• СТИХОТВОРЕНИЯ БАЙКАЛЬСКИЕ СОНЕТЫ
  • Для самостоятельного чтения: Константин Бальмонт. «Рождение музыки». Константин БАЛЬМОНТ РОЖДЕНИЕ МУЗЫКИ
  • К уроку 3.
  • Георгий ВЯТКИН СТИХОТВОРЕНИЯ ГУДИТ БАЙКАЛ, СЕДОЙ И ДИКИЙ
  • У ПЕРЕСЕЛЕНЧЕСКОГО ТРАКТА
  • Для самостоятельного чтения
  • К урокам 6-12. Вячеслав Шишков. «Угрюм-река». Смотрите текст в отдельном файле. Для самостоятельного чтения: Анатолий Горбунов. «Синильга».
  • Анатолий ГОРБУНОВ СИНИЛЬГА
  • К урокам 13-16. Анна Колмыкова, Егор Меретин. «Тайжина». Смотрите текст в отдельном файле.

  • Скачать 310.48 Kb.


    Дата12.02.2018
    Размер310.48 Kb.
    ТипУрок

    Скачать 310.48 Kb.

    Урокам 1 Петр Драверт. «Байкальские сонеты», «Из якутских мотивов»



    ХРЕСТОМАТИЯ

    ПО УЧЕБНОМУ ПРЕДМЕТУ

    «ЛИТЕРАТУРНАЯ СИБИРЬ»
    11 класс

    Первое полугодие

    К урокам 1-2.

    Петр Драверт. «Байкальские сонеты», «Из якутских мотивов», «Самоедскую девушку с круглым лицом», «Четыре», «Моей собаке».

    Петр ДРАВЕРТ
    Лучась на сопках охлажденных,

    Гори небес полярных ширь.

    Сквози в строках, тобой рожденных,

    Моя великая Сибирь.
    СТИХОТВОРЕНИЯ

    БАЙКАЛЬСКИЕ СОНЕТЫ
    I

    Вот скоро и Култук... Недвижна гладь Байкала.

    Фатою марева одеты берега;

    По скатам дальних гор раскинулась тайга,

    Глядясь в немую глубь небесного провала...

    На лодке ярких брызг светлеют жемчуга,

    Но ветра нет с утра, – и парус лег устало,

    Как лебедя крыло, куда вонзясь упала

    Летучая стрела коварного врага...

    Настойчиво смотрю, вникая зорким оком

    В прохладный изумруд обманчивой воды, –

    И странно мнится мне, что я на дне глубоком

    Ищу недавних волн струистые следы.

    А весел мерный плеск все близит миг провала

    У влажной отмели зеленого Байкала.
    II

    Хамар-Дабан закрыт свинцовой пеленою.

    Тела косматых туч сползают на Байкал,

    Цепляясь за края обветренные скал,

    Висящих сумрачно над жадной глубиною...

    Внезапно тишину зловещую прорвал



    Раскатистый удар за огненной стрелою

    И, грозно разносясь надо рябью водяною,

    Дал сорме бешенной условленный сигнал...

    Изрыта, вспучена равнина вод холодных

    Как стая хищников свирепых и голодных

    Бежит стремительно валов кипучий ряд

    И пеной обдает береговые кручи;

    А кедры наверху под бурею шумят,

    Впиваясь иглами в разорванные тучи...

    1911 год.

    ИЗ ЯКУТСКИХ МОТИВОВ
    От моей юрты до твоей юрты

    Горностая следы на снегу.

    Обещала вчера навестить меня ты, –

    Я дождаться тебя не могу.

    От юрты твоей до юрты моей

    Потянул сыроватый дымок:

    Ты варишь карасей для вечерних гостей,

    Я в раздумьи сижу одинок...

    От моей юрты до твоей юрты

    Горностая следы на снегу.

    Ты, пожалуй, придешь под крылом темноты,

    Но уйду я с собакой в тайгу.

    От юрты твоей до юрты моей

    Голубой разостлался дымок.

    Тень собаки черна, а на сердце черней,

    И на двери железный замок.



    1914, Казань

    ***


    Самоедскую девушку с круглым лицом

    Одарю я в знак дружбы ножом и кольцом.

    Знаю: если полюбит она –

    Выпьет чашу со мною до дна.

    Я пойду в ее дымом пропитанный чум,

    Где не слышен ни фабрик, ни города шум,

    Скажет тихо с порога: «Войди»,

    Знаю – буду у ней на груди.

    И хотя не к своим я пришел очагам,

    Здесь не выдадут гостя для плена врагам.

    Святы тундры законы для всех,

    Грех измены – неведомый грех…

    Ах, остаться бы тут до конца, навсегда

    И водить тонконогих оленей стада,

    Серебристую нельму ловить

    И на лыжах по насту скользить.

    Самоедская девушка! Доброй рукой

    Полог ветхого чума скорее закрой;

    Сердце страстью забилось, избывши беду,

    От тебя не уйду!



    1919

    ЧЕТЫРЕ
    Одна мне сказала так ясно и четко,

    Прощаясь надолго со мной:

    «Я вас не забуду – и жду самородка

    С верховьев Реки Золотой».


    Другая, желая в дороге успехов,

    Держа мою руку в своей,

    Напомнила, чтобы кедровых орехов

    Привез я на праздники ей.


    А третья, волнуясь неотданной силой,

    В глазах обещанье тая,

    Шепнула: «Скорей возвращайся, мой милый,

    И буду я только твоя...»


    Я встретил четвертую...

    Россыпь хрустела. Брусника меж кедров цвела...

    Она ничего от меня не хотела,

    Но самой желанной была.



    МОЕЙ СОБАКЕ
    Моя дорогая собака, моя Намана дорогая,

    Тебе посвящаю я песню в наплыве нежданной тоски,

    И пусть по воздушным пространствам несется она, убегая

    В страну, орошенную Леной, на берег великой реки.

    Я здесь, разлученный с тобою, хожу одинокий на воле,

    Но воли не вижу и чахну под кровлей железных листов,

    И мне вспоминается поле, якутское дикое поле,

    Где рыскали в беге беспечном мы в зарослях трав и цветов.

    Пред взором проносится лето – и в горных ущельях скитанье,

    Извивы ключей минеральных и мощные залежи руд;

    Осенняя наша охота – и в дебрях лесистых блужданье,

    Где носятся духи-абасы и дикие звери ревут.

    Я помню так ярко, так живо твою по дороге охрану,

    Твое благородное сердце, отзывчивость нежной души,

    Когда далеко от жилища мою зализала ты рану

    И зорко меня сторожила в безлюдной таежной глуши.

    Я помню бессонные ночи, когда исхудалое тело

    Дрожало в холодной лачуге, где не было искры огня,

    Ты с лаской в глазах подходила и теплым дыханием грела

    Озябшие бледные руки, собой закрывая меня...

    Теперь, в отдаленьи жестоком, ты помнишь ли старого друга.

    Принявшего вместе с тобою судьбы переменной дары,

    Делившего братски и горе, и час золотого досуга,

    И жесткое хвойное ложе под сенью древесной коры?..

    Ты помнишь ли путь от Оклёмы до вод Кемпендяя соленых

    В бесснежную зимнюю пору, губившую наших коней,

    Сверкание звезд полуночных и льдов синевато-зеленых,

    Нависшие дикие глыбы среди оголенных камней?

    Озер закрепленные воды, безмерную ширь бадарана,

    Пахучий печальный багульник, берез низкорослых кусты,

    И ржанье коней утомленных, и радостный шум каравана

    При виде искристого дыма трубы одинокой юрты?..

    Ты помнишь ли рыжие сосны, мохнатые черные ели

    И лиственниц стройных колонны в величьи могучей красы,

    Лесные змеистые тропы, куда не доходят метели,

    Медведем разрытую почву и след осторожной лисы?

    Стада тонконогих оленей, сохатого скорбные очи,

    Крик филина вечером темным, тяжелый полет глухаря;

    Зловещие лунные тени, и странные шорохи ночи,

    И гребень туманной вершины, где утром вставала заря?..

    Моя белоснежная лайка, моя Намана дорогая,

    Я верю, – мы встретимся снова в далеком Якутском краю,

    Узнаешь ты старого друга и, радостно воя и лая,

    В стремительном, бурном восторге на шею метнешься мою.


    Для самостоятельного чтения:

    Константин Бальмонт. «Рождение музыки».



    Константин БАЛЬМОНТ

    РОЖДЕНИЕ МУЗЫКИ
    Звучало море в грани берегов.

    Когда все вещи мира были юны,

    Слагались многопевные буруны,

    В них был и гул струны, и рев рогов.


    Был музыкою лес и каждый ров.

    Цвели цветы, огромные, как луны,

    Когда в сознанье прозвучали струны.

    Но звон иной был первым в ладе снов.


    Повеял ветер в тростники напевно,

    Чрез их отверстья ожили луга,

    Так первая свирель была царевна
    Ветров и воли, смывшей берега.

    Еще, чтоб месть и меч запели гневно,

    Я сделал флейты из костей врага.


    К уроку 3.

    Исаак Гольдберг. «Закон тайги».



    Исаак ГОЛЬДБЕРГ

    ЗАКОН ТАЙГИ
    Рассказ
    I
    Однажды ленский купец Бушуев плыл за первым льдом раннею весной к низовьям Катанги. Шитики [шитые лодки] его были нагружены товаром и грузно сидели в воде и порою дробили своей тяжестью запоздалые льдины. Работники горланили песни, которые колко отдавались в хребтах, сжавших реку. Сияло молодое весеннее солнце.

    Убегали назад грязные берега с нагроможденными еще местами серыми, рыхлыми льдинами. Было вокруг безлюдно. Последние русские деревни остались далеко позади, а река, к устью которой должны были выйти покручающиеся [заключившие договорные отношения] у Бушуева тунгусы, была еще в нескольких стах верстах.

    Не могло быть жилья человеческого в этих местах – и вдруг из-за поворота реки над сизыми издали тальниками закурился дымок.

    На шитиках заволновались. Стали высказывать различные предположения. Сам Бушуев даже перепугался: не опередил ли его кто из купцов, не проплыл ли раньше его?

    Но вот река сделала поворот, и с шитиков стала видна гладкая пабережка, сбежавшая полянкой к самой воде, и на этой пабережке – одинокий чум. На берегу какой-то человек махал рукой и что-то кричал.

    С шитиков, которые не могли пристать к берегу, спустили берестянку, и сам Бушуев с работником Семеном отправились к кричащему человеку, а остальные поплыли не останавливаясь дальше.

    Кричавший оказался тунгусом с дальней реки, вышедшим сюда навстречу к своему «другу» – купцу. Увидел плывущие шитики и, не разобрав, свои ли это или чужие, он и закричал. Да, кроме того, у него вышел весь запас чая, и он решил раздобыться у плывущих купцов.

    Бушуев расспросил тунгуса подробно о его друге, о промысле, о покруте. Предложил выменять, не дожидаясь друга, у него все нужное за промысел. Тунгус отрицательно замотал головой:

    – Нет... Как же другу своему за покруту платить стану?..

    Тогда Бушуев стал сердиться, что его зря, по пустякам, из-за какого-нибудь кирпича чаю, скликали с шитика – заставили к берегу плыть да от шитиков отбиваться. Тунгус растерянно и виновато поморгал глазами и, уйдя в чум, вынес оттуда гостинец – бунт [связку] белки.

    Щедрость эта заинтересовала Бушуева, и он попросился у тунгуса хоть поглядеть на его добычу.

    Тунгус ввел их в свой чум и показал.

    У обоих – у Бушуева и работника – разгорелись глаза. Они увидели груду белок и всякой другой пушнины. Они щупали руками нежный мех горностаев и лисиц, они вдыхали в себя тяжелый запах хорьковых шкурок. Они разбрасывали вокруг себя богатую добычу и беспорядочно хватали одно за другим, точно никогда не видали пушнины.

    Разгоревшись при виде хорошего промысла, Бушуев снова стал сговаривать тунгуса произвести с ним мену. Но тунгус стоял упрямо на своем:

    – Как у тебя покруту возьму? А мой друг Акентий Иванович?.. Нет, нельзя!

    На подмогу к хозяину вступился работник Семен. Они вдвоем насели на тунгуса. Они бились над ним долго.

    Долго они мяли в своих руках мягкие шкурки. Бросали их на землю и снова брали в руки, точно лаская.

    Наконец, увидев, что тунгус непреклонен, они обрушились на него бранью. Они ругали его родителей, его друга, его бога, и так, ругая молчаливого тунгуса, они спихнули берестянку в воду и уплыли. И долго еще с реки неслись на берег их яростные крики.

    Тунгус молча курил и глядел им вслед.
    II
    К вечеру этого дня шитики пристали к берегу. Впереди должна была появиться шивера [каменистый перекат на реке], и по ней опасно было проводить посудину ночью.

    Весело разложили большие костры. Огласились весенние сумерки криками. Ожил берег.

    После ужина работник Семен лежал у костра и молча слушал, как хозяин хвалил промысел тунгуса, к которому они с ним подплывали, как ругал того.

    – Рублей на семьсот пушнины вынес, стервец! – негодовал Бушуев. – Будет чем Кешке Самохвалову поживиться... Ну и вредный тунгус!

    «Семьсот рублей!» – мелькнуло в сознании работника Семена. Эта мысль завладела им всецело. Дались бы ему, Семену, семьсот рублей, вышел бы он на Лену – вот зажил бы!

    С такими деньгами он бы знал, что сделать. И куда дикарю столько денег? Все равно оберут купцы да водкой опоят. Все равно в другой промысел тунгус опять добудет столько же, а может быть, еще и больше...

    С такими мыслями Семен уснул. Ночью он долго ворочался, просыпаясь не то от холода, не то от мыслей.

    Утром проснулся, посмотрел на спящего хозяина и других работников. Почесывался в предутреннем холоде и беспрерывно думал о вчерашнем. И, когда мысли одолели его, он осторожно пробрался с берега на шитик, достал там винтовку и патронташ, набрал сухарей, снарядил себе поняшку [носилки из лучков на спину] со всем тем, что необходимо в лесу, и осторожно же перебрался снова на берег.

    Там по-прежнему крепко спали. Семен оглядел спящих, постоял немного в крепком раздумье, хотел что-то сделать, но не сделав, повернулся и крадущимися шагами пошел от костров берегом, в ту сторону, откуда они вчера приплыли.

    Идти приходилось с трудом. То тропинку загромождали большие льдины, с тихим звоном ронявшие слезы, то на пути вырастали целые леса бурелома, и приходилось обходить их стороной, продираясь сквозь чащу кустарников. Ноги вязли в липкой, оттаявшей земле и скользили по прошлогодней хвое, ветви деревьев били по груди, по лицу. Но Семен, сжав зубы и отчаянно борясь со всеми этими преградами, шел без устали вперед.

    Он не чувствовал ни усталости, ни голода, хотя солнце уже давно поднялось высоко над головой и отмечало полдень. Он не останавливался ни на минуту передохнуть. Большая и неистощимая сила влекла его вперед. Большая и неистощимая сила вливала в него бодрость и гнала усталость.

    И он остановился только возле самого тунгусского чума.

    Солнце уже опускалось на гребень хребтов. Длинные и густо-черные тени стлались по земле. Было тихо.

    Семен подошел к чуму и вздрогнул: над конусообразным жилищем не вился дымок, двери были плотно приперты снаружи свежесрубленными стягами и колодами. Было ясно, что тунгус покинул жилище.

    С искаженным злобою и обидой лицом Семен раскидал стяги и колоды, откинул дверь и вошел в чум.

    И там, сладко обожженный радостью, в полутьме он разглядел, что все, как было вчера, когда они приходили сюда с хозяином, осталось нетронутым, что под скатами жилища лежат кули и связки, что вся пушнина цела и никуда не унесена.

    И так же как внезапно явилось отчаяние при виде покинутого жилья, так же вернулась теперь буйная радость.

    Семен вытащил на середину чума кули с пушниной. Трясущимися руками вытаскивал он связанные в пучки разноцветные шкурки. По-вчерашнему мял в своих мозолистых и грязных руках пушистую добычу. Пытался считать свое богатство, но сбивался и весь сиял давно не приходившей к нему радостью.

    Успокоившись, он снова сложил все кули и вышел из чума на полянку. И здесь задумался.

    Добыча далась в руки небывало легко. Точно кто-то нарочно надоумил тунгуса уйти из чума, оставив всю пушнину. Но вот беда – как унести с собой все это богатство?

    И тут только Семен понял, как он сплоховал, отправившись сюда пешком, а не в берестянке.

    Почти теряя надежду захватить с собой всю тунгусову пушнину, он вышел из чума и тщательно оглядел поляну. На ближайшей к чуму сосенке он только теперь заметил прикрепленный лоскут бересты. На бересте углем было грубо начертано слабое подобие человеческой фигуры с протянутой на юг рукою. Под фигурой темнели два кружочка.

    Семен понял. Это бесхитростное письмо должно было оповестить кого-то, что владелец чума ушел на юг и вернется на другой день или же сегодня к вечеру. Значит, сообразил Семен, он ушел в глубь тайги пешком, и его берестянка должна быть где-нибудь поблизости.

    Ожидания не обманули Семена. В тальниках он нашел новое суденышко, шест и весло.

    Он перенес в берестянку всю добычу, которая отныне сделалась его достоянием, уселся сам и поплыл.

    Он плыл по течению, задумав спуститься к устью реки, выплыть к Енисею и там сдать свою пушнину енисейским купцам.


    III
    Тунгус, хозяин чума и пушнины, уходивший в лес за берестой для новой берестянки, пришел в тот же день к своему жилищу и нашел разрушение. Он бросил с сердцем наземь свитки бересты, обежал вокруг чума, пнул с досады подвернувшуюся под ноги собаку и, опустившись на влажную прошлогоднюю траву, громко запричитал.

    Он кидал в безмолвие весеннего дня самые обидные ругательства, самые жестокие проклятия посылал он на голову неизвестного вора.

    – Белка ободранная, змея дохлая! – кричал он, задыхаясь от ярости, и его слушали мутная река, голубое вознесенное так высоко небо и тихие тальники. – Чтоб тебя водили по тайге харги [злые духи]! Чтоб тебя сожгла в лесу болезнь огненная!.. Пойдешь по тропинке, и пусть она тебя не выведет из леса!.. Пусть перестанет стрелять твое ружье и отсыреет порох! Пусть настигнет тебя пожар лесной и скует стужа нестерпимая!..

    Насытив этим криком свою ярость, он сходил к тальникам, где была спрятана лодка, и нисколько уже не удивился, не найдя ее там. Он только внимательно разглядел следы на берегу и, заметив, в какую сторону ушла широкая борозда по песку, просиял.

    Теперь он оживился. Он определил по целому ряду неуловимых и мелких признаков, в какую сторону уплыл грабитель.

    И, перезарядив ружье большою пулею, какую всегда имеют в запасе на случай встречи с медведем, он пошел куда-то в сторону от реки.

    Он знал свой путь. Река так прихотливо извивалась, что местами образовала петли и тем удлинила свое течение. Он же скрадывал дорогу, перерезая перешейки и мысы, идя напрямик. Давешние ярость и огорчение при виде грабежа пропали. В душе родилось то же чувство сосредоточенности и радостной тревоги, которое билось там в дни большой охоты за сохатым или медведем.

    Так же, как и тогда, он теперь чувствовал, что добыча, за которой он гонится, идет где-то впереди и что с каждым шагом расстояние между ним и ею уменьшается.

    С каждым мегом [речным полуостровом], который он пересекал по прямой, радость охотника разжигалась в нем сильней. В нем крылся и еще не вырывался наружу трепет напавшего на верный след охотника. Но молчал он, и, как у бежавших впереди него без лая собак, сверкали глаза у него и раздувались ноздри.

    Он порою приостанавливался и, напрягая слух, пытался что-то расслышать. И рядом с ним замирали собаки и нюхали воздух и поводили ушами.

    Он передавал собакам клокотавший в нем инстинкт хищника и сам заражался скрытою в них страстностью.

    Собаки видели, что он осторожно и вместе с тем стремительно гонится за кем-то, и, в свою очередь, он чувствовал, что, раз выведенные и пущенные в погоню за тем, кого должно догнать, они уже не сойдут с верной дороги.

    Так, объединенные одной задачей, они все – он и собаки – шли быстро вперед и все ближе подходили к Семену, который беспечно гнал берестянку по мутной, вспухнувшей реке.

    Была необычайная для тайги эта погоня человека за человеком.

    Может быть, тунгус, опьяненный погоней, и забыл, за каким зверем гонится, может быть, кровь охотника – горячая и трепетная – затуманила его голову, может быть, по иной причине, – но когда он, выйдя наконец из еловой чащи на берег, увидел на реке берестянку и в ней одинокого человека, то точно изумило его это, ошеломило.

    Но длилось это так с ним мгновение-другое. Сразу вернулось сознание. Сразу радостно и вместе с тем злобно закричал он:

    – О-эй!.. Стой!.. Эй, люча [русский], стой!

    Семен оглянулся. Поняв, в чем дело, он стал усиленней грести и погнал лодку вовсю.

    – Отдай, люча!.. – повторил свой крик тунгус. – Карамон [белка] отдай, хуллаки...[ лисица] все отдай!.. О-эй!..

    Но Семен все отдалялся, и не слушал, и не хотел отдавать. Лаяли собаки, вторя хозяину, рвались в воду.

    И снова пошел тунгус мегами, скрадывая путь и замышляя какую-то хитрость. Снова затихли собаки и, вытянув морды, напрягая обостренный нюх и чутко вздрагивая ушами, побежали впереди него.
    IV
    Проплыв несколько часов после того, как его настиг тунгус, Семен почувствовал сильную усталость. Он положил весло на колени и отдался течению.

    Он так размышлял о тунгусе: что тот ему может сделать? Их двое во всей тайге. Пригрозить хорошенько дикарю – он и уйдет ни с чем. А если и полезет очень, так есть на то винтовка, можно и отповадить.

    Эти размышления успокоили Семена, и он, выбрав широкую прибрежную полянку, пристал к берегу.

    Здесь он развел костер, навесил на таган [треножник] котелок и с большим наслаждением растянулся подле огня. Но ему не удалось долго предаваться сладкому отдыху. Вдруг залаяли собаки, и совсем близко снова закричал тунгус:

    – Отдай, люча!.. Отдай, ниру! [друг]

    Семен вскочил. В десяти – пятнадцати саженях стоял тунгус, собаки вились около него, но далеко не отбегали.

    – Убирайся к чертям! – крикнул Семен. – Чего ты пристал?

    – Карамон мой давай! Все мое дай!

    – Сунься-ка! – пригрозил Семен кулаком. – Лучше проваливай, слышишь?!

    – Все давай, ниру!.. Неладно, люча! Неладно! – кричал тунгус и даже укоризненно качал головой.

    Семену надоели эти переговоры. Он взял прислоненное к ближайшему дереву ружье и нацелился в тунгуса:

    – Уходи, а не то угощу конфеткой!

    Тунгус всплеснул руками:

    – Ой, люча! Не надо ружье, не надо! Худо будет, люча!..

    – Худо? – насмешливо переспросил Семен. – Ну, так проваливай, если худо.

    И, продолжая целиться в тунгуса, он пошел прямо на него.

    Тогда тунгус хищно наклонился, быстро вскинул свое ружье и крикнул:

    – Брось, люча, ружье, брось!..

    Семен, не останавливаясь, захохотал. Но хохот его сразу пресекся. Грянул выстрел, и он, выпустив ружье из безвольно разжавшихся рук, тихо повалился на землю.

    Собаки рванулись вперед и, заливчиво лая, наскочили на труп. Но, увидав человека, мертвого, безмолвного человека, они поджали хвосты, ощетинились и завыли.

    Тунгус подошел к трупу и наклонился над ним.

    – Э-эх, какой глупый русский, – укоризненно сказал он. – Сказал – ружье брось, а ты не бросаешь! В человека наводишь! Глупый русский!

    Потом осмотрел рану, – великолепная рана, прямо в сердце!

    Потом ушел к костру и, дождавшись, пока закипит вода в котелке, уселся пить чай, который готовил для себя мертвый теперь Семен.

    И за чаем, изредка поглядывая на мертвеца, тунгус думал вслух. Небо подернулось полупрозрачной сетью и надвинулось в предвечерней дреме на хребты; мутная река плескалась о тальники и играла их гибкими телами; огонь костра растекался по золотым углям и нежил пушистую золу, и сизый дым кудрявился над костром, над тунгусом и таял в вышине. И этому небу, этой реке, и костру, и тальникам, и изменчивому дыму тунгус рассказывал свои мысли. Им всем и еще собакам, которые тревожно косились на труп Семена.

    – Глупый русский!.. У человека зачем ружье! Промышлять в тайге. Ходи да стреляй. Ищи следы зверей, гони сохатого, белку с деревьев снимай... В тайге всем хватит! Совсем, совсем глупый русский! Хе...

    И тут тунгус рассмеялся. Но, кончив думать вслух, чтобы слышали духи лесные, которые непременно где-нибудь поблизости расселись безмолвно, он задумался иначе. И не мог спугнуть новых мыслей.

    «Вот, – думал он, – зря мужик пропал. Какой харги сунул ему ружье в руки? Злой, поди. Сердился на него и нагнал на него мысль ружьем грозиться... Вот, – текла его мысль дальше, – как жадность его душу опалила! Теперь будет душа его бродить по тайге, и будут ею харги тешиться, и не сможет она спокойно промысел живого продолжать, жизнью прежнею жить. Потому что русский, который лежит теперь мертвым, не знал путей в тайге, потому что его обычай – не обычай тунгусов».

    Забеспокоился тунгус. Как быть с трупом? Если б был это тунгус, то знал бы он, что сделать: снарядил бы его в дальний путь, дав ему и ружье, и нож, и поняшку со всеми припасами и, подвесил бы его меж высокими соснами, чтобы звери лесные не растаскали его костей.

    А с этим как? У этого ведь – знает он – другой закон. Землю разгребают и туда кладут тело и еще что-то делают над ним.

    И решил тунгус сделать так.

    Прибрать труп и залабазить его, чтобы не тронули звери, а самому плыть с возвращенным добром в ближайшую деревню. Там сказать русским – пусть снаряжают убитого к предкам по-своему. А потом снова в тайгу, снова в тихие и влажные дебри леса.

    Прежде чем залабазить Семена, тунгус присел над ним и, не глядя в лицо, тихо сказал ему то, что следовало сказать:

    – Ты, друг, зла против Бигалтара не держи... Бигалтар видит – ты целишь в него, ну и выстрелил... Бигалтар бы не выстрелил – ты бы в него свой заряд пустил... Так ведь? Ты уж не сердись да сородичам своим там расскажи, как было...

    И потом сделал все, что надумал. Уложил труп в грубо сколоченный сруб, забросал его ветвями и колодником, надрубил вокруг по деревьям отметки и уплыл в деревню.

    Там рассказал мужикам о случившемся и стал снаряжаться обратно к реке, ждать своего друга.

    Но, к великому изумлению его, мужики отобрали у него пушнину, ружье и все, что было у него с собой, и посадили под замок в пустую баню.

    И потом сказали, что увезут его в далекий русский город, где большое начальство будет судить его, где разберут, должен ли был он убить Семена или нет.

    Тревожно слушал все это Бигалтар и молчал, но про себя думал:

    «Как не стрелять в него, если он целит? Я не буду стрелять – он выстрелит! Кровь на кровь... Как не стрелять?!»

    Приходили в баню мужики, курили молча или, жалея его, говорили:

    – Эх, Бигалтар, пошто ты из тайги своей сюда полез? Кто бы тебя там ловил? А теперь майся!..

    Но не понимал Бигалтар их слов. Не понимал, почему не должен был выходить из тайги.

    – Худо ты, дружок, сделал, – говорили свое мужики, – худо!

    «Как худо!» – кипело все внутри Бигалтара. Разве не всегда так в тайге: медведь подстерегает сохатого, и тот со всех своих последних сил отбивается от врага. Волки кидаются на добычу, и она, спасая жизнь свою, идет на все. Два коршуна бьются из-за утиных птенцов, и тот, кто половчей да посильней, одолевает. Человек идет на медведя, и если оробеет, то сгребет его старик и спасется... Так всегда в тайге... Русский сделал зло Бигалтару. Русский поднял ружье на него, и хотел стрелять, и убил бы его. Разве худое что-нибудь сделал Бигалтар, защитив себя? И разве Бигалтар, как волк, задрав добычу, бросил ее кости среди леса, на позорище другим зверям? Ведь вот убрал он труп и пришел сюда сказать – пусть почитают мертвого его родичи... Где худо?..

    Было темно и скучно в бане. В тайгу бы обратно, к своей речке, к родному приволью...


    Первая известная публикация – Иркутск, 1923 г.

    К урокам 4-5.

    Георгий Вяткин. «Гудит Байкал, седой и дикий», «Мне чужд, Сибирь, твой блеклый небосвод», «Беженцы», «Сибирь», «У переселенческого тракта», «В море унынья и пошлости», «Ты входишь в храм моей души», «Твои шаги, как трепетание», «Говорил лицемерно и грубо», «Из письма», «Мне кажется, что я когда-то жил».


    Георгий ВЯТКИН

    СТИХОТВОРЕНИЯ

    ГУДИТ БАЙКАЛ, СЕДОЙ И ДИКИЙ

    Гудит Байкал, седой и дикий,

    Воды вздымая грозный вал –

    Он страшен в гневе,

    Наш великий,

    Священный грозный наш Байкал.

    * * *
    Мне чужд, Сибирь, твой блеклый небосвод,

    Твои леса суровые и жесткий,

    Холодный блеск твоих пустынных рек,

    И долгие томительные зимы,

    И весны хмурые, и серость местных дней.
    Моя душа тоскует об ином,

    Ей грезятся лазоревые степи,

    Веселые вишневые сады

    И ласковая радостная высь,

    И ветер, полный запаха сирени…
    И все ж Сибирь, ты сердцу дорога,

    И не забыть мне эту даль с обрыва,

    Как не забыть и этот серый день…

    Твой бедный сын, мечтатель и бродяга,

    В иных краях я часто отдыхаю.

    Иным краям я душу отдаю.

    Но никогда любить не перестану

    Твою седую царственную даль

    И мощь твою, которой нет предела,

    И ширь твою, которой нет конца.



    БЕЖЕНЦЫ
    По длинным и вязким дорогам,

    Под частым осенним дождем

    К чужим, незнакомым порогам

    Устало и хмуро идем.

    Оставлены села и пашни,

    Деревьев родимая сень…

    Как трудно забыть о вчерашнем

    И верить в сегодняшний день!

    И все же идем мы и верим:

    На голос тревоги и мук

    Раскроются многие двери,

    Протянутся тысячи рук.

    И кто-то, меж залпами битвы,

    В суровый и трепетный час,

    Вздохнувши, прошепчет молитву,

    Тоскливо взирая на нас:

    – О, Боже, храни и спаси их

    До новой, до светлой весны!

    Мы дети Единой России,

    Единой великой страны.



    СИБИРЬ
    Нет им конца, белоснежным снегам:

    Тысячи верст пораскинулись в стороны,

    Каркайте, хищные вороны!

    Вьюга, гуляй по замерзшим лугам!

    Ходит-гудит вековая тайга,

    По ветру, темная, клонится...

    Кто в ней угрюмо хоронится,

    В сумраке точит топор на врага?

    Черные гати да тропы звериные,

    Золото, кровь и тюрьма.

    Силища русская, взоры орлиные,

    Воля, ружье да сума.

    Рядом – могилы угасших борцов.

    Тише!


    Пусть спят подневольные странники,

    Родины бедной изгнанники,

    Не перенесшие тяжких оков.

    Тише! Преклоним колена без слов.

    Сколько их? Тысячи? Ах, не считай...

    Лучшие, чистые, смелые,

    Шли в кандалах в эту даль омертвелую,

    Кашляя кровью и веруя в будущий рай

    Чаще, о сердце, о них вспоминай.

    Ходит-гудит вековая тайга.

    Дикими вьюгами, черными тучами.

    Сосны и ели измучены...

    И непогожа зима и долга.

    Вешнее солнце, ударь на врага!

    Буйны и радостны вешние дни.

    Там, где белели равнины печальные,

    Пышно колышутся воды зеркальные...

    Глазом ты их не окинешь, – взгляни.

    Реки бурлят и струей искрометною

    Бьются о грудь берегов.

    Золото блещет в размывах песков.

    Тучами носятся птицы залетные

    В светлом раздолье озер и лугов.

    Ходит-шумит вековая тайга:

    Буйная поросль из недр подымается,

    Тянется к солнцу, цветет – наливается.

    В зарослях тонет медвежья нога,

    Быстрые козы ломают рога.

    Выше, на кручах, – снегов белизна,

    Ниже – все зелено...

    Солнцем вспоенная,

    В бурях и вьюгах навек закаленная,

    Здравствуй, могучая наша страна.

    1922

    У ПЕРЕСЕЛЕНЧЕСКОГО ТРАКТА
    Осенний вечер, темный и унылый,

    Степной простор и меж солончаков

    Безвестные, забытые могилы

    Крестьянских жен, детей и стариков.

    Здесь пролегал суровый и постылый

    Путь к новым землям, дальше на восток...

    И сколько слез, надежд, мужицкой силы

    Схоронено по сторонам дорог!

    Из года в год шли длинной вереницей.

    Но многие ль до цели добрели?

    А ныне поле трактором дымится.

    Прет молодая поросль из земли.

    Сибирь, Сибирь, огромное кладбище,

    Мы перепашем старые пути,

    Чтоб радостней, обильнее и чище

    Иная жизнь могла здесь расцвести.

    Сравняет время тихие могилы,

    Истлеют в травах черепа коней,

    Но никогда не оскудеют силы

    Таких просторов, пашен и полей...



    1925 (?)

    * * *
    В море унынья и пошлости,

    В безднах страданья безбрежного

    Все мы – искатели жемчуга,

    Чистого, светлого, нежного.
    К грезам безумным прикованы,

    В радость исканий влюбленные,

    К Острову Счастья несемся мы,

    Лаской зари осененные.


    В море унынья и пошлости,

    В безднах страданья безбрежного –

    Слава искателям жемчуга,

    Чистого, светлого, нежного.

    * * *
    Ты входишь в храм моей души,

    Моей души больной.

    Не оскорби, не потуши

    Ее огонь живой.


    Рукою Бога он зажжен,

    Но сколько, сколько раз

    Он был поруган, оскорблен,

    И трепетал, и гас...


    А мрак сгущался впереди,

    И был он так глубок,

    Что сердце плакало в груди,

    На небе плакал Бог.


    Ты входишь в храм моей души.

    О, пожалей меня:

    Не оскорби, не потуши

    Последнего огня.

    * * *

    Твои шаги, как трепетание



    Разбитых крыльев мотылька,

    Как пены легкое дрожание

    На бледном золоте песка.
    Твой стан, как стебель юной лилии,

    Грозой придавленный к Земле

    Но милый – в робости бессилия,

    Но светлый – в сумраке и мгле.


    Твои глаза – как звезды ириса,

    В которых нежится роса,

    В которых тайно отразилися

    Своей улыбкой небеса.

    * * *

    Говорил лицемерно и грубо



    Ничего не сказала в ответ.

    Лишь слегка задрожали губы

    На его равнодушное «нет».
    И, сознав роковую ошибку,

    Положив перед ним кольцо,

    Отошла – с горделивой улыбкой,

    С побелевшим от боли лицом.


    Вот идешь ты тропинкой лесною,

    И печалишься тайно... О чем?

    Тонкий месяц встает над тобою

    И ласкает своим лучом.


    Ничего, что растравленной раной

    Оскорбленное сердце горит,

    Из опушки лесной, из тумана

    Чья-то песня, как зов, звенит.


    Поклонись добрым духам леса

    И иди, куда манит взгляд.

    Всюду в небе сияет месяц,

    Молчаливый небесный брат.



    ИЗ ПИСЬМА
    Да, позабылось многое…

    Но странно!.. –

    Как дивный сон, все помнится одно:

    Осенний вечер, гаснущий багряно,

    В осенний сад открытое окно.
    На столике – дочитанная книга,

    У пианино – свечи в полумгле,

    Ваш силуэт… и «Песня Сольвейг»

    Грига,


    Нежнейшая

    из песен на земле.

    ***

    Мне кажется, что я когда-то жил,



    Что на земле брожу я не впервые:

    Здесь каждый камень дорог мне и мил,

    И все края – давно, давно родные.
    Вином любви я душу опьянил

    И в ней не меркнут образы былые,

    И вечен в ней родник грядущих сил.

    – Да будет так! Да здравствуют живые!


    Пройдут часы, недели и года,

    Устану я, уйду во мрак, истлею,

    Но с миром не расстанусь никогда.
    Могильной тьме моя душа чужда,

    Влюбленный в жизнь, я вновь воспламенею.

    Мне кажется, что буду жить всегда.

    Для самостоятельного чтения:

    Игорь Северянин. «Байкал», «Зеленая вода в высоких берегах».


    Игорь СЕВЕРЯНИН

    СТИХОТВОРЕНИЯ

    БАЙКАЛ
    Я с детства мечтал о Байкале,

    И вот – я увидел Байкал.

    Мы плыли, и гребни мелькали,

    И кедры смотрели со скал.


    Я множество разных историй

    И песен тогда вспоминал

    Про это озёрное море,

    Про этот священный Байкал.


    От пристани к пристани плыли.

    Был вечер. Был холод. Был май.

    Был поезд, – и мы укатили

    В том поезде в синий Китай.


    Как часто душа иссякала

    В желанье вернуться опять

    Я так и не знаю Байкала:

    Увидеть – не значит узнать.



    1929

    Зеленая вода в высоких берегах,

    И берега вокруг, подернутые мглою.

    Вершины темных гор виднеются в снегах

    И грозно высятся над чистою водою.

    Какой кругом простор! Какая ширина!

    Как воздух чист и свеж! Как озеро спокойно
    Какая мертвая, холодная весна!

    Как дышится легко! Как сердце бьется стройно!

    Святое море спит… воды зеркальна гладь,

    Местами только лед покоится на водах,

    Не может сразу взор картины всей обнять,

    И даль теряется вдали на неба сводах.

    А ветер на горах порывисто гудит,

    Тоскливый шум его в ущельях замирает,

    В прозрачном воздухе святое море спит,

    При свете северном гладь озера сверкает.



    К урокам 6-12.

    Вячеслав Шишков. «Угрюм-река».
    Смотрите текст в отдельном файле.
    Для самостоятельного чтения:

    Анатолий Горбунов. «Синильга».




    Анатолий ГОРБУНОВ

    СИНИЛЬГА
    Северная песня
    Звякнет цепь – отзовётся поречье,

    Шитик встанет заре поперёк,

    С того берега брызнет навстречу

    Колокольчатый твой голосок.


    Улыбалась загадочно-мило

    Недотрога по имени Снег.

    – Ты сперва отслужи, говорила,

    Неразлучными будем навек.


    Торопился к тебе, торопился,

    Торопился и вот – опоздал.

    Стон к багряному облаку взвился,

    Сизым селезнем в омут упал.


    Беспризорный домишка на горке.

    Окна тёсом забиты повдоль.

    От полыни до сладости горько,

    И такая протяжная боль.


    Не залечит цветами Тунгуска,

    Не залижет лесное зверьё.

    Эти молнии глаз твоих узких...

    Обожгли ретивое моё.


    Стало всё так на свете жестоко:

    Правят судьбами деньги и ложь.

    Может, где-нибудь очень далёко,

    Может, где-нибудь рядышком ждёшь.


    Я отсель никуда не уеду,

    Все хребты и ключи обойду,

    По оленьему лёгкому следу

    Недотрогу однажды найду.


    Звякнет цепь – отзовётся поречье,

    Шитик встанет заре поперёк,

    С того берега брызнет навстречу

    Колокольчатый твой голосок!



    К урокам 13-16.

    Анна Колмыкова, Егор Меретин. «Тайжина».
    Смотрите текст в отдельном файле.

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Урокам 1 Петр Драверт. «Байкальские сонеты», «Из якутских мотивов»

    Скачать 310.48 Kb.