страница9/18
Дата14.01.2018
Размер4.79 Mb.

Словарь «сибиризмов»


1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   18
10

Лёшка, сгорбившись, мелкими шажками бежал, спотыкаясь и почти падая, но, не останавливаясь, упорно трусил по кромке берега, пока длиннющий остров не кончился. Однако с того края обласок не появился. С размаху шлёпнувшись на срез ярка, он, то ли задыхаясь, то ли всхлипывая, беспомощно обшаривал глазами веерно расходящиеся в темноту рукава. Неужели опоздал? Неужели щука утянула их в какую-то из проток? И что? Он теперь остался один? Всхлипы перешли в передёргивающую тело икоту.

— Олег! Дядя Ваня! — даже эхо не откликалось. Через полчаса белёсая пенка зари окончательно растворится в уже зазвездившейся синеве, и наступит ночь. Глухая, безлунная ночь. И что? Где-то лениво несколько раз цыкнул и затих престарелый кузнечик. Потом совсем рядышком пропищала полёвка. Вспомнилось, что он потерял багорик. Теперь до утра не найдёшь. А чего он сидит-то? Нужно бежать к лодке и искать утащенных чудовищем. Искать!

Вытолкнутая на глубину тяжёлая лодка медленно разворачивалась против часовой стрелки. Открыв машинный короб, Лёшка с минуту вглядывался в расположение маслосборной крышки, ремня генератора, помпы. Это маховик с цепью на вал. Две свечные головки. Всё, как и у них. Да, почти у всех на деревянных лодках такие же двигатели. Не нужно волноваться. Главное, ничего не забыть — батя же учил их с Олегом, объясняя последовательность и смысл действий. Конечно, больше старался для Олега, но сейчас не об этом. Сейчас нужно только вспомнить что за чем. Первым делом он открыл кран на бензопроводе, нащупав педальку, подкачал в карбюратор топливо. Стоп, батя сто раз повторял, что тут важно не перестараться, не пересосать. Теперь намотать на барабан пускача шнурок и равномерно потянуть. Шнур лежал на привинченной к борту инструментальной полочке — у немцев всегда всё аккуратно, не то что у них, вечно что-то теряется. Олежек вставил узелок в выемку, намотал два оборота, потянул за деревянную бакулку. Никак. Нужно сильнее? Уперевшись ногой в стенку, рванул: й-ёхх! На один раз провернулось, но никаких признаков зажигания. Потрогал поплавок — пружинит. Вновь намотав шнур, дёрнул изо всех сил. Во! Хотя бы уже чихнуло. Ещё раз, ещё, ещё! Движок дико взвыл невыставленными оборотами, и над серебрящейся водой взлетело сизое облачко. Лодка неожиданно рванулась по широкому полукругу, целясь в покинутую было пристань. К рулю! Вывернув москвичовскую баранку, Лёха направил нос на остров. А где же газ? По поводку от карбюратора проследил прикреплённый к стенке, оказывается, тут же, около руля, рычажок, осторожненько отжал вперёд. Рёв ослаб. Отлично! Довольно затактакав убавленными оборотами, моторка вошла в дальнюю протоку. Всё получилось просто «на отлично»!

Левый материковый берег, за которым закат прогорел окончательно, покрывали редкие ели, мёртвыми голяками кое-где спускавшие в затянутую ряской воду. В береговом, живом ельнике стояла сплошная чернота, в которой, сколько ни всматривайся, ни черта не видно. Справа тёмный тоже ост­ров хотя бы рябо серел стружками чуть шевелимых ветерком тальниковых листьев. Скоро остров кончится, и тогда придётся выбирать в какой из стариц искать облас. Нет, выбирать нельзя, нужно начать с самой дальней, потом возвращаться и прошаривать следующую. Одну за одной. Не могли они особо далеко уйти. Не должны.

Сначала он боковым зрением заметил что-то плюхнувшее в воду, а потом до сознания дошёл крик:

— Лёша! — из-под распускаемой лодкой волны вытянулась рука, потом голова с чёрным провалом широко разеваемого рта.— Лё-ша!!

— Олег! Олег, я сейчас!

Здесь было слишком узко, чтобы развернуться, это же не «казанка», пришлось дойти до конца острова. Обратно он возвращался на самых малых. Вот та огромная лесина, с которой спрыгнул Олежек. Брат опять цеплялся за белеющий ствол, оставаясь в воде по пояс. Лёшка задавил рычажок до отказа, и двигатель, дважды чухнув на прощанье, затих. По инерции лодка чуть было не проплыла мимо, но Олег оттолк­нулся от закачавшейся лесины и нырнул наперерез. Перегнувшись через борт, Лёшка успел протянуть весло и, уперевшись, подтянул брата. Намертво вцепившись в борт, Олег безумно смотрел на него снизу и запнувшейся пластинкой шептал: «Блин. Блин. Блин». Наконец попытался влезть. И откровенно, в полный голос заплакал. Плакал и Лёшка, дёргавший его за куртку, за ремень: у них никак не хватал сил.

Только когда, погрузившись с лицом, Лёха сумел поймать братову штанину, ему удалось вытянуть на борт его ногу. Перекатить Олега плашмя было гораздо проще.

Откинувшись, они долго сидели напротив друг друга на залитом водой и бензином дне и продолжали всхлипывать.

— А… дядя Ваня… где?

— Там… ты… проско… чил.

Лёха приподнялся, пытаясь хоть что-нибудь увидеть. Темнота под берегом полная.

— На… веслах… надо.

Лёха грёб, проворачивая в скрипящих уключинах неимоверной и, как казалось, всё добавляющейся тяжести вёсла, которые то непроворотно заглублялись, то, наоборот, с громким чмоканьем выскакивали в веере брызг. Олег, лёжа на носу, свесив лицо и руки, кричал, иногда подправляя движение:

— Дядя Ваня! Селивандер! Левее, Лёха. Дядя Ваня!

На его крик поднялись и слепо метнулись по-над самой водой две кряквы.

— Дядя Ваня!

Они проплыли мимо лагеря. Дальше начинались заросли осоки. Вёсла то и дело цеплялись за крепкие подводные стебли давно отцветших кувшинок, и лодка как бы сама норовила завернуть в траву. Ещё немного, и сердце у Лёшки выскочило бы из груди. Но скоро поворот к курье, там мелко, и щука туда явно не потянула. В опущенную Олегову руку что-то упруго упёрлось. Невольно отдёрнувшись, он присмотрелся: крыса, дохлая крыса с торчащим пером.

— Лёша, давай я погребу. А ты смотри.

Теперь Олег рвал вёсла из подводных захватов, а Лёшка отчаянно пищал:

— Дядя Ваня! Селивандер!
Щука больше не сопротивлялась. Уходя от преследователей, она вошла, вбилась, втягивая за собой обласок, в плотную чащу осоки, с надеждой оторваться от тянущейся за ней боли. Но слишком уже потратившись на борьбу и слишком глубоко забравшись на мель, не смогла развернуться. Некоторое время рыбина извивалась, отчаянно хлестала хвостом, разбрызгивая взмученную бурую воду, и секла оскаленным ртом сжимающую со всех сторон траву. Но рывки всё слабели, паузы между взрывами ярости затягивались, пока в какой-то момент она не затихла окончательно. Поводок, соединявший ловца с хищником, провис, и расстояние между ними было не более десятка метров. Селивандер, полулёжа на днище воткнувшегося в ил обласка, всё чаще терял сознание. Иногда ему казалось, что щука, выгнувшись, закидывала над водой голову, чтобы взглянуть на него. Наверное, и она тоже понимала, что, раньше или позже, он всё равно должен сполз­ти в воду и захлебнуться. Дядя Ваня кусал себе губы, но это помогало мало — от холода чувствительность давно пропала, он даже не ощущал боли в вывернутом, с возможным разрывом связок, плечевом суставе. Отёкшая от пережима кисть вообще стала чужой. Холод, по позвоночнику поднявшись в череп, возбуждал сны. Сны, размыкая причины и следствия, успокаивали. Покой возводил в вечность. И рыбак тоже больше не сопротивлялся.

Он замерзал, засыпал, тонул. Когда близко, почти над головой, раздался детский зов.

— Здесь! — слабый ответный вскрик шёл прямо из зарослей. Олег затабанил правым, разворачиваясь на доносившийся сквозь осоку голос:

— Сюда, ребятки. Сюда, милые.

Закинув вёсла на дно, они хватались за острые ленты листь­ев телореза и тянули, тянули на голос. Лодка, как ледокол, задирала нос и всей массой продавливала заросль. Вдруг обо что-то стукнулось.

— Я здесь, милые.

Они, толкаясь, бросились вперёд: слева под бортом высоко торчала корма обласка. Дядя Ваня, откинувшись от него, перехватился здоровой рукой за лодку. Теперь уже опытный Лёшка сразу полез искать его штанину. Вдвоём они враскачку завалили окоченевшее тело.

— Спасибо, милые. Спасибо,— истекающий обильными струями дядя Ваня, прикрыв глаза, всё же старался «железно» улыбнуться.— Лёша, Олег, ребятки.

Олег попытался ослабить петли на безжизненной руке. Никак. Он наклонился и начал грызть.

— Погоди. Мы не сдадимся. Сперва зацепите шнур за нос.

— Мы не сдадимся! Не сдадимся,— Лёшка на несколько оборотов обмотал железное кольцо, к которому крепилась якорная цепь. Потом они вдвоём с Олежеком завязали самыми, какими только смогли, нераспускаемыми морскими узлами конец с освобождённого дяди Вани. Так вот. Намертво.

— Давайте на воду, она теперь наша.

— На воду! — И братья с той же страстью стали дёргать пучки травы в обратном направлении. По уже проделанной дорожке лодка из зарослей выходила гораздо легче. Даже когда натянулся шнур. Не разворачиваясь, кормой вперёд, они стоя выгребали к пристани, а за ними лёгкими бурунами отмечалась буксируемая добыча.
— Постойте! — Дядя Ваня вывалился вслед за ребятами за борт.— Осторожно. Тяните осторожно.

Олег и Лёша вдвоём, перекинув тетиву через плечо, как бурлаки на знаменитой картине, натужно тянули щуку на берег, беспрестанно оглядываясь. Хотя разве что высмотришь? Фонарик, упавший на днище, отмок, костёр давно погас, а луна сегодня так и не появилась,— влажная темнота испариной облепляла всё и вся. Несколько звёзд, висевших в раз­рывах чёрно-синих, с серыми оплавами по краям, облаков, только подчёркивали непроглядность ночной утробы. Их мигающий свет, долетавший к озеру за тысячи лет, тонкими иголками колол мутную сонную влагу, морщившуюся в ответ блестящими радужными разводами. Но Олег и Лёша ждали, ждали. И вот в черноте, в масляно отблёскивающей далёким солнцам и галактикам воде как бы обрисовалось чёрное же сигарообразное тело. Дядя Ваня шумно шагнул навстречу, занося над головой топор. Коснувшись брюхом дна, рыбина завалилась на бок и в последний раз судорожно забилась, отползая назад, в глубину. Дядя Ваня левой рукой с широкого взмаха ударил её по затылку обухом, потом ещё и ещё. Щука обмякла, широко зевнула и замерла.

— Всё. Она теперь наша.— Он сидел прямо в воде, а Олежек и Лёшка с воплями и брызгами плясали вокруг так и не вытащенной на берег добычи: «Наша! Наша! Наша!» Два, то ли индейца, то ли негра, вскинув руки, прыгали бочком, хлопали по себе ладонями и вопили: «На-ша! На-ша!» И откуда взялись силы?
Смотреть сбежались со всей пристани. Рыбина от кончика носа до хвостового плавника оказалась два метра два сантиметра и весила сорок шесть килограмм. Толстую, резиново-черную, в редких пятнах шкуру по спине и бокам мохнато покрывала тина и множество растревоженно шевелившихся пиявок. Посеревшее на воздухе рыло вызывало особый восторг: даже самые маленькие зубы были гораздо больше, чем у овчарки. Когда добровольные помощники перевалили щуку в кузов батиного «газона», туда напрыгало человек с пятнадцать Олеговых и Лёхиных одноклассников. Не впущенные мальки только завистливо подтягивались и заглядывали в щели бортов, где белобрысо-обросшие и загорелые за лето взрослые пацаны, забыв про территориальные и воз­раст­ные барьеры, склонились над щукой и наперебой кричали, как весенние воробьи. Впрочем, возле кабины даже женатые мужики возбуждённо суетились, словно в очереди за зарплатой. С Селивандера и бати хором требовался немедленный «магарыч». Кто-то занудно напоминал, что нужно бы обязательно сфотографироваться и послать снимок в районную, а может, и областную газету.

К гордо стоявшему, с подвязанной к груди рукой, дяде Ване вплотную подошёл Кокоша — это в его ближней береговой хатке Селивандер хранил свои вёсла, бензин и кое-что из снастей. Худющий, прокопченный солнцем и ветром не хуже головёшки, отродясь не мывшийся в бане бобыль Кокоша дотянул прослюнявленную самокрутку до самых своих жёлтых ногтей, уронил и тщательно растоптал:

— Ты почему не обрезал?

— Так топор в моторке остался. А нож я с первого рывка утопил.

— Дурак. Детей подставлял.

Кокоша неспешно повернулся и, высоко откинув голову, пошагал вдоль берега. Мужики смущённо примолкли: у Кокоши три года назад вот так же погиб младший брат, утянутый в яму матёрым осетром.


Слюноточивый дух не отпускал далеко от кухни, где мама слепляпа и пекла на противнях пирожки. В два тазика: сладкие — с ревенем, с черёмухой и мясные — с курятиной и яйцами с зелёным луком. Надоела рыба? Нет, конечно же, не щука! Щук вообще, когда они больше пяти килограмм, невозможно есть — жёсткие, как мочалка. Только и годятся на варку свиньям. Хрюшки-то с комбикормом всё что угодно слопают. Просто послезавтра в школу, вот мама и решила детей побаловать.

А вчера из города приезжала целая бригада корреспондентов: фотографировали, расспрашивали. Отобедали у Селивандеров и забрали голову и скелет «реликтового экземпляра» в университетский музей. «Изучать феномен». Правда, они до обидного не хотели соглашаться, что щуке больше пятидесяти лет. Дядя Ваня тоже поехал с ними, чтобы пройти какое-то особое лечение растянутых и надорванных сухожилий какими-то необыкновенными лучами. Наверное, он впервые в жизни пропускал утиное «открытие». Вот так вот! Теперь Лёшка и Олежек стали в райцентре самыми знаменитыми. С ними чуть ли не все здоровались за руку, даже старики. В футбол на поляне Олежек последние два раза играл в нападении с девятиклассниками, а Лёшку из запаса поставили в ворота. И прощали, когда он пропускал.

Надо же, вот уже и в школу пора. В шкафу на плечиках ново синеют одинаковые костюмы, на полке рядом ненадёванные белые рубашки, внизу в коробках — резко пахнут кожей полуботинки. Всё немного на вырост. После утренней парикмахерской шею и уши непривычно холодит. А ещё с этой осени он вместе с братом будет ходить в дальнюю десятилетку. Пятый класс — это всё теперь не так, теперь их учить будет не одна только Ирина Григорьевна, а по каждому предмету свой учитель. Конечно, немного страшновато, но ему-то с братом куда как легче, чем многим другим. Мама всё время твердит, что бы он, чуть что, к Олегу обращался. Да что лишнего-то говорить, и так понятно, что брат всегда отмажет. Ну, от шестиклассников и семиклассников,точно.

Батя с Олегом с обеда уехали к дедам, а ему мама после удара молнией велела просто забыть про Черемшанку. Ха-ха, а если бы они ей рассказали все подробности «экспедиции», то она, наверное, Лёшку за ногу к кровати привязала. Больше всего жаль деда, который вообще ни в чём не виноват, ведь они его даже немножечко надули, ну, про рыбалку-то, а досталось ему от бабки и матери по полной. Присутствовавший Олег потом в лицах рассказывал и показывал, как деда прорабатывали: «пень трухлявый, хохол дрипанный, пим солёный, петух лысый, алкаш безмозглый, клизма лысая, муха срамная» — и ещё много чего подобного. А тот терпел, терпел, да и свистнул в ответ:

Не ругайся, старушонка,

Не суропься грозно –

Молода сама, бывало,

Приходила поздно.

Дед, конечно, не мог о чём-то не догадываться. Ведь не зря же столько про остяцкий заговор предупреждал. Однако и сам же их всегда учил, что мужицкие секреты в юбки не заворачивают. Поэтому, видя запиравшегося от лишних подробностей Олежека, дед, от греха подальше, надел шляпу и враскачку пошествовал до соседей:

На меня наговорили,

Пусть ещё поговорят.

Мои глазки поморгают,

Мои щёчки погорят.

И там здорово напился. После чего «женсовет» порешил безответственного деда от «ребятишек» изолировать. По крайней мере, от Алёшеньки.

В больницу его не взяли. Навтыкали каких-то уколов и оставили лечиться амбулаторно, то есть дома. Он честно отлежал две недели, слушая «Радионяню» и «Клуб знаменитых капитанов», вставая только когда припрёт — на ведро, умыться — или когда медсестра заходила мерить давление. Потом начал втихаря выбираться посидеть на крылечко или поискать свежий огурчик в теплице. Голова побаливала, и тело было совсем без веса, как пустая одежда, ничего не чувствовало, поэтому первое время для сохранения вертикального положения приходилось придерживаться за стены. Но с каждым днём здоровье входило в норму, и ещё через неделю он даже по двадцать раз каждой рукой выжимал утюг и тридцать раз приседал. Теперь нутряная, выжинающая льдом спину пустота накатывала только по ночам: он куда-то возносился, мимо лун, звёзд и облаков, высоко и стремительно. А по­том падал. Так вот он летал и падал, когда был совсем маленьким. Но сейчас ужас от тёмной высоты усиливался знанием, несомненным знанием неминуемой беды, которая снизу зло караулила его приземление. Полупроснувшись, сидя на поскрипывающей кровати и зажимая руками грудь, из которой вырывалось сердце, Лёша продолжал держать, отчаянно держать состояние полёта. Полёта — куда? Ну? Куда-то… Ведь даже о том, как они дошли до Большого Карасьево — Олег рассказывал, а он только верил, представлял, но не помнил.… Ни самого озера, ни грозы… Вот как цаплю вспугнули — и всё. Очнулся, когда дед на телегу укладывал.
Мама пекла профессионально — она же технолог на хлебокомбинате, но и Лёшка не менее профессионально пробовал. Вся хитрость в том, чтобы пирожок был не горячим и не холодным. Надкусываешь уголок и продуваешь начинку. Горячий пар ответно ударяет в нос, вызывая слюнотечение. Но не надо спешить. Теперь откусываешь побольше сверху, опять дуешь. И только потом, не обжигаясь, наслаждаешься внутренней вкуснятиной, запивая жирным холодным молоком. Тесто для стряпни заводилось всегда с вечера, в десятилитровой кастрюле. Поставленное в тепло, разрастаясь, оно время от времени выглядывало из-под покрывающего его полотенца в робкой попытке выбраться на пол, за что и получало ласковую взбучку.

Этой зимой приключилась забавная история. Их достаточно повидавший на белом свете, старый и драный, рыже-полосатый котяра Шерхан, заявившись утром с морозных февральских гулеваний, долго слонялся по дому в поисках тепла и покоя. Наконец улёгся на нечто мягкое, стоявшее на табурете около приоткрытой духовки, сунул нос себе в живот и устало заснул. Как на облаке. Полотенце под ним опускалось, но так нежно и незаметно, что когда через пару часов, он, великолепно отдохнув, попытался потянуться, то вместо сладкого зевания из его глотки прорвался отчаянный вопль: если бы Шерхан знал про существование осьминогов, то, наверное, так бы и подумал, что попал в липкие щупальца головоногого. Кот орал и вырывался, однако даже после того, как ему удалось выскочить из опрокинутой кастрюли, мягко, но намертво вцепившееся в него это самое «нечто» выбралось вместе с ним и преследовало до самой дыры в подпол. Когда мама пришла с работы, она первая всё поняла и организовала поиск. Олег и Лёша с фонариком излазили все щели, пока не обнаружили затаившееся за балкой некое чудовище, ко­торое, даже страшно сверкая зелёными глазами и знакомо шипя, больше походило на некрупного, но решительно настроенного никому не сдаваться бегемота. И как они потом вчетвером отмывали Шерхана в ванне, рассказ особый. Стоит лишь упомянуть, что на последствия ушло полфлакона ­зелёнки.

Вообще мама у них рукодельная. Соседки всегда удивлялись — когда же успевает? С тремя-то мужиками? И покормить, и обстирать. И с хозяйством управиться. Да ещё, вон, напечь, наварить. Батя в ответ довольно хмыкал и деланно хорохорился: мол, на то ж она и хохлуша, что лучше жинки нигде не найти. Не зря ж он старался, столько за ней ухлёстывал: «Хохлушка — вечная вертушка». Только иногда, сев расчёсывать на ночь свои длинные густо-чёрные волосы, мама не похоже на себя раскисала, жалобно перечисляя свои болячки перед трюмо. Больше всего её умучивал хондроз, и на перемену погоды она просила Олежека или Лёшеньку помять правое плечо — у бати-то пальцы грубые, бесчувственные. Сыновья по очереди щипали кожу и остро давили на сустав, под её постанывания. А больше она никогда ничем не лечилась. Даже грипп на ногах терпела.

И почему же она тогда так любила лечить других? Вот Лёшку и сейчас во всём ограничивает — «ведро не поднимай», «на сеновал не лазь», даже в магазин «пусть Олежек сгоняет». А чем летом дома-то заняться? Пощипать ягод, собрать яйца, покормить цыплят. Гусениц с капусты повыбирать. Всё это девчачьи радости. Пацаны из его класса первое время забегали, выспрашивали на десятый раз о молнии, пересказывали кино про Зорро и Гойко Митича. Но потом им надоело, они только отзванивались, пролетая мимо на великах. Особенная тоска началась с покосом: родичи с братом то у дедов, то на лугах, в плохую погоду за малиной на гарях или с утра по рёлкам за маслятами, а он вечно «на хозяйстве». Лёшка с горя прочитал «Тома Сойера», «Тимура и его команду», «Дело было под Ровно» и ещё больше засмурел. Отдушина была в том, что с ним, тоже на карантине, сидел бычок Миш­ка, который где-то сильно ободрал ноги о колючую про­волоку и теперь, обмазанный жёлтой вонючей мазью, к ко­торой отовсюду слетались мухи, без аппетита питался кошениной в затоптанном навозном загоне. Лешка любил, навалившись грудью на изгородь, гладить ему обалденно пахнущую парным молоком морду, чесать рыжий вихор на лбу, царапать за ушами и под горлом. От последнего Мишка млел, вы­соко задирая скользкий пупырчатый нос и томно приспуская длиннющие ресницы. И они оба тяжко вздыхали о ­свободе.


В дверь с натугой втолкнулся дядя Коля:

— Привет честной компании! Ух, какой дух. А где хозяин?

— У дедов. В Черемшанке. Тебе пирог с чем?

— А мужицкий, с яйцами,— дядя Коля выбрал из указанного тазика похолоднее, надкусил. Жуя, грустно осмотрел кухню, причмокнул:

— Хорошо ты, Любка, печёшь, вкусно, право дело, как в столовой. И чего твой не толстеет? А когда он вернётся?

— Не загадывай, поздно будут. Ищи сегодня другого собутыльника,— мама нарочито громко вдвинула в духовку противень и хлопнула дверкой.

— Ладно-ладно, уймись. И почему у баб всегда одно на уме. Нет, чтобы там за жизнь, за погоду поговорить. Так оне только об выпивке и думают. Лёха, ну, пошли, что ли, щенка смотреть?

— Уже?!


— Эй, Николай, погоди, ты же говорил, что в конце сентября? Какие сейчас собаки, парни же учиться не смогут. Нет, никуда он не пойдёт!

— Мам! Ты же обещала!

— Что «мам»? Я на начало школы не согласна. И так хлопот будет, без этого вашего щенка. Кормить, подтирать. Мало ли? А запустишь уроки сразу, так потом весь год из троек не выкарабкаешься.

— Да уймись ты, право дело. Смотреть — не брать. Мы только так, прикинем. Лайку-то глядят, пока кутёнок слепой. Пока характер в чистом виде светится. Не торопись, Лёха, шнуруйся, я ещё успею один пирог смякать.


Дядя Коля покороче закрутил цепь лизавшей ему руки Лизки и, чему-то хмурясь, одного за другим вытащил из будки четыре тёпло-вонючих катушка. Рыже-бурые, с чёрными мордашками и белыми лапками, они казались неразличимо хороши, и Лёшка, слишком резко придвинувшись, чуть не получил несколько дырок от метнувшейся наперерез собаки. Прищуря лисьи глаза, Лизка с рывка цакнула зубами около самой руки. Цепь отдёрнула её, чуть не перевернув, но Лёшка понял и потом держался от щенят в стороне, любуясь ими издали, точно так же, как и их мать — нервно подрагивая от возбуждения.

Дядя Коля брал чуть попискивающие комочки, внимательно рассматривал каждого от шипа до голого пуза и по очереди ставил на низкую широкую чурку. Первые два, до­бравшись до края, кубарем скатились на землю и завопили. Третий и четвёртый, потычась тупыми носами в пустоту, завертелись на месте, ища, где безопасно. Этих сообразительных дядя Коля поднял за шкурку, но не у холки, а ближе к хвосту, и слегка потряс. Один щенок молча терпел, второй стал вырываться. «Хороша девка!» — Раздвинув грубым мозолистым пальцем беззубые челюстёнки, он заглянул в пасть: чёрная полоса по всему нёбу, все пять рубцов разрезаны крестом. «Значит, по перу: на утку пойдёт, на тетёрку. И, смотри-ка, право дело, к тому и когти разноцветные». Ещё на раз переворошив помёт, запихнул остальных назад в гнездо, а выбранного щенка подал Лёшке: «Это — лучшая, совсем как мать будет». Лёшка с трудом оторвал глаза от такого вдруг родного, вдруг уже любимого комочка, который сослепу попытался присосаться к его мизинцу. А рыжая, раскосоглазая Лизка только просительно приседала на привязи, мелко виляя двойным свитком пушистого хвоста и перебирая тонкими, в белых чулках, передними лапами. Да, если вырастет такая же красавица… Но, неужели придётся ждать целый месяц?! А можно же будет приходить и просто смотреть?

И кличка очень хорошая есть: Тайга.

11

Великая Река течёт сверху, от южных сакральных стран — через мир живых — в устье, холодную страну мёртвых. Где-то там, на севере, вечный кругооборот, и она уходит вниз, чтобы подземной темнотой протечь в обратном направлении и, раздав по пути воду притокам, как старый человек силу своим детям, вновь появиться на свет маленьким ручейком. Великая Река и есть сама Жизнь, ибо она владычествует над Срединным миром, во времени и в пространстве связуя всё и всех. Мальчику, впервые севшему в долбленую лодку, мать смачивает ладонью макушку, веря, что он, умерев через много-много лет, как река в обратном направлении, проживёт под землёй от достойной старости до чистоты младенчества и вновь родится, как крохотный родничок.

Посредине Оби, у впадения в неё Иртыша, сотни лет стоял Обской старик, «Ягун-ике» — высеченный из дерева болван с золотой грудью, у которого нос был «аки труба жестяны, очеса стекляны…», и он притягивал рыбу носом, как хоботом. Ягун-ике приносились обильные жертвы, так как из стружек строгаемых им деревьев рождалась все рыбы, и только он решал — кому и сколько их попадёт в ловушки. Когда в 1715 году русские подпалили идола речного бога, то, рассказывают, из пламени его костра вылетела и устремилась в небо душа, принявшая облик белого лебедя.
Впервые Западная Сибирь упоминается в русской летописи в XI веке под именем «Обдория». С 1187 года нижняя Обь вошла в «волости подданные» Великого Новгорода, а с 1502 года Великие князья Московские стали добавлять к своим титулам «Обдорские и Югорские». Не со времён ли новгородских экспедиций остались загадки параллельных названий рек Сибири и европейского Севера: Сума — приток Чулыма и река в Ленинградской области, Уса — приток Томи и приток Печоры, Кожа — приток Бии и Онеги, Юра — приток Серты (приток Оби) и река Юра, впадающая в Неман (Литва)? Новгородцы, ходящие в Югру, познавали Обь с нижнего течения, ермаковские казаки впервые зашли выше впадения Иртыша, то есть ни о каком славянском первоназвании (мол, «Обь» — это «обе» — от слияния Бии и Катуни) не могло быть и речи. Но, главное, по всей реке наименование Обь употреблялось только прибылыми русскими, а для хантов она была Ас, для тюрок Умар, на кетском Обь звучала как Ю или Чу. Как называли её старообрядцы, селившиеся здесь лет сто до «покорения», никто не знает. Можно предположить, что название главной реки закаменной страны Обдории новгородцы услышали от своих проводников-зырян (коми): «Обдория» — «Об» и «дор», где слово «дор» по-зырянски «местность». А что означало «об»? Обва на языке коми — это «снежная вода», но гораздо употребительней — «тётушка, бабушка». Вообще-то, в топонимии Сибири самым причудливым образом смешаны и соединены финно-угорские, самодийские, монгольские, тюркские, иранские, славянские и другие языки. И среди рассыпанного разнообразия наиболее достоверной на сегодня представляется гипотеза о происхождении названия реки Оби от иранского аб — «во­да», «большая вода».

Происхождение топонима «Обь» из языкового «далёка», прежде всего, подтверждается тем, что близкого по звучанию слова просто нет ни у одного из ныне существующих народов-аборигенов. Как в большинстве языков, сибирские топонимы часто состоят из двух слов, причём главное значение имеет последнее — «река», «вода», по которому опознаются их хантыйское, селькупское или тюркское происхождение. Так вот, у ненцев «река» — яха: Табьяха, Мудуйяха, Мярояха; ненецкое «яха» ханты передают как яг, поэтому в местах их совместного проживания встречаются: Ягыляг, Кругяк, Еголяк. В прямом xaнтыйском звучании река — иган, еган, юган: Ларьеган, Ватъеган, Васюган. У манси река — я: Атымья, Пелья, Калья; у селькупов — кы, гы, превратившимися у русских в «ка», «га»: Корлига, Чурулька, Лозунга, Суйга; у южных самодийцев — бу, чу, бы, что, опять же, на русский манер — «ба», «ма», «ва», «ча»: Амба, Касьма, Дача. Тюрк­ская река — илга, юл, су: Илгай, Мрассу, Чичкаюл.


Есиповская летопись «О Сибири и о сибирском взятии»:

«Сия убо Сибирьская страна полунощ(ная), отстоит же от Росии царствующаго града Москвы многое разстояние, яко до двою тысяч поприщ суть. Сих же царств, Росийскаго и Сибирьские земли, облежит Камень превысочайш(ий) зело, яко дося(за)ти инем холмом до облак небесных, тако бо Божиими судьбами устроись, яко стена граду утвержена. <…> Первая река в Сибирскую землю изыде, глаголемая Тура. <…> Река же Тура вниде в реку, глаголемую Тобол; Тобол же река вниде в реку, глаголемую Иртиш. Сия же река Иртиш вниде своим устием в великую реку, глаголемую Обь. <…> Сия же великая река Обь вниде своим устием в губу Ман­газейскую. Сия же губа двема устьи вниде во акиян море ­прямо к северу. В сих же устьях леди искони состарешася и николи же таяще от солнца, и непроходимо место, и не знаемо чадию.»


«Тура», «Тобол», «Иртиш»… «губа Мангазейская»… Входящий в топонимические системы древний иноязычный слой принято называть «топонимическим субстратом». Так как же иранская вода протекла от Алтая до Ямала? Возможна ли такая долгая жизнь топонима? Археологические данные свидетельствуют о наличии в протохантыйских культурах иноэтических компонентов. Так, относительно потчевашской культуры, академик В. Молодин отмечает тесные взаимодействия её носителей с соседними саргатцами. Элементы прибылой культуры, такие как геометрический орнамент, до сих пор присутствуют в декоративном искусстве ханты и манси. В свою очередь древние угры, контактировали с еще более южными, ираноязычными, культурами, заимствуя у них мифологические сюжеты и термины. Установлено, что названия крупных рек правобережья Оби, такие как Пим, Казым, Надым, объясняются древнесамодийским наречием, на котором окончания этих названий переводятся как «большая река».

Ну, а если вспомнить могилу вернувшегося «домой» под Аркаим, «просветителя персов» Заратустры, и таёжные клады сасанидского серебра, то зыряне вполне могли узнать слово аб от родственных им южноуральских угров, веками продолжавших прямую торговую связь с иранцами.

Как пример передачи топонимической эстафеты — наш Томск: острог — городок — губернский и областной центр на берегу реки Томь. В самом начале XVIII века русские в междуречье Оби и Енисея застали вымирающее племя, названное ими пумпоколами. Малочисленный народ вскоре окончательно исчез, не успев оставить даже самоназвания. Но около сотни слов их языка оказались записаны, среди которых было том (тоом), означавшее «река», «тёмная река». Общий термин том стал названием конкретной реки и впоследствии, в соответствии с русской грамматикой, приобрёл женский род — «Томь». И никакая красавица Томь, полюбившая князя Ушая и наплакавшая реку от разлуки с милым, здесь ни при чём.

Есть предположение, что пумпоколы относились к очень древнему народу, пришедшему в Западно-Сибирское междуречье за полторы тысячи лет до нашей эры. Ближайшими родственниками исчезнувших пумпоколов являются нынешние кеты, давшие много топонимов, в том числе название реки Кеть. Эти скотоводческие народы осели на территории нынешних васюганских болот три с лишним тысячи лет назад, когда здесь были сухие выпасные луга. С климатическими изменениями, когда пастбища начали заболачиваться и зарастать лесом, часть племён отошла, а часть ассимилировалась с местным финно-угорским населением. Археологические остатки материальной культуры кетов дают право считать, что они пришли с запада. В первой половине II ты­ся­челетия до нашей эры по каким-то причинам они массово двинулись из Малой Азии на северо-восток, частично осев на Северном Кавказе и Южном Урале, большей же частью расселившись в южных степях Западной Сибири и Минусы. Ещё первые русские, кроме пумпоколов, застали в Сибири вымирающие племена асанов, котов и аринов. Сейчас на Чулыме и в нижнем течении Енисея осталось около восьмисот кетов, последних представителей загадочного народа, это живой остаток аларадийской группы — самой древней ветви населения Евразии, не относящейся ни к индоевропейской, ни к семито-хамитской, ни к алтайской языковым семьям.


«А верхь по Обе город Сургут на левой стороне, хлеб не родитца, места такие жь, что и на Березове. А рыбы, и птицы, и зверя, лося и оленя много. А ясачные люди остяки. А в Оби реки рыба осетр, стерлядь, белая рыба, нельма, тоймень, шокур, пелеть, сиг и всякая белая рыба, опричь леща, головля, судока». Из дописей к летописи «О Сибири и о сибирском взятии».

Из всех северных рек России Обь — самая рыбная. В ней описано около полусотни видов и подвидов рыб, половина из которых промысловые. В нижней Оби, Тазе и их притоках добывают ежегодно более десяти тысяч тонн ряпушки, пеляди, муксуна, чира, сига-пыжьяна, тугуна, омуля и нельмы, что составляет почти половину улова сиговых России и треть мирового. За осетровыми и сиговыми идут частиковые — щука, язь, налим, елец, плотва, караси, окунь. Но разве возможен сухой перечень названий, если через память детства смуглыми тенями выплывают виденные и ловленные, оглаженные собственными руками, эти самые двухпудовые осетры и пудовые нельмы, полуметровые язи, нежно скользящие сырки, мя­систые муксуны и быкоголовые налимы. А щучки-травянки, плисточками выпрыгивавшие из стеклянной полуденной ­глади за истекающими «салом» полупрозрачными ельцами? Эх…

Именно мутная, как буро-зелёный бульон, непрозрачная обская вода, в которой минеральные растворы и взвеси горных истоков соединяются с биосубстратом торфяных размывов, даёт основу этой пищевой пирамиды. В её медлительных стоках вызревают неисчислимые личинки насекомых, вскарм­ливающие мириады мальков, а соединение ледниковых глубин и мелких плёсов, вымерзающих притоков и разливных просторов дают жизненные ниши хордовым и зеркальным, хищным и фильтраторным подданным Ягун-ике.
Из дописей к летописи: «По сих же реках жителства имеют мнози языцы: тотаровя, колмыки, му(г)алы, Пегая орда и остяки, самоядь и прочая языцы. Тотар(ов)я закон Моаметов держат; колмыки же которой закон или отец своих предан(и)е (держат), не вем, понеже бо писмени о сем не обретох и ни испытати возмогох. Пегая ж орда и остяки, и самояды закона не имеют, но идолом покланяются и жертвы приносят, яко богу, волшебною же хитростию правяше домы своя всуе, понеже егда приносят дары кумиром своим, тогда же молят, яко сего ради приносит, яко подаст ему кумир он (вся многая в дому) его».

Включение Югры и Обдории в состав Русского государства и установление прочных экономических связей с местными народностями содействовало росту могущества России. В 1660 году сибирская казна давала свыше 600 тысяч рублей или около одной трети доходной части бюджета государства. В крае была развернута широкая торговля пушниной, мамонтовой костью, олениной, рыбьим клеем, птичьим пером, березовой чагой, лодками, меховой одеждой и другими товарами. Этому способствовала знаменитая Обдорская ярмарка, на которую в январе-феврале торговать с обскими и иртыш­скими вогулами, остяками, ямальскими самоедами, чулым­скими селькупами и томскими татарами, съезжались купцы с Архангельской, Тобольской и Енисейской губерний. Главной денежной единицей служил белый песец, ценой более десяти рублей. Позднее ярмарка переключилась на торговлю рыбой, и к началу двадцатого века из Обдорска вывозилось на рынки Перми, Тобольска, Томска и Красноярска до 200 тысяч пудов рыбы в год.


Из дописей к летописи: «А вершина реки Оби из озера Телеского с степи вышла. А вышла река Катуня, а з другую сторону вышла река Бия, и сошлася вместе, и то стало Обь река великая. А в Обь реку великую впали реки большие, ходовые, пловучи на низ, с правую сторону река Томь вышла из Камени, река Чюлым, сошлися в вершине два Июса, Черной да Белой, и стала река Чюлым; река Кеть, река Тым, река Вах вышли из болот. А с левую сторону река Иртиш, вышла из (с)тепи, река Тым, река Сосва вышли из лесов».

Разнообразие жизни в глубинах и по берегам Оби определяется её прохождением через пять природных зон: тундру, лесотундру, тайгу, лесостепь и степь. Сложнейшая сосудисто-капиллярная система Великой реки связует эти зоны в единую, пульсирующую жарой и метелью, дышащую туманами и полярными сияниями, рефлексирующую на добро и зло, живую и мудрую плоть. Неисчислимые ручьи, старицы, заливные озёра, речушки, речки и реки, проводя и сбивая с пути, перенося семена и семьи на тысячи переходов, смешивая и рассыпая чаянья, стремления и судьбы героев великих этносов и старейшин малых племён,— они пятнадцать тысячелетий вбирают, смиряют и покоят всех, кто уже набродился по свету, навоевался сам и настрадался от других покорителей вселенной. Западная Сибирь, Обдория — гигантская чаша тер­пения, которая никогда не переполняется.

В основании Западно-Сибирской равнины лежит Западносибирская плита — молодая погружающаяся платформа, в ходе своего развития не раз захватываемая морскими трансгрессиями. На востоке она граничит с Сибирской платформой, на юге — с палеозойскими сооружениями Центрального Казахстана, Алтая и Салаирско-Саянской области, на западе — со складчатой системой Урала. Северная граница плиты неясна, она покрыта водами Карского моря. В основании Западносибирской плиты находится скрытый под мощным чехлом осадочных пород палеозойский фундамент, глубина залегания которого составляет около семи километров.

Великий Ледник естественной плотиной закрывал стоки в Северные моря. Вследствие чего тут образовалось крупнейшее из озёр Евразии — Мансийское или Западно-Сибирское, которое покрывало практически всю территорию равнины, где сейчас расположены города Тюмень, Томск и Новосибирск. Часть этой воды нашла выход на юго-запад через систему Новоэвксинского бассейна, бывшего некогда на месте Черного моря. Далее через Босфор и Дарданеллы сибирская вода попадала в Средиземное море. Шестнадцать тысяч лет назад, вслед отступающим льдам, воды Мансийского озера, на­конец, смогли стекать в Северный Ледовитый океан, образо­вав современные речные системы Обь-Иртышского бассейна.

Любая река характеризуется длиной, площадью водосборного бассейна, годовым стоком, максимальным расходом воды и еще целым рядом показателей. Обь — одна из крупнейших рек Земного шара, третья, после Енисея и Лены, по водоносности в России, сливающая в Карское море около четырёхсот кубических километров воды. Её длина 3650 километров, при площади бассейна почти 3 миллиона квадратных километров. При том, что Западно-Сибирская равнина состоит из двух, слабо разделённых Сибирскими увалами, очень плоских чаш, течение по которым чрезвычайно замедленно, и что сковывающий водную жизнь ледостав продолжается от 150 суток в верхнем течении до 220 в нижнем, в Приполярной Оби в продолжении всего лета глубина на плёсах достигает 30 метров.

Слабо выраженный водораздел с Енисеем наталкивал на идею возможности его преодоления. Первый проект о сооружении перешейка между двумя величайшими водными бассейнами Сибири в 1797 году предоставил на высочайшее ­утверждение генерал-майор Новицкий. План был благосклонно принят, директории водных коммуникаций департамента путей сообщения поручено было «привести его в исполнение». Однако средств на производство работ тогда не нашлось. Вернулись к грандиозной затее лишь в 1881 году, наметив от Екатеринбурга до Тюмени постройку железной дороги, дабы дальше грузы везти по воде — через Иртыш, Обь и Енисей, Ангару, Байкал и Селенгу, до самой границы с Китаем. К той поре вся подготовительная работа, включая экспедиционные изыскания о создании непрерывного водного пути в пять тысяч верст, от Уральского хребта до Забайкалья, была закончена. Удалось найти и кратчайший путь для сооружения Обь-Енисейского канала, соединившего бы приток Оби Кеть и приток Енисея Кас. Проложенный здесь за тридцать лет, вручную, с огромным противлением болот и глухой тайги, канал имел длину семь с половиной верст и ширину по дну шесть саженей. По тем временам это было технически сложное сооружение с каскадом шлюзов, вполне соперничавшее с Панамским каналом, с которым и строилось параллельно, с разницей в пятнадцать лет. Открытый в роковом 1914 году, с Гражданской войны канал технически не ­обслуживался, и поэтому, когда во время Великой Отечественной войны по нему попробовали перебросить нескольких судов из Енисея в Обь, задача, к сожалению, оказалась уже невыполнимой. Транссиб и Северный морской путь за­крыли тему.


Лишайниковые и моховые, птичьи, оленьи и песцовые тундры, перемежающиеся крупнобугристыми болотными массивами, занимающие полуострова Ямал и Гыданский, на всех своих полутора тысячах квадратных километров практически не знают деревьев, кроме редкостойных криволесий лиственницы в долинах речек.

Тайга сопровождает Обь почти две тысячи километров. В эту лесную и лесо-болотную зону входят северная и средняя части Тюменской области, Томская область, северная часть Омской и Новосибирской областей. Основу составляют темнохвойные леса с преобладанием сибирских елей, пихты и кедра. Необходимо вспомнить, что Западно-Сибирская равнина характеризуется исключительной обводненностью, так что её средняя и северная части относятся к одним из самых переувлажненных пространств земной поверхности. Здесь рас­положен крупнейший в мире Васюганский болотный массив.

Сложнейшая пищевая пирамида лесов венчается крупными хищниками. Только крупный зверь способен знать и соблюдать бесстрастную меру собирания дани со своего ареала, не опьяняясь безнаказанностью убийств. Медведя величают «хозяином тайги» не только за триста килограмм мощи, но и за незаурядный ум. Именно умом он отличается от следующего за ним по опасной силе хищника Сибири — росомахи. Если росомаха, в основном, берёт от жизни своё дерзостью и навалом, то о «человеческих» качествах любопытного и музыкального, упорного и азартного, аккуратиста и сладкоежку «босого мужика» охотники рассказывают правдоподобные легенды. Рысь, молчаливая ровесница саблезубого тигра и пещерного медведя, в царстве косолапого ведёт вольную жизнь только в период его спячки, а волки и вовсе, подрастив щенков, набегают в тайгу погонять лося или косулю лишь поздней осенью и по весеннему насту — в глубоком рыхлом снегу они беспомощны.

Вообще-то, согласно общему мифу обских угров, медведь когда-то счастливо жил на небе во дворце Нум-Торума. Творец мира и сам на праздниках богов мог воплощаться в своего любимца. Но однажды медведь отпросился на землю. Здесь, пользуясь покровительством Творца, он стал творить бесчинства и обиды людям. Нум-Торум в наказание оставил его на земле и признал за людьми право на самозащиту. С тех пор убийство медведя, хоть и огорчает бога, но не считается смертным грехом. Каждый раз, как только кому-то случается добыть зверя, его родственники устраивают медвежий праздник, с целью примирения убитого и охотника. На священное место мули-пал укладывается медвежья шкура с головой и лапами, перед которой, в зависимости от пола и возраста медведя, от двух до пяти дней звучат мифы-песни йис-потар, под струны панан-юх происходят театрализованные представления катра-ёх-потар, в которых мужчины изображают вооруженных саблями и копьями богатырей-предков, идёт лепка из теста фигурок диких и домашних животных и, конечно, обширное семейное пиршество.

Южнее тайги, в Притоболье и Приобье распространены естественные островные сосновые боры, лиственная растительность лесостепи представлена берёзовыми и осиново-берёзовыми лесами, которые к югу Новосибирской области встречаются в виде всё более редких колков вокруг блюдцеобразных понижений. И всё шире цветут разнотравные Кулундинская, Алейская и Бийская степи, узко прорезанные ленточными сосновыми борами, отмечающими древние ложбины стока ледниковых вод.
Здесь, у подножий Алтая, Великая Река, теряет, отпускает своё владычество над безмерными складчатыми просторами, и, развилившись, разбегается гибкими коленами и петельными мучинами Бии и Катуни, чтобы далее, наверху у самых ледников, как смешливый ребёнок беззаботно и звонко играть цветными камушками на тайменных перекатах.

12

Вика медленно шла вдоль зелёной больничной ограды и рыдала. Навзрыд, громко, с подвыванием, никого не стесняясь. Всё, всё. Ираида Фёдоровна Коржина. Умерла. Солнце чуть качающимися струями истекало в щели длинноигольчатых крон молодых кедров, ему навстечу из подсохшего у штакетника вязиля наперебой верещали кузнечики, пестрели цветы ромашки и льнянки, в щербины старого деревянного тротуара с любопытством выглядывали розоватые шляпки молоденьких поганок. Всё на своих местах. Всё живо. И только она умерла.



А что Вика знала о смерти? Когда она была совсем маленькой, ну, лет в пять, то она очень боялась засыпать. Ей казалось, что стоит только закрыть глаза, как вслед за теряемым сознанием тело тоже перестанет дышать и тут же остановится сердце. Подчиняясь взрослым, Вика лежала зажмурившись, но, сжав кулачки, изо всех сил следила за своими мыслями. Только бы не уснуть! Только бы думать, не останавливаясь думать, думать. О чём угодно… Просыпаясь, она каждый раз смеялась от счастья того, что и сегодня она снова жива, что впереди предстоит целый день, длинный-длинный день игр со сверстниками, с обедом, прогулкой, переодеванием, папиным уроком и маминой лаской. А вечером пытка возобновлялась. И невозможно было никому рассказать, нечем объяснить, пожаловаться на этот безымянный, неописуемый страх перед обязательным собственным ночным бессмыслием и бесчувствием.

Потом она хоронила голубя. Это уже в школе, после то­го, как сама без чьей-то помощи прочитала «Дюймовочку». Закинувшая головку сизая птица ничего не думала и не чувствовала. Словно действительно спала, прикрыв потускневшие красные глаза полупрозрачными веками. Лучшее место нашлось в овраге. Прихлопав ладошками закапанный слезами песчаный холмик, Вика воткнула в него деревянную палочку от эскимо и вдруг подумала, что давно перестала бояться сна. Ну, засыпания. Наоборот, ей теперь очень даже нравился момент отката дневных забот и событий и прибытия ночной полутьмы, в которой можно самой придумывать разные картинки и необыкновенные разговоры. Как в сказке. Это потому, что она привыкла обязательно просыпаться, и этой привычкой научилась отличать смерть «навсегда» от временного бездумия.


А отношения с математикой у Виктории не складывались с первых классов. Не то, чтобы она чего-то недопонимала, а… а просто, если, вот, за буквами всегда стоят живые звуки, в своём сочетании несущие конкретные предметы и знакомые части окружающего, то, как только за цифрами пропадали «два яблока» или «шесть палочек», рисуемые загогульки и крючочки — просто «два» и просто «шесть» — веяли холодной необязательной пустотой. Она очень даже сочувствовала Буратино, когда тот отказывался отдать «одно яблоко» не­коему «Некто», «хоть он дерись». Вика тупо зубрила правила и таблицы, потом также механически забивала в голову теоремы и формулы, но всегда только как мёртвые, пустые рисунки и чертежи, без всякой надежды вникнуть в смысл их ­жизни.

Так продолжилось и в Лаврово.

Ираида Фёдоровна Коржина была маленькой, сухой горбуньей, в вечном коричневом глухом костюмчике, с несменяемым кружевным стоячим воротничком над чёрной каменной брошью. Тяжёлые роговые очки с круглыми неблестящими стёклами на длинном желтоватом лице, валик редких седых волос. Что ещё? Ногти, всегда аккуратные, ухоженные ногти на морщинисто-прозрачных птичьих пальцах. Вика, как и все, бездыханно замирала, вытянувшись около парты, пока учительница математики семенила к своему столу у окна, за­брасывала на него тяжёлый мужской портфель и, не глядя на класс, буркала:

— Здравствуйте. Садитесь.

Сама же она всегда стояла или прохаживалась между рядами. Ну правильно, сидячую-то её из-за стола не увидишь. По ходу урока, ближе к концу опроса по предыдущей теме, Ираида Фёдоровна понемногу отмякала, лоб её разглаживался, а при переходе к новому материалу сипло придыхающий голос и вовсе обретал некоторую человечность. Объяснять она начинала всегда издалека, подготавливая «ребятишек» занимательными примерами, от этого некоторые теоремы и правила у неё звучали как выдаваемые по дружбе секреты неких магических фокусов, сопровождаемые торжественно-тайным выговариванием имён их первооткрывателей. Вика смотрела на вдохновлённую в эти моменты неведомыми видениями учительницу с некоторым испугом, и ещё больше тупела от стыда: ну почему ей-то в этих «а-квадрат» и «квадрат-гипотенузы» совсем ничего не чувствовалось? Не вызывало не то что восхищения, но даже простого любопытства. Склоняясь на зелёную, исписанную и исцарапанную двустишьями старшеклассников столешницу, Вика под опущенными ресницами старательно прятала накатывающую тоску.

Для черчения на доске Ираиде Фёдоровне всегда требовался помощник, и поэтому самые длинные в классе Коля Паршев и Гена Моисеенко заранее складывали тетради и ручки, ожидая вызова в очередь. Но в тот раз к доске вдруг попросили выйти Лазареву. Все, перегибаясь друг через друга, удивлённо воззрились на медленно выбирающуюся из-за парты новенькую. От буравящих со всех сторон глаз у неё на пол, вслед за карандашом, упал и учебник. А за ними посыпались и тетрадки. Вспыхнувший, было, смешок оборвался от недоброго шипа:

— Лазарева, поскорее. Что ты, как на базаре, товар высыпала? К доске!

— Я не могу. И… не пойду.

— Это как так? — Роговые очки поползли вниз, а взметнувшиеся брови выстроили «домик».— Лазарева, ступай к доске.

— Я не пойду.

— Это как? Это что? Вызов?

Теперь не то чтобы хиханек-хаханек, а ничьего дыхания не было слышно.

— Нет, никакой не вызов. Ираида Фёдоровна, я просто не хочу идти к доске.

Теперь все смотрели на учительницу. Тишина до звона. Наверное, впервые за много лет ей кто-то вот так дерзко перечил. Ну, и что она в ответ сделает? Отправит к директору? Это племянницу-то? Или просто закатит «пару»? Пауза затягивалась.

— Объясни, пожалуйста, какое значение для педагога должно иметь желание или нежелание ученика исполнять его приказ?

— Мне всё равно.

— Лазарева, специально для тебя, новенькой: в нашей школе нет такого ответа — «не хочу». Есть ответ — «отказываюсь».

— Благодарю за разъяснение. Я отказываюсь.

— Как… как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне?!

— В каком?

— В… Не юродствуй! И… не позорь родителей. Я думала, что дочь офицера достаточно воспитана в понимании того, что дисциплина есть основа отношений старших и младших.

— Ираида Фёдоровна, я не желаю ни от кого выслушивать ни про своих родителей, ни про других родственников.

Это было что-то. На задних партах только в ладоши не захлопали. Жёлтое обычно лицо Ираиды Фёдоровны начало быстро багроветь, и она впервые села на свой стул. Крохотное, приплющенное с боков тельце колыхалось от тяжёлого глубокого дыхания, очки уползли на самый кончик длинного носа, а пальцы беспомощно перебирали пуговки вздувшегося на деформированной груди пиджачка.

— В таком случае ты, Лазарева, можешь больше не посещать мои уроки. Поди вон.

— Спасибо.

— Ну, ты, Победа, вощще! — третьегодник Вовчик Сысоев показал большой палец. Но Вика не видела, как и не слышала всеобщего одобрительного шороха, сопровождавшего её уход. Зато запомнила, как испугалась, когда в закрытую за нею дверь изнутри грохнул брошенный учительницей цветочный горшок.

Неделю Ираида Фёдоровна, действительно, как бы не замечала, что Лазарева прогуливает её уроки. Забившись в заугольный конец коридора около кабинета домоводства, Вика читала прихваченную из дома книжку и извиняться не собиралась. Мальчишки её зауважали открыто, а сочувствующие девочки напряжённо ожидали развязки. Естественно, рано или поздно, но в учительскую о конфликте настучали, и в кабинете директора собрались, было, старшие педагоги для поиска деликатного решения. Но тут, как раз перед Первомаем, у Коржиной случился инсульт. И ситуация неприятно зависла.

Вот тогда Мария Петровна проявила над племянницей свою не педагогическую, а родственную власть. Однако Вика не сразу понесла к больной молоко и черноплодное варенье. Прошло второе мая, третье, шестое. Только когда в школе стало известно, что болезнь у Коржиной действительно серьёзна и что Ираида Фёдоровна вряд ли поправится до контрольных и экзаменов, она вместе с неоставлявшей теперь её Олей Демаковой отправилась в воскресенье на самый край улицы Сорок лет Октября. Деревянный тротуар тут заканчивался, и то и дело приходилось перепрыгивать заполненные грязью ямины. Оля всю дорогу рассказывала про якобы влюблённых с марта в Генку Моисеенко Ленку Бек и Наташку Туманову, из-за этого не желавших больше дежурить вместе. Более того, когда позавчера Ленка осталась после уроков помогать Генке выпускать «Пионерский прожектор», то Наташка в ответ соскоблила с обложек все переводки, которые ей Ленка раньше подарила.

— Представляешь, до чего дошли? А дружили же — не разлей вода.— Самая высокая в их классе и всё никак не прекращающая расти, Оля то и дело зашагивала вперёд и, двигаясь спиной, в лицах восторженно показывала Вике глупость девчоночьих расчётов, без стеснения на всю улицу громко тараторя и чуть ли не дёргая за галстук, как будто даже и не вспоминая о цели их прогулки. Или она так прятала любопытство?

— У Наташки же через неделю день рождения. И она уговорила маму разрешить мальчиков пригласить. А сама Генку-то напрямую позвать стесняется. Так придумала: чтобы я к ней со своим братом пришла! Он же у меня с Моисеенко дружит. Сегодня на последней перемене отводит меня в сторону и говорит: «Ты можешь без подарка прийти, только пусть твой Ромка с собой Гену приведёт»! Представляешь? «Ромка — Гену»! Ещё бы «Геночку».

Вот и третий номер. Маленький, обшитый потемневшей вагонкой домик навязчиво сиял из-под разросшейся ряби­ны свежевыкрашенными белыми наличниками. Калитка на ослаб­ленной пружине сама до конца не закрывалась, пришлось вбивать её, чтобы задвинуть защёлку. Чистый дворик, ограниченный крытой поленницей и сараем с большими воротами, узкий проход вдоль голой клумбы, крыльцо с навесом, новая тёмно-коричневая обивка двери. Девочки несколько раз постучали, пока услышали ответное шебуршание. Откинулся крючок, и к ним выглянула очень древняя, как им показалось, до плесени, сморщенная старуха.

— Мы к Ираиде Фёдоровне. Из школы. Попроведать.

Старуха молча повернулась, и они вслед за ней прошли через тёмные пустые сени.

— Ирка, это к тебе! Из школы, попроведники. Ну, чё топчетесь? Скидайте одёжу и проходьте. Там она.

Вика и Оля разулись, подвесили на крючки пальто и, пихая вперёд друг дружку, прошли в дальнюю темноватую комнату. Здесь отвратительно пахло смесью камфары и мази Виш­невского. Разросшийся «венерин волос» — домашний ползучий папоротник — своими дважды-триждыперистыми бледными листьями занимал весь промежуток между высокой самодельной кроватью и таким же самодельным вишнёвым шифоньером. Над кроватью вытканные олениха с оленёнком пили из горной реки, а самец с роскошными ветвистыми рогами гордо смотрел в окно. Ираида Фёдоровна, без пиджака и очков, приваленная пышно-стеганым атласным одеялом, была неузнаваема. Длинное её лицо, казалось, ещё более вытянулось, заплетенные в жидкую косицу седые волосы изгибались дохлым мышиным хвостиком, и только холёные ноготки оставались прежними.

— Вы?.. Я, простите, не ожидала.— Ираида Фёдоровна быстро ощупала голову, спрятав косицу, подтянула подушку на сторону.— Ну, и чего вы там встали? Проходите, берите стулья. И… здравствуйте.

— Здравствуйте. Мы вот — молока принесли. И черноплодку от давления. Мария Петровна передала.

Оля присела на край забросанного неглаженным бельём стула, а Вика только оглядывалась.

— Дарья, подай девочкам табурет! Это моя сестра, она за мной ухаживает, пока я тут вылёживаюсь. Садись, Лазарева. Рассказывайте.

— А чего? — Оля восторженно рассматривала ковёр с оленями.— У нас всё нормально. Математику пока Лидия Яновна ведёт. А ещё «немка» Альбина Артуровна тоже заболела. Почечные колики. В больнице лечат, лечат, только всё равно ей придётся до осени терпеть, пока арбузы не завезут. У моей мамы такое было: поест арбузов, сходит по-маленькому — камни и выскочат.

Вика благодарно кивнула Дарье за принесённый табурет, но не села, а продолжала переминаться, пока вдруг, спрятав руки за спину, срывающимся голосом громко не произнесла:

— Ираида Фёдоровна, я хочу перед вами извиниться. Я ве­ла себя неправильно.

Вот и молодец, Лазарева, вот и верно.— Нащупанные под подушкой очки водрузились на нос, и учительница сразу стала прежней.— Садись, мне неудобно так на тебя смотреть.

Оля от удивления даже рот не закрыла. А Вика продолжила:

— И я ещё прошу, если у вас есть силы, немного подтянуть меня по математике. Ну, пока вы болеете.

У Оли и глаза округлились.

Ираида Фёдоровна ещё на раз пробежала ноготками по краю натянутого одеяла. И по жёлтым щекам одна за другой заблестели две мокрые дорожки:

— Вика, милая, конечно. Конечно, приходи. И ты, Олень­ка,— я вам буду помогать, пока жива. Пока болею. Я вам помогу. Я же очень хочу оставаться полезной.

Вика ходила раза два-три в неделю, иногда с Ольгой или ещё с кем-нибудь из девочек, но чаще одна. Дарья, первое время недовольничавшая, постепенно привыкла, даже стала выдавать мелкие поручения. Ираида Фёдоровна сама вставать и передвигаться на украшенных красной и синей изолентой детских костыликах начала только к концу лета. Но постоянно бодрилась, уверяя всех в скором окончательном вы­здоровлении и обещая к сентябрю обязательно вернуться в учительскую. С Викой математику они заново «пробежали» с третьего класса — военные городки оставили большие бреши, а потом заглянули даже на будущее. Ираида Фёдоровна не могла заниматься ровно, она, в зависимости от сообразительности девочек, собственного самочувствия или погоды за окном, то излишне горячо веселилась, то, презрительно надувая губы, фолила на грани оскорбления. Потом спохватывалась, переводила урок на гостевание, угощая жиденьким чаем с вареньем и неизменными Дарьиными ватрушками. После того как она стала вставать, запах камфары из квартиры постепенно выветривался, да и хозяйка старалась больше времени проводить подальше от постели, принимая на уставленной бегониями и самшитом кухоньке. Здесь, на застеленном клетчатой красно-белой клеёнкой столе, они подолгу рассматривали большие кожаные альбомы со старыми фотографиями: папа, семьи дядей, папа с сослуживцами, с дочерьми. А это соклассники Ираиды Фёдоровны по педкурсам, потом и по институту, её первые ученики, вторые. Военный цех под открытым небом. Подружки-токарихи. Старая деревянная школа в райцентре. Дом отдыха в Ялте. Калинин вручает ей орден в Кремле. Областной слёт педагогов в Томске. Опять ученики. Писатель Никульков с сельскими учителями на пароходе «Патрис Лумумба». За фотографиями шли пачки конвертов с письмами и поздравительными открытками из самых разных точек Советского Союза.

— Мой папа, Фёдор Зиновьевич Коржин, был командиром партизанского отряда, воевал с колчаковцами. Орденоносец. Потом председатель Верх-Таркского сельского совета. Ви­дите, какой герой: усы, револьвер. Умер в сороковом от вдруг открывшихся старых ран. А мама… Маминых фотогра­фий не осталось. Она была удивительно красива. Мне тогда ис­полнилось девять лет, а Дарья, получается, ваша ровесница…


Отвратительно дождливым июньским полднем 1919 го­да, растянувшейся колонной по двое, в Биазу вошли три сотни кавалеристов под командованием поручика Кашина. Волостной центр Васюганья встречал представителей колчаковской военной администрации напряжённо молчаливыми улицами. Высокие плотные заборы с двускатными крышами глухих ворот, непроглядные окна чёрных срубов за лысыми палисадниками. На улице из любопытных — десяток мальцов да две старухи. Даже курицы попрятались на задниках. А чем интересоваться-то? Насмотрелись за этот год досыта. Понять не хитро: всякий вооружённый отряд затребует от местного самоуправления квартиры, фураж, продовольствие, подводы, лошадей, а то и прихватит несколько рекрутов, ес­ли родители не успеют сплавить взрослеющих пареньков в тайгу. Взамен селу оставят разнообразные расписки об обязательном возврате займа по окончании боевых действий за очищение Российских земель от — или красной, или белой — заразы. Два года чередований власти приучили крестьян особо не вслушиваться в речи залётных пропагандистов. Всё одно, ответное мнение местных никто не спрашивал, и вооружённые люди, надавив на гражданскую сознательность и пообещав золотые горы, мобилизовывали и экспроприировали кого и что могли, и уходили. Избранный сходом на свою нелёгкую, а порой и просто опасную должность, староста Евдоким Данилович мудро складывал все эти бумажки в железный запирающийся ящик двумя стопками, на случай чьей-либо окончательной победы. И, каждый раз доставая нужное, с всё большим надрывом перечислял уже отданное посёлком для скорой и окончательной, торгуясь и сбивая запросы новых мытарей.

Дождь не прерывался практически от полуночи. Мелкий, липкий, без ветра и без просвета. Конские копыта скользили по раскисшей глине, пробитые несколькими часами мороси шинели раздулись мохнатыми войлочными панцирями, хмурые лица в тени скапывающих башлыков не выражали ни­чего, кроме предельной усталости. Кашин знал, что красные покинули Биазу только позавчера и далеко уйти не могли, но сейчас не было такой силы, которая заставила бы его людей продолжать поход. Отдых необходим. А пока сотни разведутся на постой, пока интенданты определятся с питанием личного состава и фуражом, коржинские бандиты успеют уйти через зыбуны в Морозовку, разрушив за собой гати у Остяцк-Медвежки. Тогда их оттуда до зимника не выкуришь. Но что поделаешь? Люди, действительно, чертовски устали за эти две недели непрерывных рейдов, разъездов, разведок и мелких, ничего не решающих огневых стычек. Есть легкораненые и заболевшие. Так что придётся здесь обосноваться накрепко и надолго, по крайней мере, партизаны будут заперты в затарских топях. Дождь. Бесконечный дождь. Вода разводами стекала по чёрным лошадиным спинам, скапывала с грязных хвостов, с опущенных вниз стволов карабинов, с кончиков ножен. Не повезёт тем, кому сразу придётся заступить на охрану, как всегда не везёт коноводам и вестовым.

Медвежатнику Степану Каратаеву за семьдесят. Белая с желтоватым отливом борода нептуновскими космами по широкой груди, длинные, до плеч, волосы тоже сплошь седые. Всю жизнь он прокормился «с ружья», хозяйствовал не бо­гато, но охотник был всеми уважаемый, не чухонь какая-­нибудь. Староста и священник отрекомендовали его самым положительным образом. Говор у Каратаева неспешный, убедительный, разве что в глаз не смотрел. Шляпу в руках не мял, держался аккуратно и сесть не пожелал, простоял, не топчась, весь час на широко расставленных, в высоких остяцких броднях, ногах. И что же тогда Кашину в нём не понравилось? По всему — мужик самостоятельный, принципиальный, со своим мнением на всё, так неужели за полсотни пудов муки, пуд соли, карабин и цинк патронов он пожелал заиметь стольких врагов? Понимает же, что вывести на партизанский отряд, да чтобы те потом не узнали и не приговорили, невозможно! Нет, Каратаев не тот дурак, что за корысть в смертники подпишется. Так зачем же это ему?

Поручик долго расхаживал по высвеченной двумя керосинками длинной, увешанной репродукциями комнате, неудобно выходя через тёмную прихожую покурить на крыльцо — батюшка просил в его доме не дымить. Часовой каждый раз дёргался, отгоняя дрёму, и деланно бодро прохаркивался у забора. Возвращаясь, Кашин с ненавистью косился на высоко взбитую под китайским верблюжьим одеялом перину, на заманчиво разложенные пуховые подушки, и опять шагал, шагал. Косой рубец от разорвавшей щёку немецкой шрапнели наливался кровью и зудел. Зачем Каратаеву помогать им? В чём может таиться лукавство? Ах, как велик соблазн довериться: за десять дней, проведённых в посёлке, рядовой состав не столько отдыхал, сколько разлагался. Жалобы шли каждый день — то гуся украдут, то девку обидят. Самовольно, без его суда выпороли отца на глазах детей. Народ суровел, ещё немного и начнут ответно пакостить. А может, именно так, наведя на партизан, местные решили от них избавиться? Мол, побьют солдаты красных, и уйдут. Такое очень даже возможно: посовещались миром и делегировали на это дело старика-бобыля. Что? Очень похоже! Кашину от такой мысли стало легко. Пожалуй, стоит вызывать подкрепление, чтобы рискнуть на рейд в дальнюю согру.


Длинный извилистый увал, зажатый с двух сторон залитым водой кочкарником, местами переходящим в откровенные поляны зыбунов, окончился кальджой — разливом жидкой зелёной грязи. До нового сухого пути было с четверть версты, передовая сотня из алтайских казаков сбилась у топкого края, никто не рисковал искать броду. Кашин шёл во второй сотне, третья, под командованием подпоручика Люже, была вне видимости, замыкая движение отряда. Подскакав к хаотично толкающимся казакам, Кашин протеснился к бережку, выискивая Каратаева.

— Вашбродь, дале цепочкой надоть. Я первым, а за мной след в след.— Вынырнувший из-под конского брюха Каратаев, весь перепачканный паутиной и ряской, совершенно напоминал «косматку»-лешего. Поручик впервые успел заглянуть во вскинутые на мгновение глаза: один голубой, второй карий! Ага, понятно, почему он их всегда прячет.

Полуэскадрон разведки благополучно выбрался из грязи и сходу порысил дальше. Каратаев, оставшись на том берегу один, призывно замахал руками.

— Первая сотня! Колонной по двое. Рысью. Вперёд а-арш! Вторая сотня! Колонной по двое! Слушай команду! По двое! — Поручик, привстав в стременах, всё тревожней ­оглядывал заспешивших, рванувших, ломая порядок, кавалеристов. Зря хорунжий и прапорщики, словно передразнивая его, требовали сохранять строй и дистанцию — лошади, храпя от недоверия к пузырящейся под самым брюхом оливковой жиже, непослушно рванулись широким клином. И вот, по дальнему краю, сначала завалился в невидимую яму один всадник, за ним сразу трое. Нужно было бы дождаться окончания переправы казаками, но, и сам вдруг засуетившись от безотчётного страха, Кашин приказал форсировать кальджу своим кавалеристам.

Страх у офицера, воевавшего с пятнадцатого года, не мог быть не пророческим. Когда первые казаки уже выбирались на сухое, а он с основной массой месил середину торфяного киселя, с двух неприметных плавучих островков перекрёстным нахлестом часто затявкали два «максима». Люди и лошади валились как снопы, бестолково разворачиваясь, кричали, сталкивались, и отряд ещё более безнадёжно увязал, разжижая грязь своей кровью. Потери, потери, потери! «Пре-еда-али-и»! — Крик повторялся и множился, из-за паники никто толком не отстреливался. Из четырёх их пулемётчиков только один сумел вернуться и с берега вступил в дуэль с правым партизанским расчётом. Кое-как удалось из спешившихся развернуть цепь для прицельного огня. Кашин сам с колена стрелял в пороховые дымки рассредоточенных за кочками красных. И тут они увидели отчаянно прорывающуюся назад разведку. Пятеро казаков доскакали до взбаламученной, побуревшей кальджи, по которой островками масляно чернели десятки трупов и ещё агонизировали и кричали смертельно раненые. Разведчики поспрыгивали с сёдел и обречённо залегли. Лошади в непрестанном ржании слепо кружили вокруг хозяев, одна за другой падали, взбрыкивая ногами и умирая. С этой стороны хорошо было видна ужасающая плотность земляных фонтанчиков, в которой никто из казаков не имел ни малейшего шанса выжить.

Подоспевшая сотня Люже выставила ещё два пулемёта, которые, подавляя огонь партизан, позволили отступить.

Каратаева привели уже изрядно избитого. Люже, разъ­ярясь, истерично затребовал воткнуть ему в зад раскалённый шомпол, и солдаты восприняли его крик как приказ, так что Кашин едва сумел удержать их от немедленной расправы. Во второй раз с разбитого лица на поручика поднялись разноцветные глаза:

— Пошто, вашбродь? Я же сам пришёл.

— Сука! — Люже кулаком сбил со стола чернильницу и вылетел во двор. Двое солдат, вывернув руки, держали старика на коленях, ещё двое кололи в спину штыками.

— Я сам. Хочу же помочь.— По усам и бороде из носа и рта текли ярко-красные струйки, скапывая на синюю, грязную рубаху.— Я знаю, где Коржин свою бабу и девок прячет.

— Почему ты жив? — Кашин с маху ударил его по скуле, но, несмотря на возраст, мосластый, жилистый Каратаев вроде как и не почувствовал. Опять тягуче заглянул:

— В Верх-Тарке у его семья. А тута, в селе, партизанский связной. Я укажу который, только поверьте.

— Почему ты жив?!

— Дак в кочкарнике двое дней просидел. В воде по горло.

— А зачем пришёл?

— Ещё с батяни Федькинова, с Зиновия, обиду имею. С ва­ми, думал, его добыть.

— Врёшь? Врёшь! Я тридцать семь человек положил, мне тебе верить нечем.

— У Коржиных семьи, а у меня нету. Из-за Зиновия так, он дорогу перебил. Вот пущай его Федька теперь побобылит. Наш счёт. И грех на мне только будет. Верь мне, вашбродь, я крест поцелую.

Коржинского связного Казанцева, так и не выбив из него никаких путных сведений, в назидание сожгли на костре, нагнав для вразумления биазцев. Кашин съехал с квартиры пугающего его небесными карами попа, приказав заселить в своей комнате прапорщика Исмаил-Пашу. Вот пускай мусульманина поукоряет! Сладкопевец.

Исмаил-Паша насиловал первым. За ним мать и старшую тринадцатилетнюю дочь насиловали ещё более десяти карателей. На младшую желающих не нашлось. Её просто били. Били нагайками и сапогами, кидали в бегающую по двору растерзанную девчушку поленьями, пока она от чьего-то попадания не упала и не затихла. «Сдохла, что ли?» Обезумевшую, истошно вопившую мать пришлось зарубить. Заодно порубили приютивших партизанскую семью старика со старухой и высекли всех взрослых мужиков с улицы за укрывательство. Когда колчаковцы покинули деревню, бабы обмыли мёртвых и живых. Хоронили спешно, псалтырь читали втайне — в Верх-Тарке оставался отряд милиции, сформированный из ветеранов японской войны, принявших присягу Верховному правителю Российского Государства.

Девочки оказались покалеченными навсегда: старшая тронулась умом, а у младшей был перебит позвоночник.
Солнце проскальзывало в щели крон молодых кедров, из подсохшей травы верещали кузнечики. Через заднюю калитку Вика вышла на засыпанный угольной крошкой и шлаком двор больничной кочегарки. Длинная железная труба на растяжках, слепой кирпичный сарай с двойной, оббитой рваньём дверью, замкнутой большим висячим замком. Закопченные берёзки с уже жёлтыми прядками. И куда теперь? К кому? Вдруг над всем заметался яркий живой цветок! Чёрно-бордовый «павлиний глаз» сделал несколько стремительных кругов над коричневыми зонтиками отцветшей пижмы и скрылся за дальним забором. Такая красивая бабочка, а рассмотреть поч­ти никогда не получается — недоверчивая, стремительная. Спешит, спешит. Значит, есть куда. Всегда есть куда. Вывернув подол, Вика вытерла лицо — платочек она где-то потеряла, а мама просила заглянуть к ней на почту.

Мама, мама! Как же вдруг отчаянно захотелось побежать, побежать, обнять, обняться, вжаться в мамин живот, стать маленькой-маленькой, как котёночек. Маленькой, глупенькой, ничего ещё не знающей. Ни про какую смерть.



1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   18

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Словарь «сибиризмов»