страница26/36
Дата14.01.2018
Размер6.1 Mb.
ТипУчебник

В. И. Беликов, Л. П. Крысин Социолингвистика


1   ...   22   23   24   25   26   27   28   29   ...   36

. Важно иметь в виду, что существенная часть социолингвистических исследований строится на сопоставлении ранее опубликованных результатов, а сама возможность сопоставления результатов, полученных разными авторами, зависит от степени сходства использовавшихся методик.

5.4. Анализ письменных источников

При решении большинства социолингвистических задач важное значение имеет метод анализа письменных источников. Письменные источники можно условно разделить на первичные и вторичные. В первую категорию попадают документы, фиксирующие речевые произведения, авторам которых могут быть приписаны какие-либо социальные характеристики, во вторую – исследовательские работы, материалом для которых служили первичные источники. Сюда попадают не только собственно социолингвистические работы предшественников – первичный материал мог анализироваться при решении задач, далеких от лингвистики. Данные, полученные от респондентов, обычно одновременны с исследованием (хотя запрета на вопросы о языковых фактах в прошлом не существует), письменные же источники дают возможность получить документальные свидетельства о предшествующих состояниях языка.

Остановимся сначала на первичных источниках. Социолингвистически значимые данные можно почерпнуть из письменных текстов различной стилистической и жанровой принадлежности. Например, изучение служебных документов, межведомственной переписки, разного рода инструкций, постановлений, актов и т. п. дает материал, позволяющий составить представление об официально-деловой стилистической разновидности языка на данном этапе его развития, о своеобразии реализации этой разновидности в многообразных жанрах (от заявления об отпуске до президентского указа).

В этом многообразии особое место занимает так называемый чиновничий жаргон, который, как считал К. Чуковский, создан "специально затем, чтобы прикрывать наплевательское отношение к судьбам людей и вещей" [Чуковский 1982: 172]. Иногда общество и даже власть протестуют против этих свойств чиновничьего языка, побуждая государственных служащих выражаться ясно и просто, о чем свидетельствует, например, следующее сообщение. «Администрация США всерьез взялась за вопросы языкознания. Белый дом направил во все правительственные учреждения строгое распоряжение, требуя, чтобы все исходящие документы, прежде всего предназначенные для публикации, были написаны простым и ясным языком, в коротких предложениях и без привычных чиновникам бюрократических терминов и оборотов. Распоряжение вступает в силу с октября. Надо же дать бюрократам, привыкшим общаться между собой на им одним понятном жаргоне, время на то, чтобы вспомнить, как говорят между собой простые граждане. В верхних эшелонах вашингтонской власти справедливо считают, что бюрократический "волапюк" официальных документов воздвигает трудноодолимый барьер между правительством и населением» ["Известия", 1998. 9 июня]. Характерна концовка этого сообщения: "Однако даже две странички упомянутого распоряжения Белого дома грешат туманными и невнятными формулировками, которые могут правильно истолковать разве что опытные юристы".

Интересные результаты может дать исследование с социолингвистической точки зрения дипломатических документов – договоров, нот, меморандумов, коммюнике и т. п., которые отражают в себе не только лингвостилисти-ческое своеобразие способов языкового выражения, но и определенные политические и идеологические установки, также облекаемые в специфические обороты, формулы, синтаксические конструкции. При этом каждая эпоха оставляет свои следы в языке дипломатии. Если, например, сравнить русские дипломатические документы советского времени и самого конца XX в., то в первых бросается в глаза их открытая идеологизированность (ср., например, речи А. Я. Вышинского и А. А. Громыко на заседаниях ООН, ноты протеста, в изобилии направлявшиеся советским правительством правительствам других государств), тогда как в дипломатических текстах последнего времени преобладают нормы использования языковых средств, в большей степени соответствующие международным стандартам.

Язык средств массовой информации также дает пищу для размышлений о социальных различиях в позиции авторов, принадлежащих к кругам общества, разным по своей политической ориентации и ценностным установкам. Например, в демократически настроенной российской прессе 90-х годов XX в. отчетливо проявляется тенденция к увеличению спектра языковых средств, в частности к широкому включению в газетный текст разгоборных, просторечных, жаргонных слов и выражений; в молодежных газетах поощряется сознательное обыгрывание слова, языковое ёрничанье, намеренные переделки слов и окказиональные неологизмы (слухмейкеры, ресторанмен, музей войсковых фигур, переселение в душ и т. п.). "Левая" пресса активно использует архаическую лексику (вече, соборность и т. п.) как средство политической демагогии.

Богатый материал для социолингвистического анализа языка предоставляет "неформальная" литература: в недавнем прошлом – "самиздат", не подвергавшийся редакторской правке, "Хроника текущих событий", сборники публицистических текстов, направленных против существующего строя, и менее политизированная, а то и просто бытовая литература – вроде сборников самодеятельных песен, анекдотов, частушек, присловий (иногда имеющих авторство – ср, одностишия В. Вишневского, "гарики" И. Губермана и др.).

Существование в течение нескольких десятилетий тоталитарного режима и соответствующей идеологии не только на территории России и бывших советских республик, но и в странах Восточной Европы способствовало формированию особого "тоталитарного языка" – со своей лексикой, специфическими оборотами, особым синтаксисом. В недрах тоталитарного строя рождалось и сопротивление этому языку или, по крайней мере, неприятие его в виде "языковой самообороны", пародирующей, намеренно искажающей расхожие штампы коммунистической пропаганды: "Ответим на красный террор белой горячкой!", "Товарищи ракетчики! Наша цель – коммунизм!", "Пролетарии всех стран, извините!" и т. п. (см. об этом [Вежбицка 1993; Купина 1995]). Характерно, что приемы переделок слов и расхожих штампов, языкового ёрничанья использует и "левая" пресса, оппозиционная правительству: деръмократы, чубаучер (из сложения фамилии Чубайс и слова ваучер), прихватизация и пр. (см. [Какорина 1996]).

Малоисследованным в современной социолингвистике остается язык частной переписки, дневниковых записей "среднестатистических" носителей языка (не писателей, не политиков, не общественных деятелей и др.). Между тем он представляет особый интерес как с точки зрения социального своеобразия речевых форм в определенной человеческой среде, так и с точки зрения новых тенденций, "точек роста", которые обнаруживаются раньше всего в речи, не скованной нормативными рекомендациями и запретами. В этом отношении примечателен жанр "наивного письма", воплощенный, например, в публикации писем и повседневных записок малограмотной женщины Е. Г. Киселевой, которая «пишет, как слышит, с массой "ошибок", не подозревая, как надо» [Козлова, Сандомирская 1996]. Лингвистическая и культурная ценность этого издания в том, что публикаторы сохранили все особенности текстов Е. Г. Киселевой, не подвергая их правке и "переводу" на литературный язык.

Социолингвисту интересен именно оригинальный, не тронутый литературной правкой текст, принадлежащий обычному, "не отягощенному" филологическим образованием человеку. Такой текст дает представление о подлинном функционировании языка в той или иной социальной среде. Однако частные письма, бытовые записки и заметки ("для себя" или для членов семьи) и другие тексты личной сферы человека труднодоступны для анализа: эти тексты мало кто сохраняет, а сохранив, неохотно раскрывает перед посторонним человеком (а именно таким посторонним и является исследователь) перипетии личных отношений и мелочи семейной жизни.

Первичные источники не обязательно бывают письменными. Важные сведения об эволюции фонетической нормы можно получить из документальной фиксации звучащей речи. Сейчас с экрана телевизора довольно часто звучат хроникальные записи 1930-х годов. На слух современного носителя русского литературного произношения многое в них выглядит странно – например, сохранение неударного [о] в тех заимствованиях, которые сейчас кажутся давно освоенными (типа м[о]дёлъ). Такой материал еще мало освоен историками литературной нормы. Из фоноархивов можно получить данные и об относительно непринужденной речи – как современной, так и недавнего прошлого (интервью и другого рода документальные записи).

Полезная для социолингвистических исследований информация содержится не только в первичных документах, но и в материалах переписей, различных справочниках, научных работах предшественников. Среди неопубликованных архивных материалов можно найти фактические данные, полученные в ходе различного рода опросов – как прошлых, так и современных; в последние годы стал возможен доступ к их электронным версиям. Повторное вовлечение подобных сведений в научный оборот может быть полезным при решении многих социолингвистических задач. Основной проблемой при таком вторичном анализе документов является их достоверность.

Говоря о достоверности данных, социологи противопоставляют их надежность (reliability) и валидностъ (validity). Надежность определяется соответствием повторных измерений исходным. Валидность же – это степень соответствия измеренного тому, что предполагалось измерить. Выше много говорилось о том, что респондент может неправильно понимать вопрос и даже намеренно искажать информацию; повторный опрос может дать результаты, идентичные полученным ранее, – следовательно, данные надежны, но их валидность может оказаться сомнительной. Оценка ва-лидности собственных результатов лежит на совести исследователя, но при методической безграмотности он может добросовестно заблуждаться, как, вероятно, обстоит дело с организаторами последней советской переписи, обнаружившими 324 человека, для которых родным является давно мертвый чуванский язык (см. разд. 3.3).

К решению вопроса о достоверности при вторичном документальном анализе следует подходить со всей тщательностью. При использовании чужих материалов исследователю легко ошибиться в определении того, что реально измерялось предшественниками. Классическим примером неверной интерпретации является использование социолингвистами данных переписей СССР при определении уровня двуязычия. Начиная с 1970 г. в переписном листе опрашиваемый наряду с родным языком должен был указать другой язык народов СССР, которым свободно владеет. Разработка этого вопроса ведется по русскому языку, этническому языку опрашиваемого (если он указал родным не этнический язык), а в национальных автономиях также по титульному языку. Полученные данные вполне валидны в отношении заданного вопроса, но, как много раз указывалось выше, они заметно занижают степень двуязычия, поскольку предлагается указать лишь один язык, при этом собственный этнический язык часто указать нельзя (например, немцам, полякам, болгарам, поскольку их языки не входят в число "языков народов СССР").

Любые статистические материалы предшественников следует специально анализировать на предмет их валидно-сти для данного исследования: ведь собирались они для других целей и не всегда так, как этого хотел бы исследователь; поэтому методика предшественников интересует его не менее, чем фактический материал.

К официальной статистике следует подходить с осторожностью не только по причине ее возможной невалидно-сти. Она может отличаться неполнотой и тенденциозностью (например, в ходе межвоенных переписей в Польше этническая принадлежность определялась вероисповеданием и всякий католик считался поляком). О "подводных камнях" отечественной этнодемографической статистики подробнее см. [Беликов 1997].

5.5. Массовые обследования говорящих

Некоторые из описанных выше методов и приемов сбора конкретного языкового материала применяются в массовых обследованиях говорящих. Такие обследования предпринимаются для того, чтобы выяснить, каково реальное функционирование данного языка (или каких-либо его подсистем) в данном обществе. Естественно, это нельзя сделать, опираясь на единичные или случайные наблюдения, – необходим массовый материал, обладающий некоторой статистической надежностью. Однако массовые обследования, как это давно и хорошо известно социологам, сопряжены со многими организационными, финансовыми и методическими трудностями: для работы с сотнями информантов нужен немалый штат сотрудников (которым надо платить деньги), отбор информантов должен осуществляться по определенным критериям, а их обследование с помощью достаточно сложных анкет и объемистых вопросников (подобных тем, примеры которых приводились выше) и других методических приемов желательно проводить в присутствии и при разъяснительной помощи специально обученных интервьюеров. Собранный материал нуждается в фильтрации, в частности в выбраковке и отсеивании тех ответов, которые не удовлетворяют заранее сформулированным критериям (ср. ответы на контрольные вопросы в "Вопроснике по произношению", которые рассматривались нами в разд. 5.2.4.), и т. д.

Имея в виду такого рода трудности, исследователи обычно изучают путем массового обследования язык (или языковую подсистему) не во всем объеме, а лишь в некоторых аспектах. Это позволяет в реальные сроки получить достаточно надежный и, главное, представительный материал о функционировании определенной части языкового механизма.

К проведению массовых обследований предъявляется набор требований, касающихся определения лингвистического и социального объектов такого обследования, выбора генеральной совокупности, относительно которой оно осуществляется, формулирования рабочих гипотез, определения объема выборки из генеральной совокупности (а также таких свойств этой выборки, как репрезентативность и достаточность), формы представления полученных данных и критериев оценки их достоверности.

Ниже мы рассмотрим процедуру и технику проведения массовых социолингвистических обследований на одном конкретном примере – массовом обследовании носителей современного русского литературного языка, которое было осуществлено группой московских языковедов под руководством М. В. Панова в 60–70-х годах XX в.

В качестве лингвистического объекта обследования была избрана совокупность вариативных единиц, допускаемых современной русской литературной нормой в области фонетики, акцентологии, морфологии и словообразования, – типа [шы]ги?/ [ша]ги, було[шн]ая / було[чк]ая, до[ш?? ] / до[шт'], е[ж']у / [ж?]у; в реках / в реках, ведомостей / ведомостей, крейсеры / крейсерй, дирёкторы / директора; каплет / капает, сохнул / сох, (кусок) сахару / сахара, в меду / в мёде; заморозка / замораживание, горьковец / горьковчанин, (Она) билетёр / билетёрша, парикмахер/ парикмахерша и т. п. [88 Достаточно представительный список подобных вариантов можно извлечь из уже неоднократно упоминавшегося "Вопросника по произношению" и других сходных [Вопросник... 1963а; Вопросник... 19636].]

Социальным объектом обследования явились носители современного русского языка, удовлетворяющие следующим трем критериям:

русский язык является для них родным;

они имеют высшее или среднее образование, полученное в учебных заведениях с преподаванием всех предметов на русском языке;

3) они являются жителями городов. Организаторы данного массового обследования сочли, что совокупность людей, обладающих одновременно всеми тремя признаками, близка к понятию "носители русского литературного языка" (в отличие от носителей просторечия или носителей диалектов); обоснование этого приближения мы опускаем и отсылаем читателя к книге [Русский... 1974: 17 и след.], материалы которой используются в данном разделе.

Указанная совокупность носителей русского литературного языка неоднородна в социальном, возрастном, территориальном и некоторых других отношениях: в ней есть представители интеллигенции и рабочих, старики и молодежь, жители Севера и Подмосковья, Костромы и Калуги и т. д. Все эти и другие неязыковые различия между говорящими для удобства будем называть социальными признаками, при этом отдавая себе отчет в том, что такое понимание социального весьма широко, включая культурные, территориальные и биологические (возраст) характеристики членов общества.

Какие социальные признаки существенны в языковом отношении? Иначе: какие социальные характеристики говорящего накладывают отпечаток на его речь и тем самым отличают ее от речи других лиц, которые являются носителями иных социальных признаков?

Ответ на этот вопрос можно получить, лишь проведя социолингвистическое исследование данной совокупности говорящих. Однако, приступая к нему, следует сделать предположение относительно того, какие социальные признаки могут влиять на количественное соотношение языковых вариантов. Необходимо дать перечень этих (гипотетически существенных) признаков.

Роль теоретически обоснованной гипотезы важна в каждом экспериментальном исследовании: цель последнего состоит лишь в проверке того, что заранее представляется ученому интуитивно верным и не противоречит теоретическим установкам (или, напротив, противоречит им и потому нуждается в экспериментальных доказательствах).

В социологических, и в частности социально-лингвистических, работах значение гипотезы особенно велико, так как социальные объекты принадлежат к наиболее сложным, вследствие чего комплекс причин, обусловливающих то или иное явление, может не во всех своих частях поддаваться полному учету.

"Если рассматривать процесс социологического исследования в целом, – пишет один из ведущих отечественных социологов В. А. Ядов, – то главным методологическим инструментом, организующим и подчиняющим его внутренней логике, является гипотеза. Социологическая гипотеза определяется как логически обоснованное предположение о характере и сущности связей между изучаемыми социальными явлениями и факторами, их детерминирующими" [Ядов 1967: 15].

Иногда, особенно в комплексных социологических исследованиях, выдвигается несколько самостоятельных или взаимно дополняющих друг друга гипотез, которые в результате эксперимента либо подтверждаются, либо отвергаются. Но нередко экспериментальная работа бывает направлена на проверку какой-либо одной общей гипотезы, которая может подразделяться на рад частных. В том массовом социолингвистическом обследовании, материалы которого мы используем в качестве иллюстративных примеров, дело обстояло именно таким образом. Общей была гипотеза, которая может быть сформулирована так: использование языковых вариантов зависит от социальных характеристик носителей языка.

Эта общая гипотеза распадается на рад частных, из которых одни предполагают наличие зависимости между социальным признаком и распределением языковых вариантов, а другие определяют характер этой зависимости. Более конкретно: выбор того или иного языкового варианта зависит от следующих социальных признаков говорящих: возраста, уровня образования, социального положения, места, где прошло детство, места наиболее длительного жительства и др.

Впервые этот перечень "лингвистически значимых" (по предположению) социальных признаков был предложен М. В. Пановым. Экспериментальный материал полностью подтвердил сформулированную в качестве гипотезы зависимость и, кроме того, позволил судить о разной степени, в которой те или иные социальные признаки влияют на выбор языковых вариантов.

Перечень методов, применяемых в синхронической социолингвистике, их набор, разумеется, не исчерпывается теми, о которых речь шла в данном разделе. В каждом конкретном случае, приступая к решению той или иной задачи, связанной с массовыми обследованиями носителей языка, социолингвист должен определить, какими из имеющихся методик сбора, систематизации и интерпретации материала он воспользуется. При этом решающее значение имеет правильная постановка задачи и аккуратность в проведении экспериментов.

5.6. Соотношение направлений и методов

социолингвистических исследований

Рассмотренные выше методы сбора информации находят неодинаковое применение в различных направлениях социолингвистических исследований, о которых мы говорили в главе 4. Метод включенного наблюдения незаменим при решении многих задач микросоциолингвистики и, напротив, малоэффективен для достижения достоверных мак-росоциолингвистических результатов – здесь нельзя обойтись без массовых опросов. Наблюдение и анкетирование тяготеют к синхронической социолингвистике, анализ письменных источников – к диахронической. Однако в каком бы направлении ни работал социолингвист, он стремится по возможности совмещать различные методические приемы для достижения оптимального результата.

Исследователи, занимающиеся диахроническими проблемами, находятся в сложном положении: в идеале они могли бы опираться на комплекс разновременных социолингвистических работ, но диахронические исследования в социолингвистике начались относительно недавно и не всегда сопоставимы между собой. В связи с этим в социолингвистике продолжают преобладать синхронические исследования, т. е. изучение связей и зависимостей между актуальными, происходящими на наших глазах языковыми и социальными процессами. Поскольку именно на синхронном материале в основном развиваются и уточняются методические приемы исследования, главным образом о них и шла речь в предыдущих разделах этой главы.

Остановимся теперь на методических особенностях диахронической социолингвистики. К собственно диахроническим методам относятся сравнительные временные исследования. Социологи подразделяют их на панельные и трендовые.

При панельных (иначе: лонгитюдных) исследованиях с определенным временным интервалом изучаются одни и те же объекты; они дают наиболее точные данные о динамике процессов. Этот метод более приемлем для микросоциолингвистических работ, поскольку при временном разрыве гораздо проще работать с ограниченной генеральной совокупностью, чем повторно возвращаться к использовавшейся ранее выборке. Но в любом случае потенциальные испытуемые могут сменить местожительство, отказаться от повторных обследований или, при выборочном обследовании, утратить репрезентативность, поскольку на них воздействует само исследование.

Несколько большее применение в социолингвистике находят трендовые исследования, когда в двух разнесенных по времени обследованиях изучаются различные, но обладающие идентичными наборами социальных характеристик индивиды. Разделенные этапы панельных и трендо-вых исследований особой специфики не имеют.

Итак, методический арсенал диахронической социолингвистики ограничен по сравнению с таковым социолингвистики синхронической. Диахронисту не удается реально наблюдать за речевым поведением людей. Мы не можем слышать, что и как говорили наши предки, жившие в прошлом веке или еще раньше, а, скажем, метод устного интервью нельзя применить даже к информантам и более близкого к нынешнему дню времени [89 Конечно, для определенных диахронических задач, не связанных с анализом вариативности речевых произведений, можно получить данные из современных опросов: опора на мнение информантов позволила в ходе подготовки упоминавшегося "Словаря сленга хиппи" условно соотнести время появления каждой из словарных единиц с пятилетними периодами (1970–1974, 1975-1979, 1980-1984, 1985-1989) [Рожанский 1992: 6]. Но не при каждой задаче можно рассчитывать на получение аналогичной информации.]

.

Правда, с изобретением магнитофона, с развитием звукозаписывающей техники вообще появилась возможность разновременных наблюдений за речью одних и тех же носителей языка. Трудность таких наблюдений очевидна. Поскольку язык изменяется медленно, заметить те или иные перемены в нем можно лишь на достаточно значительных временных отрезках – не менее чем в два-три десятилетия (а для некоторых языковых изменений – например, в грамматике – и на гораздо больших). В условиях высокой социальной мобильности, которая характерна в XX в. для населения большинства стран, стабильное положение какой-либо группы говорящих на той или иной территории и в той или иной социальной иерархии на протяжении десятилетий – явление чрезвычайно редкое. И всё же (по крайней мере теоретически) диахроническая социолингвистика в состоянии получить путем наблюдения данные, характеризующие речь одних и тех же групп говорящих на разных этапах существования этих групп в структуре данного общества.



Более доступной непосредственному наблюдению является речь разных поколений людей, образующих то или иное языковое сообщество. Сравнение речи стариков и молодежи дает некоторое представление о движении системы языка во времени.

1   ...   22   23   24   25   26   27   28   29   ...   36

Коьрта
Контакты

    Главная страница


В. И. Беликов, Л. П. Крысин Социолингвистика