страница32/36
Дата14.01.2018
Размер6.1 Mb.
ТипУчебник

В. И. Беликов, Л. П. Крысин Социолингвистика


1   ...   28   29   30   31   32   33   34   35   36

русские

1214


чешские

17


польские

337


татарские

31


немецкие

625


ассирийские

3

еврейские



457

армянские

5

болгарские



74

шведская

1

Конечно, на ряде языков могли функционировать лишь элементарные начальные школы, но они давали возможность овладеть грамотой на родном языке. Книги на Украине в 1920-х годах издавались на 11 языках, периодика– на 8 (украинский, русский, еврейский, польский, немецкий, греческий, болгарский, татарский). К трем русским театрам прибавилось несколько украинских, в 1925 г. открылся еврейский театр в Харькове, в 1926 г. – польский в Киеве.



Сходная картина наблюдалась повсеместно. В Казахстане, например, на 1928 г. существовали русские, украинские, немецкие, казачьи (!), татарские, мордовские, чувашские, болгарские, эстонские и польский сельсоветы, уйгурские, узбекские, таджикские, дунганские кишлачные советы; позднее в местах компактного расположения национальных сельсоветов были организованы 18 русских, 2 узбекских, 2 уйгурских и 1 немецкий районы [Болтенкова 1988: 63]. В 1933 г. при открытии сессии ЦИК М. И. Калинин сообщал, что в СССР функционирует 250 национальных районов и 5300 национальных сельсоветов [цит. по: Болтенкова 1988: 63].

Наряду со школами для детей во всех национальных автономиях активно работали пункты ликвидации неграмотности, избы-читальни, клубы, красные уголки и т. п. Имелись они в большом количестве и вне национальных административных единиц. Так, в Ленинграде было 11 национальных домов просвещения (польский, латышский, немецкий, литовский, еврейский, венгерский, татарский, украинский, белорусский, эстонский, финский), в Ленинградской области в 1929/30 учебном году было 274 финских, 89 эстонских, 55 вепсских школ и 21 латышская. Только для финского меньшинства было открыто 32 избы-читальни, 118 красных уголков, 14 школ для малограмотных. До середины 1930-х годов число культурных учреждений росло. На 1934 г. среди изб-читален Ленобласти (она включала тогда и Мурманский округ) числилось 24 вепсских, 10 ижорских, 4 карельских, 2 лопарских и 1 норвежская [Болтенкова 1988: 156].

Показательным примером роли языков вне территорий их официального использования может служить изданный в 1932 г. в Краснодаре "Плян украшизаци Швшчно-кавказського педагопчного шституту". Согласно ему в начале 1931/32 учебного года было принято решение о полной украинизации этого вуза. Кроме пединститута, в этот период на Кубани работало 12 украинских педтехникумов и 950 школ 1-й ступени. В 1931 г. в крае вышло 149 названий украинских книг тиражом 968 тыс. экземпляров, по плану на 1932 г. предполагалось выпустить книги 600 названий тиражом 4,8 млн экземпляров.

Национально-языковое строительство требовало огромных материальных вложений. Но самое главное, нужны были авторы учебников, кадры педагогов, причем не только для языков, обладавших литературной традицией, пусть и непродолжительной, но и для тех, которые еще вчера оставались бесписьменными. Успехи советской лингвистики 1920 – начала 1930-х годов беспрецедентны. За десятилетие были разработаны десятки письменностей, многие языки стали впервые использоваться в научных сферах, еще больше–в общественно-политической области и делопроизводстве, что требовало кропотливой работы по созданию те] минологии, разработке стилистики.

Как говорилось выше, в предреволюционные годы! книги выпускались более чем на 20 языках, но в большинстве случаев это были лишь спорадические издания. Вопрос о диалектной основе письменных языков решен не был, даже графическая основа, не говоря об орфографии, не устоялась. Среди языков будущих союзных республик, а тем более автономий, оказались и такие, для которых попыток письменной фиксации по существу еще не предпринималось (киргизский, каракалпакский, хакасский и др.). Первоочередными задачами были ликвидация неграмотности среди тех народов, языки которых имели письменность, и ал-фабетизация бесписьменных языков. Каждая из этих задач предполагала решение нескольких проблем.

Лишь незначительная часть языков СССР имела устоявшуюся письменную традицию, и в этих случаях литературный язык часто достаточно далеко отстоял от идиомов, использовавшихся соответствующими народами в быту. В таком случае проблема овладения грамотой не сводилась к изучению письма – требовалось осваивать также литературную норму. Был и другой путь – отказ от старого литературного языка и создание новой нормы; в этом случае наличие предшествовавшей литературной традиции почти не давало соответствующим языкам преимуществ. Для языков с небольшой письменной традицией проблема создания нормы также вставала часто, но всегда существовала проблема престижности избранной нормы. Наконец, во многих районах этническая идентичность фактически не была выражена, и в связи с этим предстояло структурирование идентичностей населения, определение границ этноса, который должен обслуживаться создаваемым литературным языком. Последняя проблема была особенно остра для малых народов Севера, у которых преобладала родовая идентичность, а также в Средней Азии.

Но главным на первом этапе языкового строительства оказался вопрос графики. Мусульманские народы пользовались арабским письмом, но его применение в классическом виде для многих языков создает большие сложности, в первую очередь при передаче вокализма. В то же время, будучи письмом Корана, оно обладает в глазах мусульман определенной сакральностью. При применении к конкретным тюркским, кавказским, иранским языкам оно обычно подвергалось некоторым модификациям еще в дореволюционной России. В ходе борьбы с неграмотностью реформирование арабицы велось в основном по трем направлениям: устранение излишних графем, упорядочивание обозначения фонем, отсутствующих в арабском, в первую очередь гласных, а также унификация написания букв независимо от позиции в слове [131 Классическая арабская графика предусматривает для большинства букв четыре начертания: одиночное, начальное, срединное и конечное.]. Оригинальную реформу казахской арабицы разработал А. Байтурсунов: учитывая сингармонизм, он предложил одинаково обозначать парные передне- и задне-рядные гласные, но перед каждым словом ставить особый знак, указывающий на сингармонический ряд.

В ходе реформирования арабского письма возникла идея замены его латинским. Мотивировка этому давалась чрезвычайно разнообразная: от сложности усвоения арабицы, даже реформированной, до неудобства совмещения с нотной записью (ввиду разного направления письма), но по существу основной причиной отказа от нее было желание порвать с "отсталой" культурой прошлого (в первую очередь с исламом), вестернизировать Восток. Русская графика ассоциировалась с ассимиляторской политикой царизма, поэтому речи о ее использовании не было.

От идеи реформы арабской графики сразу же отказались в Азербайджане, где латинизированный алфавит был утвержден в 1922 г. [132 Проект латинизации азербайджанской письменности впервые был предложен М.Ф. Ахундовым в 1857 г.] Для реализации перехода на новую письменность был образован Комитет по проведению нового тюркского алфавита (КНТА) во главе с председателем ЦИК Азербайджана С. А. Агамали-оглы. В первые годы арабский и латинский алфавиты были равноправны, в начальной школе новая письменность стала обязательной лишь с 1925 г. На I Всесоюзном тюркологическом съезде в Баку (1926) была принята резолюция, рекомендовавшая всем народам изучить опыт Азербайджана "для возможного проведения у себя этой реформы" [цит. по: Исаев 1979: 71]. Идея латинизации получила поддержку союзного правительства, под руководством С. Агамали-оглы был создан Всесоюзный центральный комитет нового тюркского алфавита, который начал работать в Баку в июне 1927 г. [133 Латинская графика к этому времени была уже разработана для ряда северокавказских языков ингушского, чеченского, осетинского, кабардино-черкесского, карачаево-балкарского; правда, использовалась она везде наряду с арабицей.]

Реформированием старых и созданием новых письменностей реально руководил кавказовед Н. Ф. Яковлев, в работу активно включились лучшие языковеды страны. "Каждый из них был видным специалистом по какой-либо группе языков: Н. Ф. Яковлев и Л. И. Жирков – по языкам Кавказа, Д. В. Бубрих – по финно-угорским, Н. Н. Поппе – по монгольским, Н. К. Дмитриев и К. К. Юдахин – по тюркским языкам и др. Выдающийся полиглот Е. Д. Поливанов мог одновременно заниматься самыми различными языками, больше всего он работал по языкам Средней Азии от узбекского до дунганского" [Алпатов 1997: 49]. Практические работы по алфабетизации стали экспериментальной проверкой и одновременно стимулом для дальнейшего развития фонологической теории.

Важным преимуществом латинского алфавита считался его интернациональный характер; предполагалось, что его усвоение поможет делу близкой "мировой революции". Между тем один из старописьменных языков, персидско-таджикский, в своей оригинальной арабской графике был вполне понятен грамотным мусульманам Ирана, Афганистана, Индии и, казалось бы, мог рассчитывать на статус проводника идей мировой революции. В периодике 1920-х годов отмечалось, что "реформа помешает таджикскому печатному слову стать пропагандистом социалистической идеологии на Востоке" [Исаев 1979: 135], однако антирелигиозная идеология оказалась важнее. Латинизации графики противились не только клерикальные круги, поскольку у многих народов успехи в ликвидации неграмотности были уже довольно значительны, а отказ от старого алфавита сводил на нет проделанную в этой области работу. Наиболее серьезную оппозицию составляла Татария [134 Среди татарского населения этой республики по переписи 1926 г. были грамотны (естественно, на арабском алфавите) 37,1% (40,3% мужчин и 27,6% женщин); к 1930 г., когда татарская школа окончательно перешла на новый алфавит, грамотность на нем составляла 22%], однако реформа письма началась и здесь.

Идеология латинизации развивалась на базе алфавита, разработанного в Азербайджане. Малый объем латинского алфавита ставил определенные проблемы для однозначной передачи фонологической системы. Диграфы, как и надстрочная диакритика, были отвергнуты, в результате новый алфавит использовал модифицированные буквы. "Стандартный" унифицированный тюркский алфавит содержал 33 символа: А, В, С (мягкая глухая аффриката, ч), 3 (мягкая звонкая аффриката, дж), D, Е, Э (передняя гласная нижнего подъема, ае), F, G, oj (увулярный звонкий взрывной), Н, I, J, К, L, M, N, Iv[ (заднеязычный носовой), О, 0 (передний огубленный гласный нижнего подъема, б), Р, Q (увулярный глухой взрывной), R, S, $ (глухой шипящий, ш), Т, U, V, X (заднеязычный глухой фрикативный, х), У (передний огубленный гласный верхнего подъема; вариант 7 использовался реже), Z, Z (звонкий шипящий, ж), Ъ (= ы ). Как видим, латинский в своей основе алфавит использовал не вполне обычные для западных языков конвенции [135 Первые северокавказские алфавиты, разработанные независимо от азербайджанского, содержали более привычную верхнюю диакритику (a, c и т. п.). Турки ввели латиницу в 1928 г., но на советский алфавит они не ориентировались, есть даже противоположные конвенции: в советских алфавитах c обозначало звонкую аффрикату, с - глухую, в турецком алфавите – наоборот.]. Тюркские алфавиты, разработанные к концу 1920-х годов на базе унифицированного, приспосабливались к нуждам конкретных языков и содержали от 26 символов в якутском до 35 в башкирском [Исаев 1979: 230].

Судьба арабского письма в СССР была окончательно решена. Первым покончил с арабицей Азербайджан: с 1 января 1929 г. школа, делопроизводство, печать были полностью переведены на новый алфавит. Отказ от арабского алфавита в остальных республиках был ускорен постановлением Президиума ЦИК СССР от 7 августа 1929 г. В течение 1929 г. переход на латиницу был завершен в Туркмении и Киргизии – как раз тех республиках, где литературные языки только начинали свое становление, а грамотность была невелика [136 По переписи 1926 г. среди киргизов грамотных было 4,6%, среди туркмен – 2,3%.]

. Всеобщее стремление к досрочному выполнению любых обязательств отразилось и на языковом строительстве. Началось своеобразное соревнование, кто быстрее закончит латинизацию письменности, часто в ущерб реальным задачам. Так, в Башкирии досрочный отказ от арабицы привел к тому, что тираж газеты "Башкортостан" с 10 тыс. экземпляров упал до 3600. "Пришлось срочно вновь разрешать использование запретного арабского письма для публикации "наиболее важных" материалов и восстановить прием администрацией бумаг, записанных арабицей" [Алпатов 1997: 75].

С точки зрения советского государства важным следствием утверждения латиницы стала утрата коранической грамотности среди мусульманских народов. Там, где существовали давние письменные традиции, во многом была подорвана и светская культурная преемственность. Например, классическая поэма Фирдоуси "Шах-наме", "центральный для культуры таджиков памятник" [Шукуров 1990: 116], на латинице не издавалась (несмотря на празднование в 1934 г. 1000-летия со дня рождения поэта, в связи с чем был выпущен сокращенный русский перевод) и стала доступна в оригинале только в 1962 г.

Вертикальное монгольское письмо в Калмыкии вне религиозной сферы вышло из употребления с введением русской графики, замененной в 1931 г. латиницей. У бурят положение было сложнее: западные буряты в делопроизводстве прибегали к русскому языку, а в письме на родном языке пользовались русской графикой; в Забайкалье же известное распространение получил старописьменный монгольский язык в традиционной графике, который продолжал функционировать как официальный еще в начале 1930-х годов. Предполагалось, что на смену ему придет новый язык в новой графике, но единый для советских бурят и жителей МНР. Такое решение официально было принято ЦИК Бурят-Монголии и обкомом партии в январе 1931 г. В том же году от него отказались и перешли к созданию бурятского литературного языка на базе селенгинского диалекта (через пять лет решение об опорном диалекте было пересмотрено в пользу хоринского диалекта) [137 При этом в газетах и делопроизводстве окончательно перестали пользоваться старомонгольской графикой лишь после 1936 г. [Исаев 1979: 214].]. В советское время решение об институциализации халха-монгольского языка на территории СССР стали причислять к проявлениям буржуазного национализма. В. М. Алпатов называет его "политически опасным" [Алпатов 1997: 75], однако дело, видимо, обстоит сложнее. Эта точка зрения к концу 1920-х годов была широко распространена, достаточно указать на одновременное появление в одном сборнике независимых публикаций Н. Н. Поппе и Б. Барадина [Поппе 1929; Барадин 1929]. Второй из авторов писал: "...будущий унифицированный бурят-монгольский ново-литературный язык по грамматической форме должен быть в основе халхаским наречием" [Барадин 1929: 21]. Обращает на себя внимание термин бурят-монгольский. Он к тому времени уже становился синонимом слова бурятский, но его исконная семантика (бурятский и монгольский) явно еще была очевидна. Изобретен он был в 1922 г. при создании автономии, которая по замыслу, вероятно, была рассчитана на будущее включение в себя и Монголии [138 До революции буряты никогда не назывались бурят-монголами, а монголы

в России исчислялись единицами. Начало бурятской автономии было положено созданием в Забайкалье Монголо-Бурятской АО, причем не в составе России, а в составе "независимой" и формально даже несоветской Дальневосточной Республики (27 апреля 1921 г.). Образование Бурят-Монгольской АО (9 января 1922 г.) на территории РСФСР (к западу от р. Селенги) было ответным шагом. С упразднением ДВР обе автономии объединились 30 мая 1923 г. в Бурят-Монгольскую (с 1958 г. - Бурятскую) АССР. Ранее, во время японской оккупации, в 1919 г. в Чите была предпринята попытка создания Великой Монголии "от Байкала до Тибета"; другая попытка провозглашения такого государства произошла с захватом в феврале 1921 г. Урги (будущего Улан-Батора) белогвардейскими войсками барона Унгерна, бежавшими из России. Советско-монгольским ответом послужило образование в Кяхте (на территории ДВР) в начале марта 1921 г. сначала Монгольской народной партии, затем Монгольской народной армии, Временного народного правительства – все во главе с Д. Сухэ-Батором. Войска Сухэ-Батора при поддержке Красной Армии и Народно-революционной армии ДВР к июлю заняли всю территорию Монголии. При народно-революционном правительстве главой Монголии продолжал оставаться Богдо-Гэгэн (глава монгольских ламаистов), после смерти которого была провозглашена народная республика (13 июня 1924 г.).].

Деятельность по "коренизации" образования народов Севера начала разворачиваться с конца 1920-х годов. В феврале 1931 г. ВЦК НА утвердил единый северный алфавит (латинский), на базе которого разрабатывались конкретные письменности. Эта деятельность была сосредоточена в Ленинграде, где в 1930 г. был образован Институт народов Севера (ИНС) и открылось северное отделение при пединституте им. А. И. Герцена. I Всероссийская конференция по развитию языков и письменностей народов Севера в январе 1932 г. утвердила предложенный ИНС проект развития 14 "национально-литературных языков": саамского, ненецкого, мансийского, хантыйского, селькупского, кетского, эвенкийского, эвенского, нанайского, удэгейского, чукотского, корякского, нивхского, эскимосского. Было признано необходимым создать ительменский и алеутский литературные языки, а также изучить вопрос о создании "национально-литературных языков" для нганасан и юкагиров, и рассмотреть возможность обслуживания энцев ненецким языком, а карагасов – тувинским. Ульчей было решено обслуживать нанайским языком, орочей – удэгейским, неги-дальцев – эвенкийским [Исаев 1979: 223–224].

В конце 1920 – начале 1930-х годов латинизации подверглись и такие языки, для которых существовала относительно давняя или созданная лишь несколькими годами ранее письменность на основе русской графики. У большинства этих народов (алтайцев, калмыков, хакасов, шорцев) овладение кириллицей [139 Здесь и ниже под кириллицей понимается не собственно кириллический шрифт, а любые системы письма, основанные на русском гражданском шрифте.]

шло медленно, и смена алфавита не сильно отразилась на уровне грамотности. Но в некоторых случаях переход от одной графики к другой столь очевидным образом противоречил задачам построения социализма, что, вероятно, лишь высокие достижения в искусстве демагогии позволили реформаторам избежать обвинений в идеологической диверсии. Например, коми с 1918 г. пользовались строго фонологичным молодцовским алфавитом, в котором из 33 букв 11 были латинскими или модифицированными. Очередное совещание в 1929 г. отмечало, что он, с одной стороны, "вполне приспособлен к языку коми", а с другой – "не удовлетворяет современному общественному движению народов СССР в сторону латинизации алфавитов". Было решено подготовить новый алфавит на основе "яфетидологического, аналитического и унифицированного тюркского алфавита" [Исаев 1979: 205]. Реформу предполагалось провести вместе с русскими и другими пока еще неуспевшими латинизировать письменность народами, но в 1932 г. переход на новый алфавит начался. Учитывая, что еще в 1926 г. доля грамотных среди коми составляла 38,1%, добрая половина этого народа лишалась возможности читать новые издания [140 Как раз в этот период проблема повышения грамотности признавалась особенно актуальной. В марте 1929 г. И. В. Сталин, говоря о необходимости развития культурной революции, подчеркивал, что для преуспевания в деле культурного, политического и хозяйственного развития" страна должна быть покрыта "богатой сетью школ на родном языке", "развернуть прессу, театры, кино и другие культурные учреждения на родном языке" (Сталин И. В. Соч. Т. 11. С. 355). Важность повышения темпов ликвидации неграмотности была отмечена и в решениях XVI съезда партии (июнь 1930 г.).].

Неожиданной в этом контексте представляется судьба белорусского письма. В предреволюционные годы кириллица и латиница (в близком к польскому варианте) были практически равноупотребимы, на латинице была выпущена в Вильне в 1918 г. первая школьная грамматика, но в советское время выбор был сделан в пользу гражданского кириллического шрифта, окончательно утвержденного в 1926 г. на международной конференции, организованной Институтом белорусской культуры.

Определенные шаги были предприняты для латинизации грузинского языка. Правительство Грузии приняло постановление о смене алфавита в августе 1926, но его реализация под видом недостатка средств шла очень медленно. Однако полностью игнорировать принятое решение было вряд ли возможно, и в 1930 г. отмечалось, что "пишущие машинки переделаны, и по всей республике переписка ведется новым шрифтом" [БСЭ. 1-е изд. Т. 19: 556] [141 В это время на грузинском шрифте были созданы письменности для мегрельского и хевсурского языков, на которых велось обучение в начальной школе и издавалась периодика [БСЭ. 1-е изд. Т. 14. С. 288; Т. 38. С. 571; Т. 59. С. 487]. Хевсурский обычно считается диалектом грузинского языка.].

На очереди стояла латинизация всех языков СССР. Русский гражданский алфавит был объявлен "пережитком классовой графики XVIII–XIX вв. русских феодалов-помещиков и буржуазии – графики самодержавного гнета, миссионерской пропаганды, великорусского национал-шовинизма. <...> Он до сих пор связывает население, читающее по-русски, с национально-буржуазными традициями русской дореволюционной культуры" [КиПВ 1930: 214]. Подкомиссия по латинизации при Главнауке Наркомпроса РСФСР под председательством Н. Ф. Яковлева в январе 1930 г. признала неизбежность перехода на латиницу русского языка и еще 16 языков СССР, продолжавших пользоваться гражданским шрифтом. "Переход на латинский алфавит окончательно освободит трудящиеся массы русского населения от всякого влияния буржуазно-национальной и религиозной по содержанию дореволюционной печатной продукции", говорится в протоколе заседания подкомиссии от 14 января 1930 г. [КиПВ 1930: 214-215]. Несколькими годами ранее публицисты от лингвистики утверждали, что изучение арабского шрифта вредно сказывается на умственных способностях, теперь же выяснилось, что русский алфавит плохо приспособлен "к движениям глаза и руки современного человека" [КиПВ 1930: 216]. Впрочем, далее публикации трех проектов латинизации русского языка и их оживленного обсуждения дело не пошло.

Начало 1930-х годов характеризовалось временной стабилизацией в языковом строительстве. Латиница полностью вытеснила арабицу и монгольское письмо [142 На латиницу перешли и халха-монголы в МНР (позднее сменившие ее на кириллицу). Численно большая часть монголов, живущая в Китае, по-прежнему пользуется традиционным вертикальным письмом.], частично потеснила системы письма на русской и древнееврейской основе; все заново вводимые письменности имели латинскую основу. Проекты по коренной переработке систем письма прекратились (хотя для многих языков уточнялся состав алфавита, шли орфографические реформы и т. п.). В 1936 г. орган ВЦК НА опубликовал список 102 народностей СССР, из которых лишь 12 не имели письменности (Революция и национальности. 1936. № 4. С. 75-85).

3.4. Смена ориентиров в языковой политике

Процессы, шедшие в советском обществе, не могли не отражаться на национально-языковой политике. Дореволюционная культурная прослойка там, где она имелась, в сферу национально-культурного строительства допускалась неохотно; многие уже в 1920-е годы были репрессированы по мотивам националистической, буржуазной, религиозной, байской и тому подобной пропаганды. Новые кадры из национальных меньшинств были нужны не только для решения культурно-образовательных проблем, они требовались для создания национального партийно-государственного аппарата. С начала 1920-х годов существовала сеть коммунистических университетов, предназначавшихся, в частности, для подготовки национальных кадров. Е. Д. Поливанов, преподававший одно время в таком вузе, возмущался равнодушием типичного студента к проблемам собственной культуры, недоумевавшего, зачем, кроме русского, учить еще и родной язык: "Грубо говоря, он получил образование как представитель русского языка, а в качестве представителя родного языка остался <...> обывателем" [Поливанов 1927: 77].

Объективно "обыватель" был прав. Национальная интеллигенция, для которой этнический язык обладал высоким престижем, в результате политических репрессий все больше редела. С точки зрения советской власти любой, имевший какие-то цели, отличные от построения коммунизма, пусть даже не противоречившие и подчиненные ей, оказывался попутчиком. Новая образованная прослойка каждого национального меньшинства, в особенности ее партийно-административная часть, была двуязычной, при этом использование родного языка ограничивалось бытовыми ситуациями. В следующем поколении русификация большей части образованного слоя оказывалась неизбежной. Именно тогда были заложены основы печального положения, на которое жалуется современный исследователь: "Пока у финно-угорских народов России нет потомственной городской интеллигенции <...> проблемы возрождения марийских, мордовских и других языков и культур будут встречать большие трудности на пути своего решения" [Кондрашкина 199: 14–15].

1   ...   28   29   30   31   32   33   34   35   36

Коьрта
Контакты

    Главная страница


В. И. Беликов, Л. П. Крысин Социолингвистика