страница19/36
Дата14.01.2018
Размер6.1 Mb.
ТипУчебник

В. И. Беликов, Л. П. Крысин Социолингвистика


1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   36

Разграничение городского и сельского населения важно и для изучения функциональных особенностей собственно русского языка. Так, если относительно крупных городских центров более или менее ясно, какого рода разновидности национального языка там используются, то такой ясности меньше при исследовании речи жителей средних и малых городов [69 В малых городских поселениях (до 100 тыс. жителей) проживают около горожан, в средних (от 100 до 500 тыс.) – 27%.]

: их речь в значительной степени подвержена влиянию окружающих эти города местных диалектов. Имея в виду такой промежуточный характер этой русской речи, петербургский исследователь А. С. Герд предложил называть этого рода городскую речь региолектом [Герд 1998]. Основные носители региолекта – местная городская интеллигенция, служащие административных учреждений. От местного, территориального диалекта региолект отличается тем, что он распространен на сравнительно большой территории и характерен для населения своего рода "пучка" территориально близких друг другу городов, а от литературной формы языка – тем, что в нем явно проступают следы диалектных влияний, смешанные с городским просторечием и жаргонами.

3.2.3.4. Социальный состав населения

Достоверные сведения о социальном составе населения были бы чрезвычайно полезны при изучении функционирования различных языковых регистров и решении многих других социолингвистических задач. Однако социологи не имеют единого взгляда на социальную стратификацию общества, с чем связано и отсутствие единообразного подхода к этой проблеме в демографии. Текущая статистика такого рода, распределяющая население по уровню дохода и роду занятий, собираемая и изучаемая экономистами, с функционированием языков связана очень опосредованно.

Основная задача демографов в этой сфере – исследование экономического потенциала населения, определяющегося долей экономически активного населения, в частности трудоспособного населения в рабочем возрасте. Эти данные в сопоставлении с уровнем занятости представляют определенный интерес для социолингвиста, поскольку наличие избыточного с экономической точки зрения населения – один из важнейших стимулов эмиграции.

Почему среди выходцев с Кавказа в городах Средней России много дагестанцев, а осетин практически нет? Обе северокавказские республики отличаются достаточно большими семьями, но в Дагестане они все-таки значительно крупнее; Дагестан – один из немногих российских регионов, где большая часть населения живет на селе, причем значительная территория этой сельской местности – малопродуктивные горные районы. Если в Осетии в течение 1990-х годов естественное движение населения практически отсутствовало (рождаемость и смертность были примерно равны), то в Дагестане отмечался высокий, по современным российским меркам, прирост. Уровень безработицы в Осетии очень невелик (в отдельные годы она занимала по этому показателю последнее место в России), а в Дагестане один из самых высоких в стране. Среднедушевой доход здесь часто оказывается ниже официального прожиточного минимума, что для подавляющего большинства субъектов Российской Федерации нехарактерно. Более половины безработных дагестанцев – молодежь 16–29 лет; естественно, что она отправляется на заработки в другие регионы.

3.2.3.5. Миграции

Демографы различают маятниковую, сезонную и постоянную миграцию.

Маятниковая миграция – это регулярное передвижение жителей различных населенных пунктов на работу и учебу и возврат к месту жительства. В большинстве развитых государств маятниковой миграции подвержена значительная часть населения, и ее важным лингвистическим следствием является стирание региональных языковых различий и нивелирование территориальных диалектов.

Сезонная (временная) миграция предполагает временное перемещение населения, вызванное экономическими и рекреационными причинами. В последние десятилетия большое значение приобретает межгосударственная сезонная миграция. Идет обмен трудовыми мигрантами между странами Европы, однонаправленный поток сезонных мигрантов из Мексики в США, из ряда североафриканских стран и Турции в европейские государства; в ряде случаев сезонные мигранты превращаются в постоянных. Еще один вид международной сезонной миграции – многочисленные и разнонаправленные туристические потоки. Сезонные миграции ведут к расширению языкового репертуара как мигрантов, так и граждан принимающего государства. В ряде случаев последствием таких контактов является возникновение специфических смешанных языковых образований типа пиджинов.

СССР в сезонных миграциях был принимающей стороной, но ни трудовые мигранты (вьетнамцы на промышленных предприятиях, болгары, северные корейцы, кубинцы на лесоразработках), ни зарубежные туристы не оказывали влияния на языковую ситуацию в стране: коммуникация с иностранцами была сильно ограничена. За последние годы положение в России изменилось. Сезонные рабочие (китайские огородники на Дальнем Востоке, турецкие строители и т. п.) слабо включаются во внутрироссийские коммуникативные процессы, но китайские и вьетнамские торговцы, а также гостиничные работники и обслуживающие российских "челноков" коммерсанты в Турции, Египте, ОАЭ, на Кипре и в других странах дают начало новым, пока совершенно неисследованным разновидностям упрощенного русского языка.

Постоянные миграции бывают внешними (межгосударственными) и внутренними; и те и другие могут приводить к серьезным изменениям этнической и языковой ситуации. В СССР внешние миграции с конца 1940-х до конца 1980-х годов были незначительны; заметным исключением был лишь выезд евреев. Внутренние миграции, как межреспубликанские, так и в пределах одной республики, всегда имели важное значение и во многих регионах привели к принципиальным изменениям в масштабах использования местных языков и русского. На протяжении большей части советской истории шел отток русских и ряда других народов России в другие республики. Положение принципиально изменилось с середины 1970-х годов, когда миграционное сальдо (соотношение въезда и выезда) стало приносить РСФСР механический прирост населения в 100–200 тыс. человек ежегодно. Этот процесс усилился с распадом СССР, причем внутренняя миграция превратилась во внешнюю. В 1990–1996 гг. за счет миграции население России выросло на 3,3 млн человек, позднее количество въехавших из бывших республик Союза стало снижаться.

В год распада СССР положительное сальдо в межреспубликанских миграциях титульных народов Россия имела только в отношении русских и армян, затем усилился приток и ряда других народов. В результате число армян и таджиков в России удвоилось, заметно возросло число грузин и азербайджанцев. Официальные данные об иммиграции приуменьшены, кроме того, они не учитывают тех трудовых мигрантов из ряда республик, которые из сезонных превращаются в постоянных

Специфическую категорию мигрантов составляют беженцы и вынужденные переселенцы. Если среди добровольных мигрантов преобладают лица трудоспособных возрастов, то среди беженцев много детей и стариков. На начало 1997 г. в России официально числились 999 тыс. беженцев из ближнего зарубежья. Около 70% из них русские, 7% – татары, 4,8% – армяне, 3,9% – украинцы, 3,8% – осетины Расселены они крайне неравномерно, но почти нигде не повлияли на языковую ситуацию; важным исключением является Северная Осетия, а с 1999 г. и Ингушетия, где нагрузка беженцев – самая высокая в России. В Северной Осетии на 1 тыс. местного населения приходится 74 беженца, почти все они – осетины из Грузии, намного хуже владеющие русским языком, чем российские осетины [70 Среди осетин Северной Осетии русский назвали родным языком 1,8%, указали на свободное владение им 86,9%, у осетин Южной Осетии эти по казатели были 0,3 и 59,7%]

.

Гораздо существеннее оказались социолингвистические последствия в странах эмиграции. Произошли принципиальные изменения в этническом и языковом составе многих республик: русское население Таджикистана, Азербайджана, Армении, Грузии уменьшилось вдвое, на четверть сократилось русское население Узбекистана и Киргизии, на 10–12% снизилась численность русских в Казахстане и республиках Прибалтики. Из Грузии выехали около 40 тыс. осетин, значительная часть греков (как правило, в Грецию), численность грузин на основной территории республики возросла и за счет мигрантов из Абхазии; азербайджанцы покинули Армению, а армяне – Азербайджан. В результате повсеместно укрепились титульные этносы, а Армения стала фактически однонациональным государством, где национальные меньшинства составляют менее 3% всего населения республики.



3.3. Сведения о языках в советских переписях

населения

Пока мы специально не касались этнической и языковой статистики переписей. Ее важность для социолингвистики совершенно очевидна, но oria существует далеко не для всех стран. Советские переписи давали достаточно много информации, интересной для социолингвистов. К сожалению, в центральном вопросе – о владении языками – имелись три существенных недочета.

Проиллюстрируем каждый из них на конкретных примерах.

В программах переписей кроме родного языка можно указать лишь один, которым человек свободно владеет. Между тем некоторые народы отличаются массовым трехъязы-чием. Наиболее многочисленный из них – башкиры: значительная их часть свободно владеет помимо своего родного, башкирского, еще русским и татарским.

В Башкирии самую большую этническую группу составляют русские (39,3%), на втором месте – татары (28,4%), на третьем – башкиры (24,5%). Башкиры и вне своей республики традиционно живут вперемешку с татарами и повсеместно составляют меньшинство: в Челябинской области татар 6,2%, а башкир 4,5%, в Оренбургской – 7,3 и 2,5%, в Свердловской - 3,9 и 0,9%, в Курганской - 2,0 и 1,6%. Башкиры издавна наряду со своим языком знали татарский; до революции татарский был письменным языком немногих грамотных башкир, шел интенсивный процесс их языковой ассимиляции татарами, приостановившийся в последние десятилетия (подробнее об этом см. в Приложении). Но большая часть башкир по-прежнему хорошо говорит по-татарски. 97% городских башкир Башкирии читали русскую периодику, и только 27% - башкирскую (при этом 66% читали периодику только по-русски); 7% городских башкир читали периодику, а 18% – художественную литературу на трех языках [Насырова 1992: 124]. Данные о предпочтении языка периодики и беллетристики нельзя воспринимать как показатели владения языками – те, кто читает книги и газеты, выбирают их не по языку, а по содержанию. Но эти цифры бесспорно указывают на массовое трехъязы-чие башкир, которое совершенно невозможно выявить по данным переписей.

Другое важное упущение переписей также касается вопроса о владении вторым языком: этот вопрос относился только к "языкам народов СССР". Тем самым немец, поляк, болгарин мог отметить свой этнический язык как родной, но если родным языком он называл русский, то свободное владение немецким, польским, болгарским уже не отмечалось, поскольку эти языки не считались языками народов СССР. Перечень "советских" языков менялся, эскимосский и алеутский в 1970 г. в него не входили, а в последующих переписях вошли.

Третий недостаток отечественных переписей заключается в том, что в инструкции переписчику давалось несколько туманное разъяснение понятия родной язык: это язык, который опрашиваемый считает своим родным. Основания для ответа на такой вопрос у разных лиц были различны.

Очевидно, что сохранность языка должна быть выше там, где доля соответствующего народа в населении наиболее высока, а именно в сельской местности традиционной территории расселения народа. Одновременно по мере удаления должно расти владение языком межэтнической коммуникации; в России в этом качестве почти повсеместно выступает русский язык.

Между тем у сильно ассимилированных в языковом отношении этносов данные переписи 1989 г. выявляют странную картину: чем дальше от традиционной территории, тем выше доля тех, кто назвал свой этнический язык родным, а знание русского языка снижается. Так, среди орочей Хабаровского края, живущих в "районах преимущественного проживания народов Севера", этнический язык объявили родным 10,4%, в других районах Хабаровского края – 14,3%, среди орочей РСФСР вне Хабаровского края - 25,8%, в других республиках СССР - 46,9%. Показатель невладения русским языком (в качестве родного или второго) соответственно повышается с 0,9 до 21,9%. Еще рельефнее это явление выглядит на примере чуванцев - народа, генетически близкого к юкагирам, который был частично истреблен, частично ассимилирован в языковом отношении чукчами уже к началу нашего века. Они фиксировались переписью 1926 г. и вновь появились лишь в материалах переписи 1989 г. Некоторая часть из них назвала родным "язык своей национальности" [71 Специалисты единодушно отмечают, что чуванский язык давно мертв, вот что говорится о нем в "Лингвистическом энциклопедическом словаре" "был распространен в басе р Анадырь Сохранились переводы 22 фраз, записанные в 1781 И Бенцигом, и 210 слов, записанных Ф Ф Матюшки-ным [опубликованы в 1841 г ]" [Крейнович 1990 585]]

. В Анадырском районе, где сосредоточено 60% чуванцев, таковых оказалось лишь 3,7%, в других районах Чукотки - 17,8%, а за пределами РСФСР- 53,5%.

Сходная аномалия наблюдается и при сопоставлении городского и сельского населения. По материалам переписи 1989 г. у в с е х тех народов Севера, у которых в сельской местности менее 30% признали свой этнический язык родным, в городе отмечен более высокий показатель (табл. 3).

Таблица 3

Национальность

Доля считающих этнический язык родным, %

Национальность

Доля считающих этнический язык родным, %

городское население

сельское население

городское население

сельское население

Нивхи


Ительмены

Удэгейцы

Чуванцы

23,5


20,8

33,9


19,0

23,1


17,5

18,5


17,9

Орочи


Алеуты

Негидальцы Ороки

19,1

33,8


27,1

49,3


16,6

20,5


26,2

18,5


По существу здесь за признанием этнического языка родным не стоит ничего, кроме символической идентификации себя со своим этносом; вне окружения своих единоплеменников это происходит чаще. В результате языковые данные переписей по таким народам становятся совершенно недостоверными. У народов с относительно хорошей сохранностью языка картина более естественная: ненецкий язык назвали родным 82,0% сельских ненцев и 56,5% городских, чукотский – 74,2% сельских чукчей и 47,1% городских.

Указанные недостатки требуют внимательного и критического отношения к статистическим данным при их использовании в социолингвистических исследованиях.

"Не надо, однако, считать, что переписи в других странах дают лучший материал. Советские переписи хотя бы давали немало информации по национально-языковым вопросам, пусть не без неточностей, а, например, в Бельгии после 1947 г. во избежание языковых конфликтов любые вопросы о языках исключили из переписей, и надежной статистики о количестве носителей французского или фламандского [нидерландского] языков, о двуязычии и пр. нет вообще; в Японии после уравнения айнов в правах с японцами этот народ перестали учитывать в переписях, и в 80-е гг. в печати можно было встретить весьма разноречивые данные о количестве айнов от 15 до 50 тысяч" [Алпатов 1997: 101].

Глава 4


НАПРАВЛЕНИЯ

СОЦИОЛИНГВИСТИЧЕСКИХ

ИССЛЕДОВАНИЙ

Со времен Ф. де Соссюра в лингвистике принято разграничивать синхронический и диахронический аспекты исследования языка. Соответственно выделяют синхроническую лингвистику и лингвистику диахроническую. Ученые справедливо указывают на определенную условность такого разделения, поскольку при изучении тех или иных состояний языка (чем занимается синхроническая лингвистика) важен учет исторического фактора (предмет изучения диахронической лингвистики). И наоборот, эффективное изучение истории языка часто осуществляется путем сравнения синхронных срезов, характеризующих состояние языка в тот или иной момент его развития.

Такое разделение синхронического и диахронического аспектов в изучении языка существует и в социолингвистике: различают синхроническую социолингвистику и социолингвистику диахроническую.

4.1. Синхроническая социолингвистика

Если следовать буквальному смыслу определения "синхроническая", то это направление должно изучать лишь отношения, существующие между языком и обществом, не обращаясь кпроцессам, характеризующим социально обусловленное функционирование языка (поскольку всякий процесс протекает во времени и, стало быть, несинхронен).

В действительности же синхроническая социолингвистика изучает и отношения, и процессы, касающиеся связей языка и общества. Отношения характеризуют статику этих связей, а процессы – их динамику.

Проиллюстрируем сказанное на примерах.

Каждый носитель того или иного языка имеет набор социальных характеристик: определенный уровень образования, профессию, систему ценностных ориентации и т. п. Соотношение статусов "носитель языка" и "носитель социальных характеристик" не связано с какими-либо процессами, протекающими во времени, - это некая данность. Но исследовать особенности использования языка людьми, которые обладают разными социальными характеристиками, можно, только выйдя за пределы этой данности и наблюдая процесс речевого общения. Статика сменяется динамикой.

В многоязычном обществе языки распределены между носителями – соответственно их этнической принадлежности: ср., например, современную Россию, где помимо русских живут татары, якуты, осетины и другие народы, каждый из которых является носителем своего родного языка. При этом надо учитывать, что соотношение языков и этносов – не взаимно-однозначное: с одной стороны, помимо своего родного языка представители многих национальностей пользуются еще и другими языками, распространенными в данном социуме; с другой стороны, есть языки, например суахили, которые "не имеют коррелята на этническом уровне, поскольку в Африке не существует автохтонного этноса, родным языком которого был бы суахили" [Рябова 1985: 107].

Констатация этого положения – вещь достаточно тривиальная. Но каково взаимоотношение и взаимодействие родных и вторых языков? В каких сферах и ситуациях общения они используются? Для ответа на подобные вопросы социолингвистика обращается к функционированию языков, т. е. к процессам речевого общения и к факторам, обусловливающим характер этих процессов.

Еще один пример. Описывая какой-либо национальный язык с точки зрения его социальной дифференциации, обычно констатируют наличие в нем (на том или ином синхронном срезе) определенных подсистем - литературной формы, территориальных диалектов, профессиональных и социальных жаргонов, городских койне и т. п. Эти подсистемы существуют не изолированно друг от друга – они находятся в некоторых взаимоотношениях (в каких – вопрос, на который можно ответить лишь в результате исследования). Как пользуются этими подсистемами говорящие? Каково их функциональное соотношение (хотя бы на том же самом синхронном срезе, который имеется в виду при разграничении подсистем)? Давая ответы на эти вопросы, мы переходим от статики, характеризующей социальную дифференциацию языка, к динамике функционирования составляющих этот язык подсистем.

В компетенцию синхронической социолингвистики входит и изучение языковой социализации, освоения языка в связи с освоением системы социальных ролей, овладения основами "ситуативной грамматики" и ряда других процессов, относящихся к общей проблеме социальной обусловленности языковой компетенции.

Примерами синхронических социолингвистических исследований могут служить работы У. Лабова и его последователей, посвященные изучению фонетического варьирования современного американского варианта английского языка в зависимости от социальной характеристики говорящего и от стилистических условий речи, а также труд "Русский язык по данным массового обследования" (1974), в котором представлен результат изучения определенного синхронного среза, характеризующего вариативность литературной нормы; исследования отечественных африканистов по типологии языковых ситуаций в полиэтнических государствах современной Африки (см., например [Виноградов и др. 1984]); социолингвистическое "портретирование" языков России, с подробным анализом национального и социального состава их носителей, функций каждого языка, взаимодействия его с другими языками данного ареала (см. об этом: [Михальченко 1995], а также [Письменные языки... 2000]).

Характерно, что ни в одной из названных работ авторы не стремятся сохранить "чистоту" синхронического подхода – почти всегда для объяснения современного состояния языка или каких-либо его подсистем привлекаются исторические данные, позволяющие видеть движение языковой системы от одной стадии к другой. Однако явное преобладание целей, задач и методики исследования, присущих синхроническому подходу, позволяет относить эти работы именно к синхроническому направлению социолингвистических исследований [72 Поскольку большая часть нашего учебника посвящена проблемам синхронической социолингвистики, здесь мы ограничимся кратким изложением статуса, целей и задач этого направления науки. Обзор проблематики, которой занимается или должна заниматься синхроническая социолингвистика, дается в книге Л. Б. Никольского [Никольский 1976]. См. такжедвухтомник "Advances in the sociology of language" подредакциейДж. Фишма-на [Fishman 1971-1972], содержащий работы, которые дают представление главным образом о синхроническом аспекте социолингвистических исследований. Вышедший в 1972 г под редакцией Дж. Гамперца и Д. Хаймса сборник "Directions in sociolmguistics" [Gumperz, Hymes 1972], судя по его названию, должен был бы представлять весь спектр направлений, характерных для социолингвистики середины XX в Тем не менее и в нем помещены в основном работы, ориентированные на синхронный анализ языковых явлений в их связи с явлениями социальными См также обзор [Гулида 1999], дающий представление главным образом о синхронном аспекте новейших англоязычных социолингвистических исследований

]

.

4.2. Диахроническая социолингвистика



В самом общем виде диахроническая социолингвистика может быть определена как направление социолингвистических исследований, которое изучает историю языка в связи с историей народа. Такое определение, однако, нуждается в уточнении. Ведь традиционно многие работы, посвященные эволюции конкретных языков, описывали исторический контекст, в котором происходят языковые изменения. Можно ли квалифицировать такие работы как социолингвистические?

Существенной особенностью социолингвистического исследования является систематическое, последовательное соотнесение языковых фактов и социальных процессов. Если, изучая историю какого-либо языка, ученый лишь от случая к случаю упоминает события, относящиеся к истории народа, то такую работу трудно квалифицировать как социолингвистическую. Если же исследование основывается на четком разграничении внутренних, присущих самому языку законов его развития и внешних, социальных факторов, обусловливающих это развитие, и анализирует языковые изменения, показывая действие как тех, так и других, то такое исследование скорее всего должно быть отнесено к диахронической социолингвистике.

Примерами подобных работ могут служить многие ис-торико-лингвистические исследования отечественных и зарубежных авторов, в особенности те, в которых изучается становление национальных языков, формирование их литературной нормы, развитие у литературных языков социальных функций и т. п. Таковы, например, работы В. В. Виноградова по истории русского литературного языка [Виноградов 1938; 1956], В. М. Жирмунского – по истории немецкого языка и по немецкой диалектологии [Жирмунский 1956; 1965], Б. А. Успенского – о церковнославянско-русской диглоссии в Московской Руси [Успенский 1987; 1994], М. В. Панова [Панов 1990], цикл работ по истории литературных языков, выполненный в Институте языкознания РАН [Норма... 1969, Социальная... 1977, Функциональная... 1985, Литературный... 1994, Языковая... 1996] и другие, а также исследования зарубежных лингвистов по истории формирования национальных языков в связи с историей народов: элементы диахронно-социолингвистического подхода характерны, например, для классических работ А. Мейе по исторической лингвистике, Ф. Брюно – по истории французского языка, X. Эггерса - по истории немецкого языка, Менендеса Пидаля - по истории испанского языка и др.

1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   36

Коьрта
Контакты

    Главная страница


В. И. Беликов, Л. П. Крысин Социолингвистика