Наоборот, всё должно быть наоборот! Нужно же, чтобы эти ­самые местные и сохраняли то, чему они естественные наследники. Нужно воспитывать, растить эту пресловутую любовь к малой родине. Хорошо, что наши дети что-то знают про Египет и майя. Но почему за счёт Рязани и Томска? Неужели нельзя втиснуть в школьную программу хоть несколько часов краеведения? И…и… ладно, ладно. Вот сейчас уже из ребятишек никого своя земля не интересует. Теперь всем дальние страны подавай, чужие горизонты. Космос, глубины. И разбойничье счастье. Чтобы разом, много и за просто так: «Сим-Сим, откройся!» Кто в корсары готовится, кто в викинги. Сегодня так вообще мне урок сорвали. Олег Торопов. Я по его милости минут тридцать соловьём заливался. Ну да, сам виноват, впал в соревновательность и давай, как мальчик, знаниями козырять. Опомнился, когда звонок прозвенел.

Вика уже знала, что если Владимир Николаевич кого-то из учеников ругает, то вовсе не потому, что злится, а наоборот, значит, имеет на него какие-то виды.

— Он, кстати, тебе сегодня помог класс вымыть? Помог, это хорошо. А ничего такого особого не выспрашивал? Точно? Ладно, вот я им устрою контрольную, поплачут у меня эти Куриные Ториры и Рыжие Эрики, ох, порыдают.

Почему Вика соврала? В первый раз — глядя вот так в глаза. Хорошо, что сидела в тени абажура, никто не заметил, как покраснела.

Готовиться к Первомаю начали за три недели. Девочки на домоводстве, отставив штопку и тесто, ножницами выреза­ли по лекалу из плотного ватмана и накрахмаленных старых простыней пятилепестковые заготовки. После такой рабо­ты передавленные пальцы авторучки не держали. А маль­чишки на трудах сходили в лог и нарубили гору ивовых и тальниковых прутьев, а потом исстригли целый рулон тонкой медной проволоки. Только-только отошёл ленинский субботник, как вновь все классы дружно оставались после уроков: писали и трафаретили транспаранты, поправляли и укрепляли на древках портреты членов политбюро, космонавтов и героев-пионеров, но больше всего времени тратили на изготовление ­цветущих ветвей — давнее изобретение и особую гордость своего директора. Две-три заготовки протыкались проволочной скрепкой и прикручивались к веточке, рядом крепились следующие, потом ещё, ещё — пока сорок-пятьдесят таких рукотворных символов готовой к брачеванию природной силы не превращали сибирскую иву с едва набухшими почками в пышно цветущую украинскую яблоню. Для всех школьников, кто не нёс плакат или портрет, две-три веточки были строго обязательны. А воздушные шарики по возможности.

Выход школьной колонны назначался на девять тридцать, но народ подтягивался за час, а то и ранее. Педсостав, по крайней мере, собирался точно с полвосьмого. Физрук и учитель труда, с подозрительно красными лицами, отчаянно благоухали одеколоном, а слабовольная завстоловой впускала их через каждые пятнадцать минут на кухню «руки помыть». Но, несмотря на эти кратковременные отлучки, мужчины очень внимательно следили за выдачей дружинных и школьных знамён, равномерным распределением по классам стационарных транспарантов, наличием ответственных с красными бантами на груди вместо обычных нарукавных повязок, то и дело вступая по этим поводам в мелкие стычки с классными руководителями, завучем и пионервожатой. В это время директор, парторг школьной первичной ячейки Лидия Яновна и присланный курировать проведение демонстрации второй секретарь райкома ВЛКСМ Аркадий Мосалов, сидели в кабинете Владимира Николаевича и принципиально ни во что не вмешивались: если подготовка прошла правильно, то никаких чэпэ быть не может. Не должно. Директор, в заказном зелёном костюме, при всех боевых наградах, сидел за своим столом под большой типографской копией картины «Ленин и дети» и степенно рассуждал о ледоходе и перспективах посевной. «Химичка» Лидия Яновна тоже хранила вид неколебимого утёса, как бы между делом проверяя тетрадки с уравнениями окислительно-восстановительных реакций аммиака. И только молодой Мосалов, потирая широкие, вечно холодные ладони, нервно вышагивал туда-сюда длинными тощими ногами, то выглядывая в окно, то замирая у двери и вслушиваясь в любые коридорные звуки. Но в тот момент, когда куратор, с которого «если что, то голову снесут», окончательно посерел и начал заметно подёргивать щекой, Владимир Николаевич, подмигнув парторгу, громко продул нос, снял невидимую пылинку с лацкана и очень неспешно всмотрелся в свои командирские: девять пятнадцать.

— Ну, что ж, пора в массы, товарищи.

Горн, потянув слишком высокую ноту, было, сорвался, но поддерживаемый дробью четырёх барабанов, вернул звуку торжествующую силу. «Знаменосцы, впе-ерёд!» — и в девять двадцать пять общешкольная колонна, провожаемая маршами из радиоузла, бурля весенними эмоциями под несанкционированные крики «ура», толчками классных сочленений — младшие вперёд — выдвинулась по украшенной со вчерашнего вечера улице Димитрова. На стенах и над воротами совхозной и рыбзаводской контор, управления милиции, гостиницы, книжного и хлебного магазинов, Дома быта и библиотеки дежурно краткие щиты «Мир, май, труд!» и «Слава КПСС!» чередовались с длиннющими транспарантами «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи. В. И. Ленин» и «Да здравствует советский народ — воплотитель коммунистических идеалов!». В моросящей сизости непроснувшейся сибирской природы их пионерско-комсомольская колонна буйно пенилась беспечной бравадой ивана-царевича, сжигающего постылую лягушачью шкурку едва ли закончившейся зимы. Равномерная белая кипень бумажного цветения, растягиваясь по мере удаления первых рядов октябрят от топчущихся десятиклассников, служила великолепным фоном для яро-красных полотнищ с энергичными обещаниями. Низко провисший полог серовойлочного неба усиливал протестную красочность праздника солидарности с ведомыми только через газеты и радио пролетариями всех стран.

Вика лишь два раза в жизни ходила на демонстрацию. С ма­мой. Это когда отца уже перевели в Томское училище связи. А до того в военных городках бывали только торжест­венные построения на плацах, где участниками являлись парадно «оформенные» офицерский и рядовой составы, а жёны и дети оставались зрителями. Особенно трудно было просто стоять в стороне от тяжело хлопающих бархатных знамён, сопровождаемых обнажёнными клинками, рядов чеканных всплесков наполированных голенищ, ровного подрагивания примкнутых штык-ножей их военногородковским мальчишкам. Да и у девочек сердчишки тоже едва удерживались от разрыва всей этой красотой. И вот теперь, в гуще ровесников, сама став соучастницей общемирового проявления солидарности трудящихся, Вика сжимала побелевшими пальцами две веточки с бумажными яблоневыми цветами, с подвязанными к ним тремя зелёными шариками — красные, оказывается, в универмаге и «Союзпечати» раскупались за месяц до меро­приятия — и счастливо улыбалась всем-всем-всем.

Девочки их пятого «а», держась под руки, растянулись двумя неразрывными цепями, старательно рассекая своих мальчишек на три группы. Те, конечно, время от времени пробовали найти слабое звено, но их атаки с весёлым визгом отбивались. Вика шла почти крайней, и ей не особо доставалось, если не считать хулигански проколотого спрятанной во флажке иголкой шарика.

Несмотря на два прожитых в Лаврово месяца, она продолжала ощущать отстранённость одноклассников. Понятно: племянница директора. Да вдобавок из города. После обыкновенных проверок первых дней, когда на каждой перемене вокруг собирались три-четыре девочки и задавали в очередь самые разные вопросы, интерес понемногу остыл. Даже сидящая с ней Лена Бек предпочитала на уроках шушукаться с Олей Тумановой с передней парты. Почему? Она же ни в чём не важничала: самая обыкновенная девчонка, училась, конечно, хорошо, только по алгебре и физике четвёрки. И да­же форму носила как у всех, разве что кружевные ­воротнички капроновые. Правда, Вика имела постоянное освобождение от физ-ры. Но это ли причина для отстранённости? Порой прямо при ней девочки договаривались о встрече у кого-нибудь в гостях или в кино, а потом в клубе, куда она, как бы случайно, приходила на тот же сеанс, садились рядом, угощали орешками. И только возвращалась домой она опять одна.

Когда школьная колонна благополучно влилась в густой, почти полуторатысячный митинг, мятущийся перед райкомом, где рабочие за ночь соорудили деревянную, обтянутую кумачом и украшенную алюминиевым профилем Ленина трибуну, морось развернулась настоящим дождём. Поднимающийся от реки ветер сильно раскачивал хлопающие знамёна, дёргал парусящие транспаранты, взбивал девичьи причёски. Несколько воздушных шариков, неожиданно обретя свободу, под счастливый визг и одобрительный гогот покатились прямо по головам, упорно не даваясь в руки. Дождь усиливался с каждой минутой, безжалостно размывая бумажные цветы и написанные зубным порошком лозунги и призывы. Где «мир», где «май»? Краска сползала по окостеневшим пальцам, затекала за рукава. Хотя праздничное настроение от непогоды не убывало, но на трибуне, по-видимому, было принято решение процесс солидарности ускорить. Гремевшее из алюминиевых колоколов «сегодня мы не на параде, мы к коммунизму на пути…» неожиданно оборвалось прокашливанием секретаря райкома Гурьева, и начались торжественные и отрывистые, неразборчивые от ветра выступления руководителей района, весело заканчивающиеся общим раскатисто-задорным «ура-а-а!».

Около Вики вдруг появилась мама.

— Ты совсем промокла. Пойдём к нам, а то простынешь.

На них мгновенно скрестилось несколько любопытных взглядов.

— Пойдём, там не так дует.

Папа, как номенклатурная единица, был хоть и не самой трибуне, но стоял на крыльце, среди других директоров и начальников. Наверное, уже полкласса жадно смотрели на то, как Вика отрицательно качает головой, не поддаваясь на уговоры воспользоваться «блатом». И долго она так продержится? Елена Дмитриевна, приобняв, силой повлекла дочь к выходу из строя.

— Мама! Ты что?!

От неожиданности Елена Дмитриевна не только её отпустила, но даже спрятала руки за спину. И только сейчас заметила окружившее их внимание.

— Ты чего… кричишь?

— А ты чего? Не понимаешь, что я тут с друзьями? — чуть слышный шёпот, и губы у дочери стали совсем отцовы.

— Прости. Прости! Дай я тебе только платок подвяжу.

Мама сорвала с себя и подвязала ей свою шёлковую косынку. Прямо поверх вязаной белой шапочки. И, не оглядываясь, быстро ушла. Упёршись глазами в ноги, Вика никак не могла подцепить ногтём скользящий маленький узелок.

— Да ладно ты, оставь. Послушай, как всё кончится, зайдём ко мне? Чего в школу-то возвращаться? Обсушимся, чаю с малиной попьём. Мы с мамой вчера булочек настряпали. И На­таша, и Лена тоже зайдут.— Высокая Ольга Демакова, пригнувшись, заглядывала в лицо ей снизу: — Зайдём?

— Конечно.

— Вот, я тебе котят покажу, они недавно глаза открыли. Такие смешные!

— Конечно.

Вика только делала вид, что продолжает колупать узел, а сама просто прятала вдруг защипавшие глаза.

Котята, действительно, были просто чудо. Серо-полосатые, с белыми передними лапками и мордочками. А носы розовые. Пока Вика рассказывала про свой бывший томский класс, они исцарапали и изгрызли ей руки. До крови.

Владимир Николаевич, как перенёсший инфаркт и поэтому не пьющий по уважительной причине, на торжественном обеде в актовом зале райкома надолго не задерживался. Отмечался, выпивал несколько рюмок с компотом и, когда после начальника речпорта подходила его очередь, говорил возвышенные и приятные слова о заботе партии и правительства о воспитании тех, кому доведётся жить при коммунизме, передавал эстафету директору почты и под руку с Марией Петровной бесшумно уходил домой. Основное и искреннее веселье по поводу интернационализма мира, весны и солидарности трудящихся для них проистекало на квартире, где со вчерашнего вечера раздвинутый стол сверкал хрусталём и начищенным мельхиором в окружении двенадцати стульев. А вот Антону Николаевичу, новому начальнику районного ДОСААФ, протокол предписывал праздновать в райкоме до конца. С супругой, естественно.

За домашним столом, кроме хозяев, сидели четыре пожилые пары и Вика. Вика, конечно, временно, до прихода родителей. Мужчины пришли важные, все при орденах и медалях, но после второй рюмки скинули пиджаки на спинки и порасстёгивали ворота одинаковых белых, в тончайшую синюю полоску, нейлоновых рубашек. Женщины, тоже в почти неразличимом полупрозрачном гипюре и бусах крупного ис­кусственного жемчуга, первое время высоко и несуетливо державшие свои «химки», выкрашенные поступившей к празднику в продажу тёмно-рыжей хной, понемногу отмякали, становясь родными, и всё чаще вскакивали, помогая Марии Петровне с выносом новых блюд.

Вика, съёжившись, колупалась вилкой в насыпанных ей на тарелку разнообразных салатах, а сама всё прокручивала в памяти картинки гощевания у Оли Демаковой. Это же в первый раз её здесь пригласили к себе. В первый раз. И Наташа, и Лена оказались такими милыми и даже чуть-чуть наив­ными девчонками, что расставаться никак не хотелось. Договорились, что завтра они придут к ней слушать пластинки с Карелом Готом и «Цветами». К тому же выяснилось, что из всего класса Поль Мориа вообще есть только у неё. А на шестое мая они вместе встретят первый, открывающий навигацию, теплоход из Новосибирска. «Марию Ульянову».

Из задумчивости её вывело знакомое имя. Когда покурившие на крыльце гости вернулись, они почему-то дружно напали на хозяина, обвиняя его в том, что он, педагог, растит неизвестно что и неизвестно для чего. Тот отбивался:

— Ну, вы, товарищи, совсем даже не правы. Видели бы, как сегодня простой мальчишка все эти разговорчики разом смёл. Дождь-то такой, что на обратном пути почти половина моих учеников разбежалась. И этот, отличник Ермолаев, что знамя пионерской дружины должен был нести, тоже смылся. А знамя передал другому. Так вот, я смотрю и вижу: идёт Олег Торопов из шестого «б», несёт флаг и вдруг — бац! — поскользнулся и плюхнулся прямо в лужу. Но! Дорогие мои товарищи,— держит! Знамя-то над собой держит. Даже лёжа в луже. Настоящий пионер. Почти как Андрей Болконский.

Гости примирительно рассмеялись вместе с хозяином. А Вика, зажмурившись, представила картину из фильма, где Тихонов-Болконский в красивом белом костюме, но с красным галстуком лежит раненный под дымом и бегущими мимо солдатами, лежит и держит над собой развевающееся знамя дружины. Красиво, и ничего смешного. Только Олег светлый, а не чернявый.

После борщика покончили с анекдотами про русского, американца и немца и перешли на Чапаева и Петьку: «Прилетает белогвардейский аэроплан. Чапаев и Петька спрятались в кусты. Летчик их не заметил и вернулся. „Пронесло“,— сказал Петька. „Меня тоже“,— признался Василий Иванович». Анекдот с бородой, всем давно знаком, и хохотали больше от удовольствия встретиться и вот так уютно посидеть в приятной компании. «Василий Иванович зовёт: „Анка, пойдем на речку купаться?“ Анка: „Не, неохота потом одной возвращаться“. Раньше и громче всех тонко заблеял бывший директор дорстроя Лялин, жена его даже пристукнула по спине, а здоровенный лысый хирург Шпедт подливал: «Петька жалуется Василию Ивановичу на Анку: „Иду мимо бани…“» Но тут взрослые заметили в своём кругу девочку и напряглись.

— Викочка, собирай и выноси пустые тарелки на кухню. И помоги мне со сладким,— Мария Петровна, в школе с коллегами и школярами такая категоричная, даже до жёсткости, дома словно подменялась. Сняв свой чёрный двубортный костюм с большими зелёными пуговицами, смыв ярко наводимые с утра губы, ресницы и брови, она становилась мягкой, хозяйственной любительницей вкусной и обильной готовки. Что так явно отражалось на внешнем виде Владимира Николаевича, метко прозванном мальчишками Пузырьком. Впрочем, кличка Мамаша тоже удивительно совпала с сутью Марии Петровны.

— Чего тебе там со взрослыми сидеть? Неужели интересно? — Вика подносила использованные суповые тарелки и ставила их в таз на печку. А Мария Петровна выдавала ей взамен протираемые десертные.— Я в твоём возрасте ещё в куклы вовсю играла. И чтоб слушать про политику или экономику, даже и представить себе не могла. Я, вообще, очень долго ребёнком себя чувствовала. Наверно, оттого, что младшей в семье была, поскрёбыш, и маменька меня не хотела от себя отпускать. Хотя уже от Николая, от старшего брата, у неё и внуки были, племянники мои, близняшки. А какие они племянники, если мы под ёлкой вместе песенки распевали? Я же их на три года только старше. Так до семнадцати лет в малышках и сюсюкала. Ладно, отнеси и возвращайся, я тебе одну забавную историю расскажу.

— Папа тогда на железнодорожной станции служил, инженером, и у нас свой дом в Мценске был, это недалеко от Орла. Большой, в шесть комнат, с мансардой и со старым яблоневым садом. Сколько ж в том саду было переиграно! Мы тогда все болели американскими индейцами Фенимора Купера. Старший брат изготовил нам луки и стрелы, а нянька, которая была у нас из Черни, до того наслушалась наших разговоров, что даже выщипала хвост у своего петуха нам на украшения. В дальнем углу сада, за сиренью мы с племянниками выстроили вигвам и отсиживались в нём от гнева «предков». Особенно он пригодился, когда в нашу петлю-ловушку угодил бабушкин кот. Ловушка была сделана по всем правилам, беднягу за ногу подтянуло к верхним веткам дерева, он там истошно орал от ужаса и отчаянно царапался, не даваясь желающим помочь. Кстати, получается, что ваше словечко «предки» имеет немалую историю.

— А что потом?

— А потом, в семнадцать лет я вдруг ни с того ни с сего повзрослела. Забросила игры и полюбила читать. До страсти — и днём и ночью читала. Всё подряд, даже газеты. А в то время у меня коса почти до колен была. Вот, как-то ранним майским утром, пока все спали, вышла я в сад с книжкой и села на качели волосы чесать. Дело долгое, даже болезненное, я сижу и читаю, как сейчас помню, роман Кондратьева о нашествии Наполеона, страшно сопереживая бедной пани Лубенецкой. И…

— И?


— И — всё. Я к тому, что ты зачем-то стремишься в мир взрослых. Не нужно, рано. Помоги-ка мне с пирогом, подай нож. И самое главное, завтра — выходной, вот с самого утра ты пойдёшь и навестишь Ираиду Фёдоровну.

— Зачем?


— Затем, чтобы не иметь долгов.

— «Долгов»? Но я уже сдала работу по алгебре.

— Вика, ты, что, в самом деле не понимаешь о каких я долгах?

Вика, поджав губы, вышла с очередной порцией посуды в гостиную, но, сколько ни тянула время, понимала, что раз Мария Петровна решила её «воспитывать», значит, дождётся. Может, уйти домой? Так родителей нет, а когда они вернутся? Вдруг под утро, как после двадцать второго апреля. Одной ночевать страшно.

— Вика, это не дело: увиливать от ответа.

Нет, тётю взглядом не прожжёшь. И не потому, что она жена директора.

— Хорошо, Мария Петровна. Я завтра обязательно навещу Ираиду Фёдоровну. Что прикажете ей отнести?

— Узнаешь о здоровье и отнесёшь молоко и малину. А может, у неё опять давление? Тогда нужно черноплодку с боярышником. Виктория! Прекрати паясничать, я вовсе не собираюсь тебя воспитывать. На это у тебя папа с мамой есть. Но то, что она сегодня не вышла на демонстрацию, это впервые за все годы нашего знакомства. Ираида Фёдоровна — коммунист с тридцатилетним стажем, у неё, как ты знаешь, есть особые проблемы со здоровьем, и я очень хочу быть уверенной, что её сегодняшний неприход никак не связан с тем инцидентом.

9

Олег принял последнюю берёзку и, прижав, затянул петлю. Всё, верхушка замётана и укрыта. В одну сторону столкнул вилы, в другую соскользнул сам. Рубашка задралась, и подсохшее сено больно шоркнуло по голой спине: трава на заливных лугах толстая и грубая. Спружинив, далеко вы­прыгнул и оглянулся — крепко уложенный стог даже боком не колыхнул. Всё, конец сенокосу! Раскинув руки и зажмурившись, он пошёл по чуть пылящей золотом ломкой отаве, ловя остужающий встречный ветерок. Всё.



Мать собирала остатки еды в сумку, а батя, из послед­них сил терпя сухоту, нервно увязывал между мотоциклом и коляской длиннющие вилы. Солнце ещё высоко, наверно, четырёх нет, и если выехать сейчас, то можно успеть к парому на полпятого. Движок стриганул с первого тычка, и пока мама устраивалась в люльке и укрывалась брезентом, Олег пытливо заглядывал в батино лицо: даст порулить или сам поведёт? Но тот, настроенный на скорейшее отмечание окончания страды, даже не дрогнул. Перекинул ногу и, не ожидаясь сына, отпустил сцепление. Олежек едва успел подсесть на заднее сиденье, как «ижик», оставляя синюшную полосу вы­стрелянного разношенным цилиндром дыма, через Былинов увал помчал подпрыгивающее семейство Тороповых напрямую к летней пристани.

Людей на берегу накопилось уже немало, одних мотоциклов по косогору штук десять. Да у самой воды растопырили дверцы два «москвича» и бензовоз. Народ спешил встречать стадо. Разговоры, переклички, где-то смех. И одна тема: окончание покоса. Кто-то тоже завершил сегодня, кому-то ещё метать да метать — опоздали с греблей, хорошо, что хоть крепкое вёдро установилось, можно пока не волноваться.

Судя по отцовой целеустремлённости, у него сегодня «святое дело» пройдёт по полной программе. С бормотаниями на кухне до зари. И мать это признаёт, куда деться, если, действительно, такое закончено — тридцать два воза в трёх скирдах и двух стогах. Пятнадцать корове, пять телку, два овцам, остальное для дедов. «Святое дело!» Поэтому Олегу жуть как хотелось куда-либо смыться. Ну, правильно, раз отдых заслуженный, так пускай для всех! Эх, на рыбалку бы с ночевой или с двумя, так дядя Ваня Селивандер ещё не кончил ставить, а с кем ещё? С Ределем? С Попом? Нет, сегодя вечером из пацанов уже никого не сблатуешь. Олежек, разувшись и закатав штанины, бродил бирюком по отмели, распугивая стайки греющихся у самого берега мальков.

Паром — ржавая промятая баржа, сцепленная с чумазым толкачом,— неторопливо отчалил от того берега. Он был практически пуст: пара мужиков и телега. А здесь уже загодя выстраивалась нервозная очередь. Батя разве что ремень от шлёма не жевал, так нетерпелось. Олег обречённо обшаркал о траву подошвы и не спеша начал обуваться, когда произо­шло чудо: заворот парома к пристани нежданно подрезал ­маленький плашкоут. Сюда?.. Сюда! Паром и самоходка ткнулись в присыпанную шуршащим гравием мель одновременно и почти бок о бок. Неужели? Это же дяди-Колин старший сын, Олегов троюродный брат Борис! Вот оно, то самое спасение!



— Ну, как, молодогвардейцы, заветам Ленина верны? — прямо на откинутый для машин паромный подъёмник с плашкоута спрыгнул Борисов матрос Толян. Вечно чуть датый, сутулый, сплошь татуированный сорокалетний мало­росток, корячась, потащил тяжеленный брезентовый мешок в глубь парома, здороваясь направо и налево. Это хорошо, что Толян сошёл, он такой надоедливый, что за пару часов любому кишки вымотает своими легендами о победоносных драках и удачливых блядках. Если бы при этом ещё его самого не видеть, то можно было б слегка поверить, но когда смотришь на этого острогрудого ощипанного петушка с выбитыми в ранней молодости зубами,— легче утопиться, чем терпеть незамолкающую похвальбу. Толян повёз домой рюкзак с заказной стерлядью, и Борис просто расцвёл от столь своевременной просьбы взять Олега к себе. Ну, конечно, конечно, место в кубрике теперь свободно, а вдвоём-то попроще — где помочь швартонуться или даже у штурвала постоять. Да, да, до завтрашнего вечера. Пусть родичи не беспокоятся, не в первый раз. Мама только подкинула несъеденные яйца, огурцы и уже подзадохнувшуюся в целлофане полутушку обжаренного кролика. Чтоб сын не был нахлебником. Ох, мама, мама!
Борису Громову было уже двадцать пять, но он никак не женился. Высокий, широкоплечий, с ярко-голубыми глазами на всегда легко улыбающемся лице — по нему все девки в клубе на танцах млели, а он как связался со вдовой утонувшего три года назад бакенщика, так и болтался ни то ни сё. Всё потому, что та ведьма его присушила. И пила из него силы. Это Олежек от дяди Коли и его жены тёти Нины уже раз сто выслушал. С разными подробностями. Второе лето Борис, отслуживший на Тихоокеанском флоте торпедником, ходил за капитана и моториста на крохотной самоходке-холодильнике, собирая на переработку для рыбозавода улов от рыболовецких бригад, раскиданных по Оби и притокам километров на пятьдесят, а то и сто, от райцентра. Работа не пыльная, всегда при стерляди и соляре, так что если кто с умом, то и прибыльная. Но Борис был совершенно не жадным, если не сказать больше.
Они на малом ходу вошли в зацветшую зеленью старицу. Качая волной притопленные стволы и лиственный мусор, прибитые к поросшим ивами берегам, и гоня перед собой долинивающих, тяжких на подъём уток, медленно-медленно двинулись навстречу мутно-коричневому току болотных вод. Старица, слегка изгибаясь меж невысоких грив, через три километра окончилась курьёй — заиленной мелью, за истоптанным куличками перетаском которой начиналось озеро Курдо. Это, в общем-то, и не озеро, а всё та же старица, отделя­ющаяся от Оби только с середины лета. Запутанными про­токами изрезающее огромную площадь дальних, невыка­шиваемых лугов, Курдо сверху походило на зачирканный каким-то гигантским малышом лист бумаги, где тёмные линии подпитываемых с болот водяных зигзагов то пересекались, образуя длинные узкие межмучные островки, то пресекались обширными сростами осоки. Весеннее половодье промывало озеро от травяных и листьевых завалов и наполняло разнообразной рыбной мелочью, на которой потом всё лето и осень жирели окуни и щуки, пока собственные караси и лини спокойно отлёживались в холодном пудинге торфянистого дна. Тысячи куликов и уток спокойно гнездовались по камышовым и тальниковым зарослям, до осенней охоты вспугиваемые только лисами и ондатрами. Лишь трижды в сезон сюда забирались рыбозаводчане и пробредали неводом тупиковые заливы, выгребая плановые центнеры «доґбычи».

В этот раз Борис должен был забрать улов у сысоевской бригады, заброшенной сюда на водомёте пару дней назад. Зачалив плашкоут метрах в пятидесяти до мели, они спустили за борт маленькую фанерную плоскодонку и на греблях отправились искать рыбаков. Борис сильно тянул, а Олег с кормы важно указывал каким загребать поболее. Протолкавшись через наносы ила, они вышли на хорошую воду и ходко заскользили по рыже-прозрачной глубине отноги. Тишина, отмеряемая скрипом и хлюпаньем вёсел, играющее в ленивой ряби нежаркое, склоняющееся к западу августовское солнце, и чуть улавливаемый ветерок, сносящий в воду пушинки молочая. Воздух в грудь набирался, набирался, и выдохнуть его можно было только песней. Олег не вытерпел и тихонько замычал: «Не слышны в саду даже шорохи… всё здесь замерло… до утра». И вроде бы под нос-то замурлыкал, но вдруг Борис громко и красиво довёл: «Если б знала ты-ы, как мне дороги подмосковные ве-че-ра-а!»

Рыбацкий стан они заметили по дыму. Три четырёхместные, выцветшего брезента палатки и балаган из свежей осоки сходились лазами к закосившемуся дощатому навесу, много лет назад поставленному над просоленным, забитым по щелям чешуёй узким столом и двумя высоко вкопанными лавками. Перед навесом бесприглядно пылал никчемушно большущий костёр, словно в разведённом выше человеческого роста пламени сжигали что-то опасно лишнее. Под станом к крутому вытоптанному берегу причалены два длинных, в четыре весла, баркаса, а сами люди, разделившись на две группы, растягивали по чистовине сырой шестидесятиметровый невод. Стоящий в стороне бригадир Сысоев, белобрысый, но с кирпичными, как у индейца, лицом, шеей и грудью, беспре­станно сплёвывая, отчаянно что-то и кого-то крыл семиэтажными матами. На секунду отвлекшись, чтобы пожать руки поднявшимся Борису и Олежке, он опять затрубил на дальнюю группу с прежнем напором. Однако, краем глаза уловив, что Борис собирается отойти к навесу, вдруг совершенно спокойно, делово буркнул:

— Привёз чо ли?

— Два литра. Как обычно.

— Тогда мы щас.

Под навесом, плечом к плечу, спрессовались семнадцать курящих махорочные самокрутки и наперебой галдящих, третий день небритых мужиков, перед которыми на застеленном лопухами столе, посреди груд вяленых язёвых костей, шкур и голов, четырьмя горлышками чарующе блестела, медленно-медленно, по надонышку, из синеватых гранёных стаканчиков смакуемая томская «столичная». Олег только чуток погрыз почти сырой жирной рыбы и отвалился к костру на кучу скошенной жёсткой травы поиграть с шестимесячным бригадирским лайчонком. Что ему до того, что арабы организовали совет совместной безопасности с нашей помощью, а вот теперь президент Садат отказался от СССР? Чёрно-белый, ещё лопоухий Кунак отчаянно трепал острыми, как шило, новенькими зубами Олегову брючину, очень грозно рыча и вопросительно кося на него выпученными карими глазёнками. Ну-ну, конечно же, напугал! Настоящий медвежатник. Волкодав!

Наконец последние капли стекли по гортаням, и все, дёрнув кадыками, дружно повылезали из-за такого, как вдруг оказалось, тесного сиденья.

— Так чо тебе тут делать? Ну, забирай, чо есть. Вон, с Тимкой черпайте в садке за заездком. Я даже смотреть не могу, засоси тебя комар, совсем ноне без плана. Послезавтра к вечеру подходи, можа, наберётся пара центнеров.

Три рыбака вместе с Борисом спустились к запруженному ивовыми плетнями заводку и стали вычёрпывать из него отчаянно плещущую рыбу. Всего набралось четыре мешка, и, подцепив на буксир фанерку, на одном из баркасов в четыре весла Борис, Олег и рыбак Михеич поплыли к плашкоуту.

— Так чего ж, на, не злиться? — Пожилой, с изрезанным, как кора, глубокими и частыми морщинами, тёмным скуластым лицом, Михеич сидел у руля, а гребли молодые.— Уже и в позапрошлом годе та же история, на, была, и ранее помню, в шестьдесят девятом. И чо ей надо? Стояла б в камыше, на, и стояла. Нет, обязательно на шум выйдет. Ну, мы её и за­гребли, на. А я как задом почуял. Смотрю: вода на завоине буруном пошла. С чего бы, на? А это она так хвостом вильнула. Мы ближнюю луку загребли, потянули к берегу. Так, понимаешь, на, обычная щука, на, через верхнюю тетиву перепрыгивает, а эта тварь разгоняется, на, и таранит, на. Я внутри завода был, низ выбирал. Гляжу: она вот так, на, совсем рядом прошла. Торпедой ударила, невод ка-ак дёргануло! Дыра — сами видели!

Разгорячаясь по ходу всё больше и больше, Михеич, присев на дно поближе к слушателям, переключился на высокий, какой-то мальчоноческий крик.

— Ну, коли, старики говорили, на, что они её сто лет назад уже видали. Она и тогда, на, с бревно была. И тут, я думаю, метра три или более. Зелёная с чёрным вся, на, и тиной, как бородой, заросла.

— Михеич, ты руль не бросай.— Борису возбуждение рассказчика не передавалось, а вот Олег уже и не грёб.

— Ты чо, не веришь, на? Сам же дыру видел, на. В неё вся наша-ваша рыба ушла. Одни караси остались. А ты подумай, на, какая силища требуется, такую сетку прорвать.

— А кто эту щуку раньше видел? — Олег дёрнулся невпопад, обрызгав Михеича с левой гребли.— И когда?

— Я же говорил, на, двести лет ей. То есть сто лет, на, как она такая здоровая. Мужики и стреляли, и острогой её били.

— И чего?

— И ничего. Картечь, на, о воду плющится, сила не та. А с острогой она уходила. В камыш зайдёт и вертится, пока не избавится.

— А ловить не пробовали?

— А на чо, на? Она давно одной уткой и ондатрой питается. Рыбу-то ей не догнать. Можно, конечно, бригадирского кутёнка за наживку закинуть. Не даст, на, задавится.

Под днищем зашуршала отмель. Олег и Борис одновременно перевалились за борта, осторожно опустились по пояс в тёплую воду, и, продавливаясь в ил до колен, стали проталкивать баркас с уловом через курью. Михеич, натужно помогая с кормы веслом, понемногу успокаивался:

— У меня-то бабка остячка, на. По матушке. Так помню, как она мне свои сказки на ночь рассказывала. Мол, есть такие лоси, медведи, осетры и щуки, которые не умирают, а уходят под землю. И там у них вырастают бивни. Ну, они, на, мамонтами становятся. А я её тогда спрашивал: а какие-такие не умирают? Она говорила — большие, которые очень большие. Я опять: а почему они такие большие? А оттого, на, что в них шаманская сила, на. Мол, когда шаман внезапно умирает и силу другому человеку не успевает передать, она, эта сила, или в особое дерево, или в животное переходит. Вот это дерево, на, медведь, на, или щука, на, так и растут, растут, а умереть не могут. Пока мамонтами не станут.

За мелью они с Борисом вновь забрались в лодку и погребли к плашкоуту. Борис подмигнул Олежке, но тот был не на его стороне:

— Михеич, значит, та сосна, что в Чёрном логу растёт, тоже с шаманской силой?

— Наверно, на. Если бабкам верить, на,— Михеич тоже под­мигнул Олежке.— Боря, а, это, на, у тебя ещё чо выпить есть? Отбатрачу, на, вот выйдем на реку, кострюками или нель­мой отдам! Веришь? Мы же с тобой, на, старые друганы, на!


Засолка у тёти Марты Селивандер всегда больше походила на приготовление лекарства. Мало того, что в её в светлой, аккуратно выкрашенной голубой краской летней кухне всегда идеальная чистота, но в эти дни и заготовленные к пастериализации банки блестят длинными рядами, как в аптеке, и овощи выложены в тазах по калибру, соль развешана в блюдцах, а распределение на столе кучками зубков чеснока, лис­тиков смородины, горошинок перца, зонтиков укропа и прочего, необходимого рассолу для вкусноты, произведено со строжайшим учётом, по рецептам. И где только она находила эти настолько одинаковые листики, зубки и горошинки?

Олежек, не заходя, с порога заискивающе поулыбался:

— Здрасьте, тёть Март. А дядя Ваня где? Не на вызове?

— Здравствуй. Нет, сегодня спокойно.

— А где?

— Ты садись там, подожди, он вот вернётся.

Олежек присел на вынесенный на крылечко табурет.

— Давно тебя не видела.

— Покос добивали.

— Всё закончили?

— Позавчера.

— Хорошо. А как Лёша?

— Оклемался. Ходит уже нормально, вон, пока нас не было, сам по хозяйству управлялся. Спит только плохо.

— Что плохо?

— А просыпается посреди ночи и сидит, качается до утра.

— Майн Гот! Доктор что сказал?

— Сказал, надо босиком ходить. И обливаться холодной водой. Да, ещё нужно отвлекать от этого, как его? Забыл. Короче — от ступора. Чтобы не заклинивался. Да днём-то всё нормально, а ночью, как проснётся, так и клинится.

— Бедная мать.

Олежек тоже громко вздохнул. Хотя бесполезно, к тёте Марте не подлижешься.

— Она как терпит? Ты помогаешь за братом ухаживать?

— Ну да! Нам всем Лёшку жалко.

— Матери всегда больней. Олег, а ты его на рыбалку возьми. Ты же с этим к Ивану пришёл?

— Да. Но, я не знаю… я хотел дядю Ваню на озёра уговорить. На Курдо.

— Хорошо. На озеро даже лучше, безопасно. Обязательно берите Лёшу. А я тогда Ивана сама попрошу, чтобы на озеро. Он завтра отдежурит, вы вечером и отправляйтесь. Хорошо?

— Зер гут, майне либер фрау Марта! — Олежек даже табурет опрокинул.

— Ну, я тебя! Маме скажи, пусть зайдёт, я для неё семена турнепса приготовила.

— Спасибо! Скажу!

И в самом деле, разве Лёшка будет помехой? Пусть по­кос­терует или с удочкой посидит у палатки. А за это тётя Марта в сто раз лучше Олега дядю Ваню на озеро уговорит. Хо-хо! Держись щука! «Выйду на остров без страха, Острый клинок наготове. Боги, даруйте победу Скальду в раздоре стали!» Нет, что-то уже ни в каких бьёрков не играется. Впрочем, с этим покосом даже в футбол с пацанами погонять некогда было. За день так упластаешься, что и выспаться не успеваешь. За месяц в кино только три раза сходил. Но и не обидно.

А то, что с Золотой бабой не получилось, никак не его вина. Если бы Лёшку молнией не ударило, то ещё неизвестно, чем бы дело кончилось. Да оно и не кончилось! Олег отступать вовсе не собирается. Вот вырастет, выучится на вертолётчика и облетает всё Васюганье. Сверху-то видно: где остров, на каком болотном озере. Всё прошарит, каждую кочку, каждую лужицу. Ведь, когда он серебряную монетку Пузырьку показал, ну, которую ему старый остяк на прощание подарил, так у директора глаза, как у кошки ночью, заблестели: «Откуда, Торопов, у тебя средневековая драхма?» Прямо как лиса Алиса с котом Базилио в одном лице, вокруг на цыпочках ходил. И в лупу смотрел, и на весах взвешивал. Даже перерисовал. «Откуда?» Оттуда. Ясно же, что вещица из кла­да Золотой бабы. Но Олег, конечно, соврал, мол, на берегу ­нашёл. И в музей ни за что не отдал, хоть директор явно ­обиделся. Нет, она его талисманом будет. Как залог будущих поисков.
Щука — рыба особая. Главная героиня множества сказок, она издревле почиталась русскими крестьянами, гадавшими по её икре об урожае и применявшими в качестве оберега от змей её зубы. А в Сибири наряду с тайменем, щука воспринималась повелительницей подводного мира — части мира подземного. Поэтому она окружалась множеством табу: её запрещалось чистить незамужним молодицам, да и вообще все женщины не ели мерзлой щуки и не употребляли в пищу некоторых её частей, что несколько напоминает отношение хантов к убитому медведю. Возможно это связано с тем, что вид щуки принял один из сыновей верховного бо­жест­ва обских угров Ас-толах-Торум

Одинокая охотница всех рек и озёр Европы, Северной Азии и Канады, осторожная и дерзкая одновременно, развивается она быстро, так что на четвертый год может иметь полуметровую длину, но продолжает расти до глубокой старости. Достоверно признано, что длина щук тридцатилетнего возраста достигает почти двух метров при сорока килограммах веса. В 90-х годах XVIII века в подмосковном пруду была поймана окольцованная щука с гравировкой: «Посадил царь Борис Федорович», то есть к моменту вылова ей было свыше ста лет. Щука имела более двух с половиной метров длины и весила около шестидесяти килограмм. А в Европе в соборе города Мангейма хранится скелет длиной пять метров семьдесят сантиметров, с кольцом императора Фридриха Барбароссы, щуки, будто бы прожившей двести шестьдесят семь лет. В 1961 году журнал «Вокруг света» опубликовал письмо Виктора Твердохлебова. Геолог писал, что в Якутии на озере Лабынкыр он наблюдал всплытие неведомого животного. Исследователи озера тогда склонились к тому, что он видел гигантскую щуку. Ведь на соседних озерах находили ископаемые щучьи челюсти, через которые, если их поставить на землю как ворота, мог проехать всадник на олене. В принципе, ближайшими родственниками наших хищников являются панцирные щуки Центральной и Северной Америки и острова Куба — ганоиды, считающиеся самыми крупными пресноводными рыбами. Тело их покрыто панцирем из толстой чешуи, состоящей из внутреннего костного и наружного эмалевого слоёв. Согласно документальным данным, максимальная длина современных ганоидов достигает двух метров девяноста сантиметров, а масса — ста двадцати килограмм. Еще в начале века такие же огромные экземпляры этих рыб вылавливались в низовьях Миссисипи.


Дядя Ваня просто удивительно, как точно чувствует всё, что творится под водой. Посидит, бывало, молча, чего-то послушает, окунёт за борт ладонь. Щурясь, прикинет высоту солнца, направление ветра, соседство завоины или плёса. Кажется, даже не дышит в это время. А потом разом разулыбается двумя рядами давно не блестящих железных зубов, брызнется: «Вон там поставим». И всегда возвращается с уловом. Хоть сети, хоть морды, фитили, кружки, закидушки, поставки или самоловы. Даже на простой поплавок всегда больше всех окуней и чебаков надёргает. Вот и сегодня они тоже выставили две «рыжовки» возле притёки, согласно его внутреннему голосу. Но это так, более для отчёта перед тётей Мартой. Караси, лини и травянки сегодня сами решали свою судьбу, встречи с ними особо никто не жаждал. Сколько ни попадётся — всё ладно, всё неважно. Ибо дядя Ваня заболел Олеговой лихорадкой.

Вчера они на пару весь день готовили «дорожку». От лески отказались сразу, прокрасив в синьке капроновый шнурок, пятьдесят метров которого намотали на большую деревянную бобину, в качестве клинящего тормоза приспособив капроновую воронку. Поводок изготовили из тонкой сталистой проволоки, которая, даже зажатая в тисках, отчаянно пружинила и с трудом поддавалась скручиванию петелек. На поводок посадили самокованный двойник, больше похожий на маленький якорёк с остро заточенными жалами. Осталось выбрать приманку. Олег предлагал резиновое чучело кряквы. Опробовали, но только зря исковыряли — при первой возможности чучело переворачивалось, а тяжёлый двойник либо свисал слишком открыто, либо оставался внутри резины при «поклёвке». Перебрали варианты, и вдруг дядя Ваня хлопнул себя ладонью:

— Так что ты говорил насчёт бригадирского щенка?

Олежек аж вздёрнулся: да как можно? Это же собака, лайка! У кого ж на неё рука поднимется ради, может, пустой затеи? Он вспомнил карие, выпученные азартом игры глазёнки. Фу! Даже подумать нехорошо. Хотя, почему именно щенок, а если вон — соседский Шарик? Эта, почти безногая, жирная колбаса своим незатыкаемым визгливым лаем на их улице всех достала. Ага, только за своего злобного коротышку ­Устюжанины сами кого угодно на крючок посадят. Уж лучше, в самом деле, у матери курицу свиснуть. Но дядя Ваня уже возвращался из сеней со старой ондатровой шапкой.

— Мы сейчас такую крысу заварганим!

Оторвав ухо, он вставил внутрь кусок пенопласта и протянул, выпустив жала, двойник. Зашил входной край шкуры острой мордочкой, а торчащая сзади бывшего уха завязка получилась как хвост — отличная молоденькая ондатра. ­Опробовали в жёлобе. При протягивании приманка играла и подныривала, крутилась, пуская заметную волну. Здорово! Лучше настоящей.

Остановиться они решили на том же рыбацком стане: место утоптанное, навес со столом, лапник и колышки для палаток, балаган и даже дрова — что ещё нужно для лагеря? Моторку закрепили за вбитые под водой колья причала, а на привезённом с собой обласке выставили под свой берег две сетки и осмотрели местность. За сотню метров влево от лагеря озеро делало поворот, за которым широкой и кривой курь­ёй разливалось до самого леса. Справа вода двумя протоками охватывала длинный, узкий тальниковый остров и где-то там распадалась ещё на несколько рукавов. Щука привязана к своей территории, и, раз рыбаки загребли её в курье, значит, она постоянно стоит в этих местах. Где? Противоположный берег глубоко и широко входил в воду опадающими веерами плотной осоки, а к остову прижималось достаточно топляка. Где? Камыш или коряги? Олег очень надеялся на дяди Ванино предчувствие, но тот мудрёно подстраховался.

Дядя Ваня, действительно, с позавчерашнего буквально горевший идеей попытать удачу с исполинским хищником, после разговора с родителями, отпустившими Лёшу только под его «честное слово, что…», сразу же побежал в свою пожарку и, расставив в ней несколько капканов, за ночь отловил четырёх крыс. Теперь он шилом пробил в груди каждой тушки дырку и воткнул по высокому белому гусиному перу. Получились полупритопленные манки с сигнальными «флажками». Ближе к вечеру они развезли крыс на места возможной лёжки щуки, расставив уже подвздувшиеся на солнце и чуток завонявшие маячки так, чтобы перья было видно от лагеря. Заря обещала быть чистой и долгой, пёрышки острыми иголками далеко белели на серо-коричневой глади, чуть рябящей розовыми дорожками, и, сколько ни вглядывайся, даже не шевелились. Днём бы тушки немедленно потаскали коршуны, а так был шанс понаблюдать пару-тройку часов, до выхода на охоту филина.

Лёшка, счастливый до не могу, старался во всём быть полезным. Перетаскивал и раскладывал по палатке вещи, подшевеливал костёр, даже принёс в бидончике воды от родничка. Ходил он уже нормально, только быстро уставал. Бледнел, покрывался испариной, однако, как мог, улыбался и упрямо отказывался от помощи. В наступившую перед ужином паузу дядя Ваня отправился пошукать по гриве рыжиков, посадив мальчишек удить с моторки. Клёв был не ахти, за час — пара окуньков, подъязок и несколько белых карасиков. Не важно, главное, как там маячки? Заря огромным радужным пузырём раздулась уже в полнеба, от малиновой грани горизонта наливаясь золотом к лучистому кокону вокруг опускавшегося тёмно-красного зрачка солнца, и далее блеклой зеленью оттесняла насыщенную сыростью голубизну к тёмному западу. Два пера, карауливших камышовый берег слева, были в Лёхиной ответственности, а за двумя справа, расставленными в протоках вокруг острова, наблюдал Олег. Лёхе хорошо, заросший берег давал тень, в которой спокойно плавали его крысы, а вот приседающее солнце с каждой минутой всё ярче слепило отражёнием от воды, и Олег, как ни закрывался ладонями, ничего толком рассмотреть не мог. Не выдержав пытки, он скрутил на удилище леску, и взобрался на берег.

— Лёха, там, кажется, один пропал… Слышь, пропал! Или… нет?

Он кубарем скатился обратно в лодку, лёг к воде почти лицом, но всё равно точно ничего не виделось.

— Лёха, ты это, побудь. А я на обласке сгоняю, позырю. Я — скоро!

Облас едва не черпнул от резкого разворота. Загребая под себя, Олег вырулил и поплыл к закату. Лешка, чтоб было повиднее, взобрался по земляным ступенькам к лагерю. Вот чёрная полоска обласка повернула в дальнюю протоку, притормозила, по инерции скользя по золотисто-розовым разводам и искрам. И медленно повернула назад.

Лёшка осторожно спускался к лодке, когда, взглянув на свои флажки, чуть не потерял челюсть: из масляной плёнки застывшей безветрием воды с беззвучным всплеском появился чёрный треугольник разинутой пасти и поплавок из оперённой крысы исчез. Только бурун закрутился на том месте.


— Лёша, я так обещал твоим родителям. Ты не должен обижаться.

— Я и не обижаюсь.

— Хорошо. Но ты нам тоже пригодишься. Мы с Олегом побуксирим «дорожку», а ты возьми багорик и иди вдоль берега. Только не по самому краю — щука услышит шаги и заляжет. Иди и смотри. Если нам повезёт, мы будем вытягивать её сюда, подальше от камыша и коряг. Как приткнёмся к берегу — подбегай. Понял?

— Понял,— Лёха изо всех сил старался, не показывал ни малейшей обиды. Ясно, что и так-то его отпустили на рыбалку только под дяди Ванино «честное слово», мол, «без всякого риска». Но, губы сами кривились.

— Тогда по местам.

Расплющенное, трясущееся нерешительностью солнце осторожно коснулось горизонта, чуток покапризничало и залегло спать. По небу, вмиг из золотого перетёкшему в серебряное, цветасто догорали мелкие облачка, а на земле разрозненные длинные тени слились в единую зябкую полумглу. Это ерунда, в равнинной Сибири светло до полуночи, особенно на воде, но Лёшка, осторожно переставлявший ноги по слабо вытоптанной в пожухлой траве тропке, всё с меньшей надеждой следил за братом и дядей Ваней, которые уже в третий раз проходили поворот от острова до курьи и обратно. Грёб Олежек, а дядя Ваня, обернув на раз тетиву на рукав предплечья, с кормы вёл отпущенную метров на двадцать «ондатру». Чтобы случайно не хлюпнуть, Олежек не вытаскивал весло до конца и, следя за равномерностью скольжения долблёнки, даже не оглядывался. «По щучьему веленью, по моему хотенью, ловись, ловись, миленькая! Мы же тебе такую вкуснятину приготовили». Лежащая в засаде где-нибудь около затонувшего бревна, рядом с зарослями водорослей или просто в донной яме, щука ищет свою добычу, главным образом, при помощи зрения — поскольку её глаза расположены на вершине головы, она далеко видит вперёд и вверх. Однако у хищницы ещё великолепно развито обоняние, поэтому чучело ондатры они предварительно обмазали крысиной кровью. И что, неужели, такое могло не понравиться?!

Хапок произошёл с негромким всплеском. Петля мгновенно слетела с рукава дяди Вани, и катушка, как бешеная, запрыгала у него под ногами.

— Есть! — они вскрикнули одновременно с запрыгавшим на ярике Лёшкой.— Есть! Есть!

Шнур зигзагами уходил к камышам.

— Олег, греби! К берегу! К нашему берегу! — Дядя Ваня в брезентовых верхонках, как мог, тормозил стравливание.— Греби!

Шнур неожиданно провис. Легла? Не в силах стерпеть азарт, забыв про катушку, дядя Ваня стал выбирать, наматывая капрон от локтя через ладонь. Секунда, десять, сорок. Шнур обрёл натяг и снова провис. Что? Поднимается? Привстав на колени, он пошарил глазами по ничего не выражавшей, абсолютно ровной глади. Идёт навстречу? В такой момент выбирать нужно крайне осторожно: это щука пытается выплюнуть заглоченную наживку. Моток, ещё моток. Чёрное оскаленное рыло появилось почти под бортом. Жёлтый масляный глаз злобно скользнул по обидчикам. Олегу показалось, что голова никак не меньше лошадиной, и он от испуга закричал и выронил весло. Рывок был такой силы, что дядя Ваня, завалившись с головой за борт, чудом остался в лодке. Олег, всё ещё крича, упал ему на ноги и, лёжа, хватал за усколь­зающий брючный ремень, пока тот пытался хоть немного стравить бечёвку. Дядя Ваня то выныривал, то ­погружался левой рукой с головой под воду, правой намертво вцепившись в борт и растопырив ноги, а чудовищная сила буксировала заливаемый через борт обласок к острову. С удаляющегося берега в унисон Олегу отчаянно кричал Лёшка.

В какой-то момент дяде Ване почти удалось вползти назад в лодку, но его рука, туго затянутая в несколько оборотов, оставалась вывернутой и тянула, тянула их лёгкую посудину в дальнюю протоку. Мокрый, посеревший от боли, дядя Ваня через стон вывернулся и, пузыря кровавой, от раскушенной щеки, слюной, прохрипел:

— Олег. Снимай сапоги. Прыгай.

Олег замолчал, недоуменно оглянулся: куда? зачем?

— Как близко к берегу будем — прыгай.

Пройдя уже до середины острова, щука вдруг заметалась, резко меняя направление. Обласок послушно тыркался во все стороны. Выгибаясь вслед рывкам, дядя Ваня уже не стонал, а только сучил ногами и громко выстукивал своими железными зубами. Олежек вдруг всё понял, суетливо стянул сапоги, привстал — и — куда? Рядом из тёмно-зелёной ряски торчали белесые голые стволы давным-давно умерших елей. Они, как скелеты так и не вышедших на берег тридцати трёх богатырей, растеряв ветви и кору, окоченело ждали очереди спокойно залечь на дно к своим старшим товарищам. Щука явно хотела тут, среди голейного топляка, попытаться запутать и оборвать снасть.

Этот рывок произошёл вразрез ходу, вывихнутая рука послушно дёрнулась под обласок, затянув дядю Ваню через бортик. Лодка, хлюпнув большим пузырём, перевернулась, и Олег, не успевший присесть, ударился плашмя и пошёл ко дну. Ничего не соображая, он дёргал в наступившей темноте ногами и руками и медленно опускался, опускался, пока забившийся под энцефалитку воздух не остановил погружение, а потом не потянул вверх. «А-а-ап!!» — жадно вдохнув, он, плюхаясь по-собачьи, доплыл, догрёб до ближайшей лесины и зацепился. Мёртвая ель когда-то была великаном среди ­окружавшей её мелочи, подавляя своей тенью и корнями возможных конкурентов, но наступившая вода равно убила всех, оставив за ней право упасть одной из последних. Убедившись, что хоть немного жив, Олег инстинктивно попытался взобраться повыше. Сучки под тяжестью звонко ломались, отстреливая далеко в стороны, так что, изорвав брюки, он едва выгребся из воды. Обнявшись со стволом руками и ногами, обессилено замер.

Щука, рванувшись, и сама на несколько секунд затихла, преодолевая болевой шок от всё глубже врезающихся под челюсть жал. Дядя Ваня вынырнул и здоровой рукой прихватил перевёрнутый обласок. «Если сейчас опять рванёт — конец, затянет в коряги». Мысль получилась короткой и убедительной. И что? Что делать-то? Страшно гаркнув на самого себя, он перекинул через днище вывихнутую руку со свободно провисшим шнуром. Есть! Он теперь грудью лежал на перевёр­нутой лодке. И, потеряв сознание, дядя Ваня уже не почувствовал, как ожившая рыбина вновь тянула и дёргала, но бороздящий поперёк усилиям облас тормозил, гасил её отчаянные попытки уйти, избавиться от навалившегося на притопленную лодку ловца.



1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   18

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Словарь «сибиризмов»