страница12/36
Дата14.01.2018
Размер6.1 Mb.
ТипУчебник

В. И. Беликов, Л. П. Крысин Социолингвистика


1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   36

Так, в Венгрии чай варят, а в России заваривают (поэтому для русского человека выражение варить чай необычно, странно, хотя сказать так по-русски можно, – тем самым это выражение нельзя признать языковой неправильностью). В Финляндии яйца продают на вес, а не на десятки, как это принято в России; отсюда возможные высказывания в речи финнов, овладевающих русским языком, типа: Взвесьте мне, пожалуйста, килограмм яиц, которые природному носителю русского языка, конечно же, кажутся странными (хотя в чисто языковом отношении они вполне правильны) [40 Примеры заимствованы из книги [Верещагин, Костомаров 1976: 91-92].]

.

Национально обусловлены многие речевые стереотипы, т. е. обороты и высказывания, "жестко" прикрепленные к той или иной ситуации и варьируемые в строго определенных пределах. Так, у русских приняты следующие стереотипные начала разговоров по телефону: – Алло! – Да! – Слушаю! или: - Я слушаю, Слушаю вас и немногие другие (при снятии трубки в ответ на телефонный звонок). Немец, даже достаточно хорошо владеющий русским языком, может в этом случае произнести: – Пожалуйста! (как бы предлагая звонящему начать говорить). Представляясь собеседнику по телефону, русский говорит: – Это Петров (это Дмитрий Иванович, это Коля). Немец или француз, следуя принятым в их национальных традициях стереотипам, могут сказать: - Здесь Гофман; - Здесь Поль (кальки немецкого Hier ist Hoffman и французского Id Paul).



Существенным компонентом национально-культурного уровня владения языком является знание коннотаций слова - тех стандартных, общепринятых в данном обществе ассоциаций, которые возникают у говорящих при произнесении того или иного слова. Такие стандартные ассоциации очень часто бывают обусловлены национально.

«Французское еаи, - писал Л. В. Щерба, - как будто вполне равно русской воде; однако образное употребление слова вода в смысле "нечто лишенное содержания" совершенно чуждо французскому слову, а зато последнее имеет значение, которое более или менее точно можно передать русским отвар (еаи de riz, eau d'orge - рисовый отвар, ячменный отвар). Из этого и других мелких фактов вытекает, что русское понятие воды подчеркивает ее пищевую бесполезность, тогда как французскому еаи этот признак совершенно чужд» [Щерба 1958: 86].

Слово сокол в русском языковом сознании связано с такими свойствами, как бесстрашие, гордость. На этой основе родилось переносное употребление этого слова применительно к летчикам. Во французском языке у соответствующего слова (faucon) таких ассоциаций нет, поэтому употребить слово faucon по отношению к авиатору для француза такая же нелепость, как для русского сказать о летчиках наши славные воробьи.

Слово корова ассоциируется с такими свойствами, как толщина (телесная) и неповоротливость; поэтому возможны бранные выражения с применением этого слова по отношению к человеку, преимущественно к женщине, что совершенно непонятно и невозможно для индусов, в национальных традициях которых – поклонение корове как священному животному.

Черный цвет в русском обществе (так же, как в большинстве других европейских социумов) – символ траура. Само прилагательное черный в прямом своем значении имеет соответствующую коннотацию, обусловленную указанным семиотическим фактом. Благодаря связи "черный – траур" в языковом сознании говорящих по-русски ироническое выражение траур под ногтями легко понимается и может быть столь же легко переведено на языки, обслуживающие те общества, в национально-культурных традициях которых цветом траура является также черный цвет. Однако для перевода этого выражения на языки тех наций, которые имеют иные традиции символического обозначения траура (например, в некоторых культурах Востока для этого служит белый цвет), необходимы комментарии.

Коннотации могут быть обусловлены не только национальными, но и социальными различиями между говорящими. В этом случае по-разному коннотируются одни и те же факты данного национального языка. Так, за словом материал портному и юристу, ученому и скульптору видится разная реальность; глагол сидеть вызывает разные ассоциации у подсудимого и у молодых родителей (чей ребенок уже ползает, но еще не сидит) и т. д.

Факты такого рода давно и хорошо известны. Однако не всегда обращают внимание на то, что подобные различия имеют непосредственное отражение в сочетаемости соответствующих языковых единиц. В речи представителей каждой социально-профессиональной группы активизируются те лексические, семантические и синтаксические связи слова, которые актуальны для соотнесения слова с реалией или ситуацией, лучше других знакомой говорящему: сшить брюки из дорогого материала; На вас поступил компрометирующий материал; Ему удалось получить интересный экспериментальный материал; Из какого материала этот памятник? Ее сын сидит в тюрьме; Сынишка у них уже сидит и т. п.

Таким образом, в речевой практике людей, принадлежащих к разным социально-профессиональным группам, активны различные фрагменты корпуса языковых средств: наиболее свободно и легко они владеют теми фрагментами, которые отражают их социальный статус и профессиональную деятельность.

2.5.3. Энциклопедический уровень

Владение языком на этом уровне предполагает знание не только слова, но и "мира слова", т. е. того реального мира, который стоит за словом.

Например, владение русским словом часы предполагает знание не только собственного значения этого слова, его лексической и грамматической сочетаемости (часы идут, стоят, спешат, отстают, остановились, тикают, бьют, точные часы, на часах, – половина второго и т. п.), фразеологических сочетаний, содержащих это слово (точен, как часы; Счастливые часов не наблюдают), и другой чисто языковой информации, но и многочисленных разновидностей прибора для измерения времени: часы механические, электрические, электронные, водяные, солнечные, атомные; наручные, карманные, стенные (или настенные), будильник, ходики, часы с кукушкой, куранты и др.

Знание "мира слова" проявляется, в частности, в правильном представлении о родо-видовых отношениях между вещами и понятиями. Так, носитель русского языка знает, что мебель – это общее название для дивана, шкафа, стола, стульев, кресел и других видов мебели, что перебегать, переплывать, переползать, перелетать и другие подобные глаголы могут быть обобщены глаголом перемещаться. Такое знание имеет важные логические следствия как для речевого общения в целом, так и для построения логически правильных высказываний. Например, для образования цепочек однородных членов в предложении необходимо соблюдать условие, благодаря которому такие члены и называются однородными: они должны обозначаться словами, которые называют вещи или понятия одного логического уровня. Можно сказать: В комнате стояли стол, стулья и еще кое-какая мебель, но нельзя: *В комнате стояли стол, стулья и мебель. Можно сказать: Спасаясь от лесного пожара, всё живое в лесу перебегало, переплывало, переползало, перелетало подальше от огня, но нельзя: *Спасаясь от пожара, всё живое перебегало, переползало и перемещалось подальше от огня.

Помимо родо-видовых, между вещами и понятиями, а также между действиями и событиями существуют и другие отношения – причинно-следственные, временные, пространственные и т. п. Знание этих отношений позволяет человеку отличить логически нормальное высказывание от аномального, неправильного: На улице сыро, потому что идет дождь (но не: *На улице сыро, поэтому идет дождь); Он встал, оделся и вышел на улицу (но не: *Он оделся, встал и вышел на улицу или * Он вышел на улицу, оделся и встал – во всяком случае, такие предложения описывают необычные ситуации). Пример из речи ребенка: *Завтра я был в детском саду, а вчера не пойду свидетельствует не только о том, что говорящий не овладел значениями слов завтра и вчера, но и о том, что он не имеет ясного представления о взаимном расположении смыслов 'вчера', 'сегодня', 'завтра' на оси времени.

Приведенные здесь неправильные высказывания являются логическими аномалиями в отличие от приводившихся выше языковых неправильностей. В самом общем виде различие между языковой неправильностью и логической аномалией может быть сформулировано так: языковая неправильность – это высказывание, противоречащее возможностям данного языка (так не говорят по-русски, по-английски, по-арабски и т. д.), логическая аномалия - это высказывание, противоречащее нормальной логике вещей (так не бывает, хотя по-русски (по-английски, по-арабски) так сказать можно): ср. сочетания типа круглый квадрат, жидкий лед и т. п. (подробный анализ различий между языковыми неправильностями и логическими аномалиями содержится в работе [Апресян 1978]).

Кроме рассмотренных трех уровней владения языком, выделяют еще ситуативный уровень. Умение применять языковые знания и способности – как собственно лингвистические, так и относящиеся к национально-культурному и энциклопедическому уровням, – сообразно с ситуацией составляет этот уровень владения языком.

В главе 1 (раздел "Коммуникативная ситуация") мы достаточно подробно рассмотрели компоненты ситуации общения и проиллюстрировали важность ситуативных условий для правильного использования языковых средств. Поэтому здесь ограничимся констатацией положения о том, что знание ситуативных условий речи органически входит в навык, называемый "владение языком".

2.6. Социальный аспект речевого общения

Речевое общение представляет собой сложный процесс, в изучении которого можно выделить разные аспекты: собственно лингвистический (анализ тех языковых средств – фонетических, интонационных, лексических, грамматических, которые используются в коммуникации), психологический (установка общающихся друг относительно друга, их коммуникативные интенции, индивидуальные особенности поведения и т. п.), социальный. Последний аспект включает в себя статусные и ролевые различия между людьми (о понятиях социального статуса и социальной роли см. в главе 3), проявляющиеся в актах коммуникации, общественные стандарты и требования, предъявляемые к тем или иным формам речевого поведения, социальные различия между говорящими в их отношении к собственным и чужим моделям речевого поведения и т. п.

Рассмотрим некоторые проблемы, относящиеся к социальному аспекту речевого общения.

2.6.1. Речевое общение в социально неоднородной среде

При исследовании речевого общения часто неявно предполагается, что человеческая среда, в которой происходит общение, однородна в социальном отношении. Между тем весьма обычны ситуации, когда коммуникация осуществляется представителями разных социальных слоев и групп. Таково, например, общение судьи, подсудимого, обвинителя, адвоката и свидетелей в зале суда, посетителей на приеме у представителей власти, в ролевых парах типа "покупатель - продавец", "врач - пациент", "хозяин квартиры – сантехник", "водитель такси – пассажир" и т. п.

Для успеха коммуникации необходимо своеобразное взаимное приспособление участников коммуникативной ситуации. Такое приспособление может касаться: 1) набора языковых средств; 2) правил их использования в данной ситуации; 3) тактик речевого общения; 4) при контактном общении – ее невербальных компонентов (жестов, мимики, телодвижений и т. п.). Для всех четырех типов коммуникативного приспособления имеет значение различие коммуникантов по признакам "свой / чужой" и "выше / ниже" (в некоторой социальной или возрастной иерархии). Дадим краткую характеристику разных сторон речевого общения.

1. При общении со "своим", т. е. человеком из той же социальной среды и при этом знакомым говорящему, последний более или менее свободен в выборе языковыхсредств; при общении с "чужим" происходит селекция язы

ковых средств – путем переключения на стилистически более официальный регистр, самоограничений языкового репертуара (например, рабочий, общаясь с врачом или с судьей, избегает ненормативной лексики, которая обычна для

его речевого поведения в общении со "своими"), а также в виде редукции сугубо индивидуальных речевых черт (слова и выражения, которые человек любит употреблять в общении с "домашними", едва ли уместны в разговорах с офи

циальными лицами).

Подобная селекция наблюдается и при общении взрослого и ребенка, начальника и подчиненного, командира и солдата и т. п.

2. Правила использования языковых средств различаются в зависимости от того, происходит ли общение в привычной для говорящего социальной среде или в непривычной. В первом случае довольно часты отступления от нормативных форм речи (ср. семейные словечки, обороты, присловья, а также речевую специфику других малых социальных групп; см. об этом более подробно в разделе "Микросоциолингвистика" главы 4). При общении в непривычной социальной среде говорящий вынужден с большей аккуратностью следовать правилам употребления языковых средств, в противном случае его ждет коммуникативная неудача (недоумение, непонимание, отказ от общения) или

своеобразные санкции со стороны тех, с кем он вступает в контакт (насмешки, осуждение, возмущение и т. п.).

Общение в непривычной среде часто характеризуется тем, что участники общения владеют разными подсистемами одного национального языка: одни – исключительно или преимущественно литературным языком, другие – диалектом, третьи – просторечием или каким-либо социальным жаргоном и т. д. Речевое общение может происходить с использованием средств каждой из этих подсистем: носитель диалекта использует местный говор, носитель просторечия – просторечные слова и обороты, носитель литературного языка – средства языка литературного. Однако при общем относительном взаимопонимании – поскольку все употребляемые при коммуникации средства принадлежат одному национальному языку – возможны коммуникативные провалы, обусловленные тем, что внешне сходные или тождественные языковые знаки имеют в разных подсистемах неодинаковое содержание: различаются по смыслу, коннотациям, экспрессивно-стилистической окраске, функционально-стилистической принадлежности и т. п.

В рассказе А. П. Чехова "Новая дача" инженер Кучеров спрашивает деревенских мужиков, зачем они пускают скотину в его огород и сад, рубят деревья в лесу, перекопали дорогу. Он говорит им:

" – Вы же за добро платите нам злом. Вы несправедливы, братцы. Подумайте об этом. Убедительно прошу вас, подумайте. Мы относимся к вам по-человечески, платите и вы нам тою же монетою".

Из всей его речи мужики уразумели только то, что надо платить (этот глагол понят ими в конкретном, вещественном смысле):

" – Платить надо. Платите, говорит, братцы, монетой..."

В другой раз, встретив крестьян, Кучеров говорит раздраженно, возмущенный бессмысленностью их поступков по отношению к нему и его семье:

«Инженер остановил свой негодующий взгляд на Родионе [старом кузнеце] и продолжал:

– Я и жена относились к вам, как к людям, как к равным, а вы? Э, да что говорить! Кончится, вероятно, тем, что мы будем презирать вас. Больше ничего не остается!..

Придя домой, Родион помолился, разулся и сел на лавку рядом с женой.

– Да... – начал он, отдохнув. – Идем сейчас, а барин Кучеров навстречу... Да... глядит на меня и говорит: я, говорит, с женой тебя призирать буду... Хотел я ему в ноги поклониться, да оробел... Дай Бог здоровья... Пошли им Господи...

Степанида перекрестилась и вздохнула.

– Господа добрые, простоватые... – продолжал Родион. – "Призирать будем..." – при всех обещал. На старостилет и... оно бы ничего... Вечно бы за них Бога молил... Пошли, Царица небесная...».

3. В понятие тактика речевого общения входят такие компоненты, как инициатива коммуникативного контакта, установка на общение, "иллокутивное вынуждение" (термин А. Н. Баранова и Г. Е. Крейдлина [Баранов, Крейдлин 1992]). Здесь имеется в виду согласование участниками общения коммуникативных намерений, которые они облекают в форму тех или иных речевых актов – просьбы, требования, сообщения, приглашения, обещания и т. п., – соотношение диалогических и монологических форм речи, пау-зация (в частности, допустимость / недопустимость, обязательность / необязательность, краткость / протяженность пауз) и др.

Рассмотрим с этой точки зрения общение врача и пациента.

В типичном случае это представители разных социальных слоев. Хотя инициатива обращения к врачу может исходить от пациента, "ведущим" в их диалоге является, несомненно, врач. Он задает вопросы, и пациент обязан на них отвечать; он приказывает: – Дышите! – Задержите дыхание! – Разденьтесь! – Лягте на кушетку! – и пациент обязан подчиняться. Врач рекомендует, запрещает, стращает возможными последствиями нарушения врачебных предписаний, и это не вызывает протеста, поскольку входит в систему ролевых ожиданий, характерных для социальной роли врача.

Само взаимодействие "врач – пациент" с необходимостью предполагает установку на общение (с этим можно сравнить взаимодействие в паре "следователь – подследственный", где установка на общение может присутствовать только у следователя). Врач и пациент периодически меняются ролями говорящего и слушающего, и хотя в целом их общение можно характеризовать как диалог, в этом диалоге допустимы более или менее значительные по объему фрагменты монологической речи – например, когда врач составляет анамнез и выслушивает рассказ пациента обо всех его прошлых и настоящих недугах. В процессе общения врача и пациента допустимы и нормальны паузы, причем регулирует паузацию, как правило, врач – например, при выслушивании ритмов сердца, при измерении артериального давления и т. п. (ср. общение в ситуации "своей" социальной среды, когда возникновение пауз скорее спонтанно, чем вынуждаемо одной из сторон общения).

Различия в тактиках речевого общения могут касаться также способов реализации одних и тех же языковых и па-раязыковых средств. Например, манера говорить, принятая среди представителей современного русского просторечия, в интеллигентской среде иногда оценивается как агрессивная (повышенная громкость обычной "информационной" беседы, резкость интонаций, оберучная размашистая жестикуляция, телодвижения, имитирующие те или иные физические процессы, и т. п.), тогда как с точки зрения говорящего – носителя просторечия такая манера общения агрессивной не считается. В интеллигентской среде при передаче чужого мнения или чужих высказываний не принято подражать манере говорения, которая характерна для цитируемого лица; в просторечной среде имитация чужой речи с элементами передразнивания (при отрицательной оценке того, кто имеется в виду, его действий и т. п.) – явление вполне обычное.

4. Невербальные компоненты коммуникативной ситуации – жесты, мимика, телодвижения – более разнообразны и свободны при общении людей среди "своих". В чужой среде, и особенно при общении "снизу вверх", эти компоненты находятся под социальным контролем, который суживает рамки жестовых и мимических реакций, и под самоконтролем участников коммуникации.

Из этой краткой характеристики разных сторон речевого общения видно, что в общем случае взрослый человек владеет некоей совокупностью социализированных, принятых в данном социальном коллективе норм общения, включающих как собственно языковые нормы, так и правила социального взаимодействия. Эти нормы обязательны для людей, живущих в данном языковом сообществе, при их речевом поведении как в социально однородной, так и в социально неоднородной среде.

2.6.2. Социальная регуляция речевого общения

В языке существуют "зоны", в большей или меньшей мере чувствительные к влиянию социальных факторов. Например, формы обращения к собеседнику, стереотипы приветствий, прощаний, поздравлений, извинений и т. п. – словом, вся система речевого этикета в наибольшей степени обусловлена социальными характеристиками коммуникантов и ситуацией общения. При этом в разных языках и языковых сообществах действуют разные рекомендации и запреты, касающиеся употребления тех или иных этикетных формул. Эти формулы достаточно условны: на их месте могли бы быть другие языковые выражения с тою же функцией, однако традиция – культурная и языковая – закрепила в употреблении именно данные речевые формы, а не какие-либо иные, и пренебрежение условностями этикета, попытки "вольничать" с этикетными шаблонами могут вести к непониманию и конфликтам.

Если вы начинаете общение с вашим знакомым без обычного здравствуй(те) или добрый день, то он может либо оскорбиться, либо предположить, что у вас случилось нечто, выбившее вас из обычной колеи и заставившее пренебречь формами этикета.

Уход из гостей без прощания оценивается в русском обществе как невежливое поведение; англичане же относятся к этому иначе, и в русском языке даже существует оборот "уйти по-английски" – незаметно и потому не прощаясь (любопытно, что в английском языке то же действие обозначается словосочетанием to take French leave, т. е. 'уйти по-французски').

Обращение по имени в соответствии с русскими обычаями возможно лишь к близкому или хорошо знакомому человеку. При этом обычно используется не полное, так называемое паспортное, имя, а уменьшительное: не Вячеслав, а Слава, не Екатерина, а Катя (правда, в последнее время, особенно в молодежной среде, наблюдается тенденция использовать в этой функции полную форму имени: Александр, Леонид, Святослав, однако это еще не стало общерусской нормой). У американцев принято более свободное употребление личного (и часто также уменьшительного) имени: например, коллеги по научной работе – не обязательно друзья или близкие знакомые! – могут называть друг друга Билл, Боб, Сьюзи.

На юге США в прошлом существовали очень строгие различия между обращениями белых к черным, с одной стороны, и черных к белым – с другой. От рабов всегда требовалось обращаться к каждому из правящей социальной группы, добавляя вежливое сэр, или мистер, или мадам. К ним же обращались: бой или только по имени.

Среди некоторых национальностей современной Индии о лице, занимающем высокое социальное положение, принято говорить, употребляя местоимение и глагольные формы множественного числа. В буквальном переводе это звучит так: Судья начали заседание; Доктор заняли место председателя. Такое лицо и о себе говорит в столь же почтительной форме: мы пошли, нас предупредили, а не я пошел, меня предупредили. С этим можно сравнить обороты, существовавшие в старом русском просторечии: Барыня кушают, Барин гневаются, а также клише, начинавшее царские постановления: Мы, милостию Божией государь и император всея Руси Николай Второй...

Местоимение 2-го лица единственного числа, соответствующее русскому ты, используется в языке раджастхани (Индия) при дружеском обращении вышестоящего к нижестоящему или старшего по возрасту к младшему. Такое обращение возможно также в случае, когда говорящий ощущает большое интеллектуальное превосходство над адресатом (или это превосходство признается всеми членами данного социума): например, деревенский мудрец, к которому односельчане обращаются за советом и помощью, всем без исключения говорит ты, в том числе и сильным мира – богатому торговцу, землевладельцу.

В Венгрии, по наблюдениям венгерского лингвиста академика Ф. Паппа, обращение на ты (te) широко распространено в среде интеллигенции и мало встречается у крестьян: крестьяне обращаются друг к другу на вы, даже жена мужа называет на вы (а он ее – на ты). Среди интеллигентных людей одной профессии принято обращение на ты, даже если между собеседниками большая разница в возрасте и они мало знакомы друг с другом: на ты может происходить, например, общение специалистов, впервые встретившихся на профессиональной конференции. Если жёны на ты, то и их мужья, несмотря на возможную значительную разницу в возрасте и не очень близкое знакомство друг с другом, тоже должны придерживаться этой формы личного обращения.

У некоторых народов речевой этикет очень своеобразен и сложен. Например, в сельских районах Мексики в обращениях к собеседникам используются два местоимения 2-го лица: литературное испанское usted и менее вежливое Ш (сравните русские Вы и ты или немецкие Sie и du). Но любопытно, что уважительное usted используется не только в официальных ситуациях и при обращении младших к старшим, но и при обращении... к собакам и кошкам, тогда как других животных называют на tu. Это связано со спецификой культурно-бытовых традиций, в которых собакам и кошкам отводится особое место: в отличие от других животных, собака и кошка постоянно находятся в доме (или при доме), они как бы члены семьи. Местоименное обращение usted и служит своеобразным отличительным признаком такого особого положения этих домашних животных.

Чрезвычайно разработанная система речевого этикета сохраняется по традиции в Японии и некоторых других странах Востока. У японцев существуют иерархически упорядоченные совокупности форм приветствий, рекомендаций, просьб, благодарности и т. п., использование которых зависит от социального статуса собеседника, его возраста, пола, уровня культуры и других признаков (подробнее об этом можно прочитать в книге [Алпатов 1973]).

Еще более сложны и дифференцированы формы вежливости в таких языках, как корейский, тибетский, яванский. Корейцы, например, различают шесть рядов морфологических форм, каждая из которых связана с определенными отношениями между собеседниками: если социальное положение говорящего ниже, чем социальное положение адресата, употребляются одни формы, если выше – другие, при равенстве – третьи. Различаются по использованию этих форм виды речевого общения младшего по возрасту со старшим, женщины с мужчиной, мужчины с мужчиной и т. д. Кроме того, еще два ряда форм служат для обозначения разных отношений между говорящим и тем, о ком (или о чем) идет речь в данной ситуации.

В тибетском языке одно и то же значение выражается по-разному, имеет ли говорящий в виду себя или кого-либо другого, к кому он относится с почтением. Например, слова и и go значат 'голова', но и – почтительная форма, а go – обыкновенная (о своей голове говорящий не скажет и, а только go). Так же различаются слова gongpa и sampa 'мысль', chhab и chpu 'вода' и некоторые другие.

"В яванском языке, – пишет исследователь этого языка К. Гирц, – почти невозможно что-либо сказать, не указав на различия в социальном положении говорящего и слушающего. Эти различия сильнее, чем те, которые символизируются местоимениями du и Sie в немецком (или ты и Вы в русском). Приветствуя человека, занимающего более низкое социальное положение, чем говорящий, последний использует выражение Ара padda slamet? 'Как дела?'; встречаясь же с лицом, которое выше его на социальной лестнице, он говорит нечто совсем иное, более вежливое, но имеющее тот же смысл: Menapa sami sugeng? Точно так же различаются и другие формы обращений и приветствий. Более того, многие слова и аффиксы, помимо их собственных значений, несут еще дополнительную нагрузку в условиях живой речи: они указывают на социальный статус собеседников и на степень близости их отношений. Так, слова omah, grija, dalem значат 'дом', но употребляются они различно: omah можно сказать при разговоре с человеком более низкого социального статуса, чем говорящий, grija – при разговоре с равным, третье же слово – dalem – самое "уважительное": оно используется в общении с лицом более высокого социального положения" [Geertz 1970: 282-283].

1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   36

Коьрта
Контакты

    Главная страница


В. И. Беликов, Л. П. Крысин Социолингвистика