• Творчество Епифания Премудрого.
  • «Житие Стефана Пермского»
  • «Житие Сергия Радонеж­ского»
  • Деятельность Пахомия Логофета.
  • «Повесть о путешествии новгородского архиепископа Иоанна на бесе в Иерусалим».
  • «Повесть о новгородском посаднике Шиле».
  • Сказания о конце Новгорода.
  • Антифеодальное еретическое движение в Новгороде.
  • «Повесть о новгородском белом клобуке».
  • «Псковское взятие, како взят его князь великий Василий Ивановичь»
  • «Житие князя Михаила Александровича Тверского
  • «Слово похвальное о благоверном и великом князе Борисе Александ­ровиче



  • страница12/21
    Дата29.01.2019
    Размер5.18 Mb.
    ТипЛитература

    В. В. Кусков история древнерусской литературы


    1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   21

    «Слово о житии и о преставлении Дмитрия Ивановича». Этой тенденции противостоит «Слово о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича царя Русьскаго», созданное, по-видимому, вскоре после смерти князя (ум. 19 мая 1389 г.). По своей форме — это торжественная Речь, прославляющая великого князя московского — победителя монголо-татарских завоевателей не только как святого, украшенного всеми христианскими добродетелями, но и как царя — идеального правителя всей Русской земли, что имело важное политическое значение.

    «Слово о житии» состоит из трех частей: биографии князя, плача Евдокии и похвалы.

    Биография Дмитрия дается в религиозно-моралистическом плане. Использованы лишь самые существенные факты из жизни князя: женитьба в шестнадцатилетнем возрасте на Евдокии, строительство каменных стен московского Кремля, битва с монголами на реке Воже и Куликовская битва. «Слово о житии» не касается взаимоотношений Дмитрия с митрополитом Киприаном, не упомянут и митрополит Алексей, являвшийся регентом-правителем в начале княжения Дмит­рия, вскользь упомянут Сергий Радонежский. По-видимому, автор сознательно обошел эти факты, подчеркивая первенствующее значение власти «царя Русского».

    Благочестивый князь противопоставлен в «Слове о житии» «без­божному», «безстудному» Мамаю. Контрастность этих образов подчер­кивается самонадеянной речью-монологом Мамая, благочестивой молитвой Дмитрия и его речью, обращенной к князьям Русской земли и вельможам. Эта речь — плод художественного вымысла автора, о чем свидетельствует ее ритмическое построение.

    «Слово о житии» передает полное единодушие князей и вельмож, которые именуют Дмитрия «русским царем» и готовы «живот свой положити», служа ему.

    В «Слове о житии» дано обобщенное описание Куликовской битвы традиционными формулами воинских повестей. Битва на Куликовом поле сравнивается с битвой Ярослава Владимировича со Святополком, «злочестивый Мамай» именуется «вторым Святополком». Автор «Слова о житии» подчеркивает, что победа одержана Дмитрием при помощи небесных сил: «заступника Русской земли» митрополита Петра, сродни­ков князя «святых Бориса и Глеба». Оценивая значение победы, «Слово о житии» утверждает, что ее результатом явился мир — «тишина в Русьской земли», укрепление власти московского царя: «...и все подруце его подклонишася, расколници же и мятежници царства его ecu погыбоша». В этих словах выражена основная политическая идея произведе­ния.

    Создавая агиобиографию Дмитрия, автор «Слова о житии» не просто говорит о благочестивом происхождении князя «от благородну и пречестну родителю», а устанавливает его генеалогию, подчеркивая, что Дмитрий — внук «собрателя Русьской земли» Ивана Даниловича «и корены святого, и богом сажденного саду отрасль благоплодна и цвет прекрасный царя Владимира, нового Констянтина...», Последовательно проводится мысль о том, что «скипетр державы Русьскыя земля» Дмитрий принял по наследству. Это свидетельствует о том, что уже к концу XIV — началу XV в. идея киевского наследства вошла в сознание московских книжников.

    Пространен и витиеват перечень христианских добродетелей князя, завершающийся дидактическим обращением: «...да се слышаще, царя и князи, научитеся тако творити».

    Большое место в «Слове о житии» отводится плачу княгини Евдокии и похвале.

    Плач вдовы восходит к традиции устной причета: «Како умре, животе мой драгий, мене едину вдовою оставив? Почто аз преже тебе неумрох? Какозаиде, свет очию моею?.. Цвете мой прекрасный, что рано увядавши?.. Солнце мое, рано заходиши; месяць мой прекрасный, рано погыбаеши; звезда въсточная, почто к западу грядеши?»

    Евдокия обращается к умершему, как к живому, и как бы ведет с ним беседу. Сопоставления покойного с «солнцем», «месяцем», «зака­тившейся звездой», «увядшим садом» характерны для народной поэзии.

    Однако народные элементы получают книжное риторическое оформление, и плач приобретает характер пышного торжественного панегирика, прославляющего христианские добродетели князя. Плач органически переходит в похвалу, задача которой внушить слушателю (читателю) мысль о величии прославляемого лица, его нравственной и политической высоте. Автор подчеркивает, что добродетели Дмитрия нельзя выразить и исписать простым человеческим словом.

    Риторическим вопросом «Кому уподоблю...?» вводится в похвалу пространный перечень сопоставлений прославляемого лица с библей­скими персонажами. Сравнения Дмитрия с Адамом, Ноем, Авраамом, Моисеем показывали величие героя; при этом постоянно подчеркива­лось, что Дмитрий своим величием превосходит всех библейских патриархов и пророков.

    Автор «Слова о житии» прибегает к приемам ораторской прозы Киевской Руси, и в частности использует отдельные стилистические формулы «Слова о законе и благодати» Илариона. При этом вновь говорит о Владимире Святославиче, но если Владимира прославляет только Киев, то Дмитрия Ивановича — вся Русская земля.

    Используя в качестве литературных образцов «Житие Александра Нейского», паремийное чтение о Борисе и Глебе, «Слово о житии» преследовало ясную политическую цель: прославить московского кня­зя, победителя Мамая, как властителя всей Русской земли, наследника Киевского государства, окружить власть князя ореолом святости и поднять его политический авторитет на недосягаемую высоту.

    Творчество Епифания Премудрого. Значительный вклад в развитие Древнерусской агиографической литературы конца XIV — начала XV в. внес талантливейший писатель Епифаний Премудрый. Большую часть своей жизни (31 год) он провел в стенах Троице-Сергиева монастыря. Первоначальное образование получил, по-видимому, в Ростове, где в юности постригся в монастыре Григория Богослова «близ епископии». Этот монастырь привлек Епифания своей библиотекой: «Книгы многы бяху ту довольны». Здесь он встретился с будущим героем своего произведения Стефаном, с которым вел неоднократные беседы: «...спирася о слове или коемждо стихе, или о строце». Епифаний совершил путешествие по христианскому Востоку, побывал на Афоне, где познакомился с лучшими образцами византийской, болгарской и сербской литератур. Разносторонность интересов сблизила его с зна­менитым художником Феофаном Греком. Весьма интересную харак­теристику Феофану дал Епифаний в письме тверскому епископу Кириллу. Епифания поразила в Греке его свободная манера «писать», «не взирая на образцы», и беседы с художником, видимо, не прошли даром для писателя: эмоциональной экспрессии Феофановой кисти соответствует словесная экспрессия Епифания. Неизвестно, был ли знаком писатель с другим своим гениальным современником, Андреем Рублевым, но, безусловно, на их творчество благотворное влияние оказала нравственно-трудовая атмосфера Троице-Сергиева монастыря и личность его игумена Сергия Радонежского. Епифаний, как и Андрей Рублев, выразил общий подъем национального самосознания, вы­званного исторической победой на поле Куликовом. Умер Епифаний около 1420 г.

    Епифанию принадлежат два произведения: «Житие Стефана Пер­мского» и «Житие Сергия Радонежского». Создавая агиобиографии своих замечательных старших современников, чьи имена «блестят ярким созвездием в нашем XIV веке», по словам В. О. Ключевского, «делая его зарей политического и нравственного возрождения Русской земли», Епифаний стремился показать величие и красоту нравствен­ного идеала человека, превыше всего ставящего общее дело — дело укрепления Русского государства.



    «Житие Стефана Пермского» было написано Епифанием, по-ви­димому, вскоре после смерти Стефана в 1396 г. Цель жития — про­славить миссионерскую деятельность русского монаха, ставшего епископом в далекой коми-пермяцкой земле, показать торжество христианства над язычеством. Тщательно собрав фактический матери­ал о Стефане, Епифаний оформляет его в изящный и торжественный панегирик.

    «Житие Стефана Пермского» открывается риторическим вступле­нием, далее следует биографическая часть и три плача (пермских людей, пермской церкви и «Плач и похвала инока списающа»).

    Во вступлении Епифаний пространно говорит о мотивах, которые побуждают его взяться за перо: «...аще ли не написана будут памяти ради, то изыдеть из памяти, и в преходящая лета и преминующим родом удобь сиа забвена будут»... Сообщает об источниках, которыми он располагал, приступая к работе, и о встретившихся трудностях.

    В биографической части дан ряд конкретных сведений о жизни и деятельности Стефана. Он родился в Устюге, в семье соборного клирика. Научившись грамоте, прочитал много книг Ветхого и Нового завета, внимательно слушал «чистые повести» и «учительные словеса», и сам «святыя книгы писаше хытре и гораздо и борзо». Он заранее готовит себя к будущей миссионерской деятельности: он «...изучися сам языку пермьскому, и грамоту нову пермьскую сложи, и азбукы незнаемы счини... и книгы русскыа на пермьский язык преведе и преложи и преписа». Более того, «желаа же болшаго разума», Стефан изучил греческий язык «и книгы греческий извыче...».

    Таким образом, прежде чем идти в Пермскую землю, Стефан тщательно и всесторонне готонит себя к подвигу «учителя». Епифаний говорит, что мысль идти в Пермскую землю и «учити люди некрещеныя» возникла у его героя «издавна». Разгораясь духом и печалясь, что «в Перми человецы всегда жруще глухым кумиром и бесом моляхуся», Стефан ставит целью своей жизни «просветить» этих людей.

    Центральное место занимает в житии описание миссионерской деятельности Стефана. Он живет длительное время среди коми-пер­мяков и личным примером воздействует на язычников. Он ведет энергичную борьбу с языческими обрядами: разоряет «кумирню», сру­бает «прокудливую» (волшебную) березу, которой поклонялись пермя­ки, посрамляет волхва (шамана) Пама. Стефан проявляет большую силу воли, выдержку, терпение и убежденность, а также полное бескорыстие. Благодаря этим качествам он одерживает моральную победу. Стефан делает свою борьбу с Памом предметом широкой гласности. Он предлагает волхву войти с ним в горящий костер, опуститься в ледяную прорубь. От подобных испытаний Пам катего­рически отказывается и окончательно теряет авторитет у зырян. Одер­жав победу, Стефан защищает Пама от ярости пермяков, которые требуют его казни, добивается замены ее изгна­нием.

    Епифаний Премудрый по-новому подходит к изображению отри­цательного героя. Противник Стефана Пам — это личность незауряд­ная, имеющая большое влияние на пермяков. Он стремится убедить сиоих соотечественников не принимать христианства, видя в Стефане ставленника Москвы: «От Москвы может ли что добро быти нам? Не оттуда ли нам тяжести быша, и дани тяжкия и насильства, и тивуны и доводщицы и приставницы?» «Речь» Пама делает образ языческого волхва психологически убедительным, жизненно достоверным. Победа над Памом дается Стефану нелегко, отмечает Епифаний, и этим еще более подчеркивает значение личности победителя, его нравственного примера.

    Епифаний вводит в житие и элементы критики духовенства, цер­ковных иерархов, добивающихся своих должностей путем борьбы с соперниками, «наскакивая» друг на друга, путем подкупа.

    Главную заслугу Стефана Епифаний видит в его просветительской деятельности, в создании пермской азбуки и переводе на пермский язык книг «священного писания»: Коль много лет мнози философи еллинстии събирали и составливали грамоту греческую и едва уставили мноземи труды и многыми времени едва сложили; пермьскую же грамоту един черьнецъ сложил, един составил, един счинил, един калогер, един мних, един инок, Стефан глаголю, приснопомнимый епископ, един в едино время, а не по много времена и лета, якоже и они, но един инок, един вьединеныи и уединяйся, един, уединении, един у единого бога помощи прося, един единого бога на помощь призывай, един единому богу моляся и глаголя...» Перед нами типичный образец риторической речи, постро­енный на единоначалии — «един», на широком привлечении синони­мических выражений.

    Особого мастерства в «плетении словес» Епифаний достигает в «Плаче пермских людей», «Плаче пермской церкви» и «Плаче и похвале инока списающа». Епифаний пользуется риторическими вопросами и восклицаниями, сопоставлениями с библейскими персонажами, мета­форическими сравнениями, единоначалиями. Он не находит слов, чтобы по достоинству прославить величие подвига пермского еписко­па: «Но что тя нареку, о епископе, или что тя именую, или чим тя призову, и како тя провещаю, или чим тя меню (что о тебе скажу), или что ти приглашу (провозглашу), како похвалю, како почту, как ублажю, како разложу (изложу) и како хвалу ти съплету?» И Епифаний, словно кружево, плетет словесную хвалу Стефану. Поражает необычайное богатство словаря, многообразие синонимов, которые употребляет Епифаний. Например. Един тот был у нас епископ, то же был нам законодавець и законоположник, то же креститель, и апостол, и пропо­ведник, и благовестит, и исповедник, святитель, учитель, чиститель, посетитель, правитель, исцелитель, архиереи, стражевожъ, пастырь, наставник, сказатель, отец, епископ».

    В похвале порой встречаем до 20—25 синонимических эпитетов, с помощью которых автор стремится выразить свои чувства уважения и восхищения героем.

    В «Плаче пермских людей» Епифаний передаст «сердечную тугу», горе новообращенных христиан, лишившихся «доброго господина и учителя», «доброго пастуха и правителя». В книжную риторику плача вкрапливаются отдельные фольклорные мотивы, характерные для на­родных вдовьих причитаний: «Камо заиде доброта твоя, камо отъиде от нас, или камо ся ecu дел от нас изиде, а нас сирых оставил ecu ... кто же ли утешить печаль нашу, обдержащую ны, к кому ли прибегнем или к кому возрим...»

    В этом плаче пермские люди высказывают свою «обиду» на Москву, в чем многие исследователи видят антимосковскую тенденцию «Жития Стефана Пермского». Однако внимательное изучение политической тенденции жития не дает оснований для подобного утверждения. Епифаний подчеркивает, что вся деятельность Стефана была направ­лена на общее благо Русской земли.

    Плачи в «Житии Стефана Пермского» выражают не только чувство скорби пермских людей, но и чувство восторга, удивления перед величием подвига героя.

    В «Плач и похвалу инока списающа» Епифаний включает отдель­ные моменты, связанные с личной жизнью (встречи со Стефаном и споры с ним), лирическое раздумье о ней: «Увы, мне, како скончаю мое житие, како преплову се море великое и пространное, ширшееся, печалное, многомутное, не стояще, смятущееся...» и традиционное для образа агиографа самоуничижение.

    Оно подчеркивало, с одной стороны, величие подвига героя, а с другой — словесное искусство самого автора, которого влечет «на позволение и на плетение словес» любовь к герою. Епифаний так характеризует свой стиль: «Да и аз многогрешный и неразумный, последуя словесем позволении твоих, слово плетущи и слово плодящи, и словом почтити мнящи, и от словесе похваление събираа, и приобретаа, и приплетаа...»

    Свои «словеса» Епифаний заимствовал из различных книжных источников, широко используя тексты писания, цитируя по памяти творения «отцов церкви», Патерик, Палею и Хронограф, сочинения Черноризца Храбра.

    В создании торжественного риторического стиля Епифаний опи­рался на традиции литературы Киевской Руси, и в частности — на «Слово о законе и благодати» Илариона.

    «Житие Стефана Пермского» нарушало традиционные рамки ка­нона своим размером, обилием фактического материала, включавшим этнографические сведения о далеком Пермском крае, критику симо­нии («поставление» на церковные должности за деньги); новой трак­товкой отрицательного героя; отсутствием описания как при­жизненных, так и посмертных чудес; композиционной структурой. По-видимому, Епифаний предназначал его для индивидуального чте­ния и, подобно своему другу Феофану Греку, писал, невзирая на канонические образцы.

    Около 1417—1418 гг. Епифаний создал «Житие Сергия Радонеж­ского». Оно написано с большой исторической точностью, но стиль изложения менее риторичен. Епифаний хорошо передает факты био­графии Сергия, с лирической теплотой говорит о его деятельности, связанной с борьбой против «ненавистной розни», за укрепление цен­трализованного Русского государства.

    О роли Сергия Радонежского и Стефана Пермского в политическом и нравственном возрождении Русской земли говорил В. О. Ключевский: «Сергий своею жизнью, самой возможностью такой жизни дал почувствовать заскорбевшему народу, что в нем не все еще доброе погасло и замерло... он открыл им глаза на самих себя». «Божии угодники», хоть и отказывались от житейских волнений, а постоянно жили лишь для мира. «Не от омерзения удалялись святые от мира, а для нравственного совершенствования. Да, древние иноки жили почти на площади»,— отмечал Ф. М. Достоевский.

    Литературная деятельность Епифания Премудрого способствовала утверждению в литературе стиля «плетения словес». Этот стиль обога­щал литературный язык, содействовал дальнейшему развитию литера­туры, изображая психологические состояния человека, динамику его чувств.



    Деятельность Пахомия Логофета. Развитию риторическо-панегирического стиля способствовала литературная деятельность Пахомия Ло­гофета (Словоположника). Серб по национальности, Пахомий получил образование на Афоне. Прибыв на Русь в 30-е годы XV в., он прожил здесь до конца своих дней (ум. в 1484 г.). Пахомий охотно выполнял заказы Москвы, Новгорода: создавал риторические переработки мно­гих произведений предшествующей житийной литературы, создавал новые, угождая политическим и литературным вкусам заказчиков — правящих верхов Москвы и Новгорода.

    Перу Пахомия принадлежат жития Сергия Радонежского (перера­ботка жития, написанного Епифанием), митрополита Алексея, Варлаама Хутынского, архиепископа Иоанна, архиепископа Моисея, «Сказание о Михаиле Черниговском и его боярине Федоре». Заново Пахомием написаны жития Никона (игумена Троице-Сергиева мона­стыря, преемника Сергия), архиепископа Новгородского Евфимия, Саввы Вишерского и Кирилла Белозерского.

    Все эти произведения были приведены в соответствие с церковным каноном. Так, «Жи­тие Сергия Радонежского», созданное Епифанием Премудрым, подверглось значительному сокращению. Пахомий при­давал житиям пышную, торжественную риторическую форму, расши­рял описание чудес.

    Риторическая форма порой приобретала у Пахомия гипертрофи­рованный характер, развиваясь в ущерб содержанию.

    Таким образом, московская литература конца XIV—XV вв. харак­теризуется развитием эмоционально-экспрессивного стиля в агиогра­фической литературе. Этот стиль утверждает нравственный идеал подвижника и князя — «царя Русского», посвятивших себя общему делу служения государственным интересам. Постепенно этот стиль проникает в историческое повествование и публицистику, видоизме­няя их. В историческом повествовании все большую роль начинает играть художественный вымысел. Стремясь к широким обобщениям, историческая повесть приобретает не только политический, но и философский характер.


    НОВГОРОДСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

    В XIV—XV вв. Новгород был крупнейшим политическим, эконо­мическим и культурным центром северо-западной Руси. Владения его простирались вплоть до Урала, а ушкуйники проникали даже в дале­кую и богатую Сибирь.

    По своему политическому устройству Новгород был типичной феодальной республикой.

    Необходимость постоянной борьбы с ливонскими рыцарями, швед­скими феодалами вынуждала новгородскую знать признавать извест­ную политическую зависимость Новгорода от Владимиро-Суздальского княжества. После Куликовской битвы устанавливается зависимость Новгорода от Москвы.

    В Новгороде складываются две своеобразные «партии»: московская и литовская. Ремесленники, мелкие и средние торговцы, «черные люди», т. е. крестьяне, были заинтересованы в централизации управления, и они ратовали за присоединение Новгорода к Москве. Отсюда они и получали название «московской партии». Боярская торговая олигар­хия, князья церкви стремились сохранить свои привилегии — «воль­ницу новгородскую». Они отстаивали удельные порядки и в своей политике ориентировались на Литву. Отсюда и название «литовская партия». Между этими «партиями» часто происходят столкновения, отражающие острую классовую борьбу.

    Древнейшим памятником новгородской литературы является ле­топись. С XIII в. ее тематика значительно расширяется: появляется понятие «Русская земля», и летописец внимательно следит за событи­ями в других княжествах. В круг его наблюдений входят также важ­нейшие события политической и военной жизни шведов, немцев и монголов. Это можно наблюдать в дошедшей до нас «Первой Новго­родской летописи», относящейся к 30-м годам

    XIV в.

    Дальнейшее развитие летописания и расцвет литературного твор­чества в Новгороде происходит в 30—50-е годы XV в. при архиепископе Евфимий II (1429—1459). Он стремился дать идеологическое обосно­вание сепаратистским тенденциям новгородской знати. С этой целью новгородские писатели обратились к историческим преданиям и ле­гендам, к упрочению местных святынь.



    По поручению Евфимия II в 1432 г. создается Софийский времен­ник, в котором центром истории Руси признается Новгород. Но Софийский временник был летописью чисто новгородской, он слабо отражал историческую жизнь других русских княжеств.

    Характерной особенностью новгородских летописей XV в. явля­ется включение в них историко-легендарного повествования. В позд­них новгородских летописях большое место отводится повествованию о присоединении Новгорода к Москве Иваном III (1472—1478), появ­ляются вставленные позже легенды, предвещающие падение новгород­ской вольности.

    В XIV в. в новгородской литературе интенсивно развивается жанр путешествий—хождений. В середине века проявляется «Хожение Стефана Новгородца». Это первое в древнерусской литературе путе­шествие мирянина. Цель его путешествия — торговля. Стефан создал своеобразные очерковые записки, в которых описывались не только святыни, но и важнейшие достопримечательности Царьграда (Юсти­нианов столп, гавань и морские суда, архитектура города). Характер путеводителя носит «Сказание о Царьграде» и «Беседа о святынях Царьграда» (вторая половина XIV в.).

    Примечательным произведением является «Послание новгород­ского архиепископа Василия к тверскому епископу Федору о земном рае», помещенное в «Первой Новгородской летописи» под 1347 г. Василий полемизирует с ортодоксальной позицией тверского епископа

    о «мысленном рае» и, ссылаясь на апокрифические источники, свиде­тельства очевидцев—новгородских путешественников, доказывает существование на востоке, за морем, «земного рая».

    Расцвет новгородской агиографии падает на вторую треть XV в. Евфимий II устанавливает почитание местных новгородских святых, покровителей города: архиепископов Иоанна и Моисея.

    Прибывший с Афона по приглашению Евфимия II Пахомий Серб (30-е годы XVв.) перерабатывает в риторическо-панегирическом стиле вторую редакцию «Жития Варлаама Хутынского» и летописное «Ска­зание о знамении от иконы Богородицы» (1169), повествующее о победе новгородцев над осадившими город суздальцами. В «Сказании» прославляются новгородский архиепископ Иоанн и Новгород, кото­рым покровительствует сама Богородица, посрамляется «лютый фара­он» Андрей Боголюбский, потерпевший поражение у новгородских стен. Нетрудно увидеть в этой повести связь с политическими собы­тиями того времени: Новгород находится под особым покровительством неба, и всякая попытка Москвы посягнуть на его политическую независимость будет жестоко наказана.

    «Повесть о путешествии новгородского архиепископа Иоанна на бесе в Иерусалим». Эта повесть посвящена прославлению святости новгород­ского архиепископа. Основу ее сюжета составляет типичный для средневековой литературы мотив борьбы праведника с бесом.

    «Лукавый бес, решив «смутити» архиепископа, забрался в сосуд с водой, из которого Иоанн имел обыкновение умываться. «Уразумев бесовское мечтание», Иоанн оградил сосуд крестным знамением. «Не могий часа терпети», бес «нача вопети», прося отпустить его. Иоанн согласился при условии, что бес в одну ночь свозит его из Новгорода в Иерусалим и обратно. Перед нами характерный эпизод волшебной народной сказки, которому в повести придан религиозно-моралисти­ческий оттенок. Совершив свое фантастическое путешествие, Иоанн по требованию беса должен был хранить молчание об этом столь примечательном факте: подумать только, бес вез на себе архиепископа не на шабаш ведьм, а к гробу господню! Но (довольно верный психологический штрих) тщеславие взяло верх над страхом бесовской мести. Иоанн рассказал в беседе «с благочестивыми мужами» о том, что некий человек побывал в единую ночь в Иерусалиме. Обет молчания нарушен, и бес начинает творить пакости святителю. Бесов­ские козни носят конкретный бытовой характер. Посетители кельи Иоанна видят то женское монисто, лежащее на лавке, то туфли, то женскую одежду и неоднократно выходящую из кельи блудницу. Разумеется, все это козни дьявола, бесовские мечтания. Но как в этих картинах верно подмечены нравы «отцов церкви», в фантастическом сюжете нетрудно обнаружить реальные черты быта духовенства.

    Новгородцы решают, что человеку, который ведет непотребную жизнь, не подобает быть святителем. Они изгоняют архиепископа, посадив его на плот. Однако по молитве Иоанна плот поплыл против течения. Невиновность и «святость» его воочию доказаны. Новгородцы раскаиваются и со слезами молят Иоанна о прощении.

    Повесть отличается занимательностью сюжета, живостью, образ­ностью, яркими деталями быта. Большую роль в ее сюжетно-композиционной структуре играет прямая речь.

    Занимательность сюжета повести привлекла внимание лицеиста Пушкина, начавшего работу над комической поэмой «Монах». Мотив путешествия героя на бесе был использован Н. В. Гоголем в повести «Ночь перед Рождеством».

    «Повесть о новгородском посаднике Шиле». С популярным именем Иоанна связана «Повесть о новгородском посаднике Щиле». В ее основе — устное предание о ростовщике-монахе Щиле, построившем церковь Покрова в Новгороде в 1320 г. Предание, попав в церковную среду, претерпело изменения: монах был заменен посадником, а повесть ставила своей целью доказать спасительность заупокойных молитв и необходимость подушных церковных вкладов. С их отрица­нием выступали в Новгороде еретики — «стригольники». Эта рацио­налистическая городская ересь, возникшая в XIV в. (ее основателем считается «стригольник» — суконщик Карп), подвергала критическо­му пересмотру ортодоксальное церковное учение. «Стригольники» отвергали церковную иерархию, утверждая, что посредниками между человеком и Богом не могут быть священники, поставленные по мзде. Они отрицали заупокойные молитвы, считая, что за грех, совершенный человеком на земле, обязательно последует соответствующее наказание «на том свете». «Еретики» подвергали критике священников за недо­стойное житие, отрицали таинство причастия. В ереси под религиозной оболочкой нетрудно обнаружить социальный протест городских де­мократических низов против духовных феодалов.

    «Повесть о новгородском посаднике Щиле» защищает интересы последних, доказывая на примере своего героя ростовщика Шила необходимость и «полезность» заупокойных молитв и вкладов на помин души: церковь и ее служители способны замолить любой грех, даже такой страшный, как ростовщичество. Когда сын Щила роздал все имущество своего отца по церквам, где в течение ста двадцати дней и ночей молились за упокой души ростовщика, то грех его в конце концов был прощен: по прошествии первых сорока дней из адского пламени появилась голова, затем через сорок дней Щил вышел из ада до пояса, и по прошествии последних сорока дней все его тело освободилось от адских мук. Освобождение героя от адского пламени наглядно демон­стрировалось в написанном «вапами» (красками) иконописцем «виде­нии», «поведающем о брате Щиле во адове дне», что свидетельствует о тесной связи слова с изображением.



    Сказания о конце Новгорода. После утраты Новгородом независимости и окончательного присоединения к Москве в 1478 г. складываются легенды о конце Новгорода, подчеркивающие неизбежность этого события. Так, в летопись под 1045 г. вносится сказание о росписи новгородской Софии греческими мастерами: иконописцы должны были изобразить в куполе собора Спаса-вседержителя с благословля­ющей рукою, но рука его чудесным образом сжималась, хотя худож­ники переписывали ее трижды. На третий день иконописцы услышали небесный голос: «Писари, писари, о писари! не пишите мя благословля­ющею рукою, напишите мя сжатою рукою, аз бо в сей руце моей сей Великий Новград держу; а когда сия рука моя распространится, тогда будет граду сему скончание...» Действительно, пантократор (вседержи­тель) Софийского новгородского собора изображен не с «простертою дланью», а со сжатой рукой. Во время Великой Отечественной войны фреска была разрушена прямым попаданием немецкого снаряда.

    Под 1471 г. летопись сообщает о страшной буре, которая сломала крест на Софийском соборе, о появлении крови на двух гробах, о слезах от иконы Богородицы. Все эти страшные знамения предвещали пора­жение новгородцев в битве с московскими войсками на реке Шелони в 1472 г.; следствием этого поражения и явилось окончательное присоединение Новгорода к Москве.

    Большое количество легенд о падении Новгорода вносится в житийную литературу. Так, в «Житии Михаила Клопского» помещен интересный эпизод встречи Михаила с новгородским архиепископом Евфимием. Михаил сообщает, что в Москве родился наследник (Иван III), который будет страшен многим странам и примет власть над Новгородом. Михаил советует новгородцам немедленно отправлять послов в Москву умилостивить князя, иначе он пойдет на них войной. Архиепископ не послушал мудрого совета, и сбылось все «по реченному».

    В «Житии Зосимы и Савватия Соловецких» был помещен леген­дарный эпизод посещения Зосимой дома Марфы Борецкой (она была одним из главарей «литовской партии»). Не принятый Марфой, Зосима сокрушенно говорит: «Приближается время, когда обитатели этого дома не станут ходить по двору этому, и затворятся двери дома, и не отверзутся, и будет двор их пуст». Приглашенный затем Марфой на пир, Зосима увидел, что шестеро бояр сидят без голов (впоследствии они были казнены Иваном III).

    В «Житии Варлаама Хутынского» в описании посмертных чудес было вставлено видение пономаря Тарасия. В этой легенде подчерки­валось, что за людские беззакония и грехи Бог решил погубить Новгород: «потопити... озером Ильменем», истребить людей мором и пожаром, и только предстательство святого Варлаама отвратило неми­нуемую гибель, хотя действительно в Новгороде был мор три года, а затем великий пожар. Так новгородцы стремились объяснить и оправ­дать утрату независимости вольной феодальной республикой.

    Антифеодальное еретическое движение в Новгороде. В 70-е годы XV в. в период присоединения Новгорода к Москве возникает еретическое Движение, названное его обличителями ересью «жидовствующих». Сочинения самих еретиков до нас не дошли, и судить о характере движения можно лишь по произведениям его обличителей: «Просве­тителю» и посланиям Иосифа Волоцкого, посланиям новгородского архиепископа Геннадия. Новое еретическое движение возрождало и развивало ересь «стригольников» и являлось в своей социальной основе типично городским антифеодальным движением.

    Иосиф связывает возникновение ереси с приездом в Новгород в свите литовского князя Михаила Олельковича «жидовина» Схарии. Однако, как показал Я. С. Лурье, этот рассказ Волоцкого игумена лишен достоверности.

    Еретики подвергли критическому пересмотру один из основных догматов ортодоксальной церкви — учение о «единосущной и нераздель­ной троице»: Христос, утверждали они,— это не богочеловек, едино­сущный богу-отцу и богу-святому духу, а пророк, равный Моисею. Они выступили против почитания икон, «от рук человеческих сотво­ренных вещей», не видя в них ничего божественного. Следуя за учением «стригольников», еретики высказали враждебное отношение к церков­ной иерархии. Они считали, что человек не нуждается в специальных посредниках между собой и Богом. Тем более что эти посредники (священники, монахи) часто ведут образ жизни, далекий от нравствен­ных норм, проповедуемых ими самими, добиваются церковных долж­ностей путем подкупа («мзды») и только наживаются за счет приношений верующих, вкладов «по душе».

    Социальную сущность средневековых ересей определил Ф. Эн­гельс: «Ересь городов — а она собственно является официальной ересью средневековья — была направлена главным образом против попов, на богатства и политическое положение которых она нападала. Подобно тому как в настоящее время буржуазия требует gouvernement a bon marche, дешевого правительства, точно так же и средневековые бюргеры требовали прежде всего e'glise a bon marche, дешевой церкви».

    Новгородская ересь захватила Псков и распространилась в Москве. Этому способствовало покровительство, оказанное еретикам великим князем Иваном III. Очевидно, еретики одобряли те решительные меры, которые принял Иван III по отношению к новгородскому боярству и высшему духовенству: казнь главарей «литовской партии», конфиска­ция земель новгородского владыки и крупнейших новгородских мо­настырей. В свою очередь великий князь видел в торгово-ремесленном населении Новгорода, интересы которого выражали еретики, опору своей централизаторской политики.

    В середине 80-х годов возник кружок московских вольнодумцев, в который входили лица, стоявшие у кормила государственной власти: великокняжеский дьяк Федор Курицын, его брат Иван Волк, дьяк Митя Коноплев, купец Семен Кленов и сноха Ивана III Елена Волошанка. Этот кружок не имел ярко выраженной антифеодальной окраски и носил чисто светский характер.

    Московские еретики не подвергали критическому пересмотру книги Ветхого и Нового заветов. Признавая бесспорность их автори­тета, они выступили с критикой «предания», т.е. творений «отцов церкви». Согласно толкованиям «писания» «отцами церкви», по исте­чении седьмой тысячи лет, т. е. в 1491 г., должен был наступить «конец мира». Эти предсказания не сбылись. «Святые отцы солгали»,— утверждали еретики. В авторитетность их писаний нельзя верить. Эти взгляды развивал избранный в 1490 г. на митрополичий престол Зосима, которого Иосиф Волоцкий называл «злобесным волком», «сквер­ным еретиком».

    Подвергая критике сочинения «отцов церкви», московский кружок отвергал основанный на «предании» институт монашества, а это наносило удар интересам церкви.

    Возникшее в конце XV столетия брожение умов отметил Иосиф Волоцкий: «Ныне же и в домех, и на путех, и на тържищах иноци и миръстии и ecu сомнятъся, ecu о вере пытают».

    Как показал Я. С. Лурье, формирование идеологии Московского централизованного государства было связано не с Иосифом Волоцким, как это было принято считать, а с деятельностью московского ерети­ческого кружка.

    В 1488 г. в ответе послу германского императора Поппелю Федор Курицын от имени Ивана III заявил: «Мы божиею милостию государи на своей земли изначала от первых своих прародителей и наставление имеем от бога, как наши прародители, так и мы».

    «Новым градом Константина» именует митрополит Зосима Москву в своем «Изложении пасхалии» 1492 г., а Ивана III называет «новым Константином», подчеркивая идею перехода мирового значения «вто­рого Рима» — Константинополя на Москву. Эта идея получила воп­лощение в акте торжественного венчания на царство внука Ивана III Дмитрия в 1498 г.

    Решительную и непримиримую борьбу против новгородских ере­тиков повели архиепископ новгородский Геннадий (был поставлен на архиепископство в 1484 г.) и игумен Волоколамского монастыря Иосиф Санин.

    В 1488 г. Геннадий добивается «торговой казни» некоторых новго­родских еретиков, а созванный в 1490 г. специальный церковный собор для суда над еретиками отлучил их от церкви и предал проклятию. Однако решительных мер правительством Ивана III к еретикам при­нято не было. Это вызвало недовольство «обличителей» во главе с Геннадием и Иосифом. Они добиваются в 1494 г. устранения с митрополичьего престола «еретика» Зосимы и ставят перед правитель­ством Ивана III вопрос о необходимости принятая крутых мер против еретиков, что было сделано в 1504 г.

    Поскольку еретики подвергали критическому пересмотру книги «священного писания», для ведения успешной борьбы с ними при дворе новгородского архиепископа Геннадия был сделан в 1499 г. полный перевод книг Ветхого завета.

    Идее централизованного государства, разрабатываемой московски­ми еретиками, сторонники «церкви воинствующей» во главе с Генна­дием противопоставили идею превосходства духовной власти над светской: «священство преболе царства есть». Обоснованию этой идеи посвящена «Повесть о новгородском белом клобуке», созданная в конце XV в.



    «Повесть о новгородском белом клобуке». Повесть состоит из трех частей. Первая часть — история возникновения клобука. В благодар­ность за исцеление от неизлечимой болезни и за «просвещение» (обращение в христианство) Константин нарек Сильвестра папой, подарил ему белый клобук и даже предоставил в его распоряжение Рим, основав новую столицу Константинополь, решив, что не подобает в едином граде быть власти светской и церковной.

    Вторая часть — переход клобука из Рима в Константинополь. При нечестивом папе Формозе и царе Каруле после разделения церквей на католическую и православную в Риме перестали почитать белый клобук: Формоз отступил от православной веры. По прошествии длительного времени другой папа, превозносяся гордостью, подстре­каемый бесом, тщетно пытается сжечь клобук, отослать его в дальние страны, чтобы там его «опоругати и изтребити». По грозному повеле­нию ангела нечестивый папа вынужден отправить клобук в Царырад, к патриарху Филофею.

    Третья часть повествует о переходе клобука из Византии в Великий Новгород. По велению «светлого юноши», который поведал Филофею историю клобука, а также Сильвестра и Константина, явившихся патриарху в «тонком» сне, Филофей вынужден отправить белый клобук в Новгород, поскольку «благодать отимется» от Царьграда «и вся святая предана будет от бога велицей Рустей земли». В Новгороде клобук с честью встречает архиепископ Василий, заранее предупрежденный ангелом о его прибытии. «И благодатию господа нашего Исуса Христа и по благословению святейшего Филофея, патриарха Царяграда,— утвердися белый клобук на главах святых архиепископ Великого Новаграда».

    Исследователи полагают, что автор повести — толмач Дмитрий Герасимов, принимавший активное участие в осуществляемом под руководством Геннадия переводе библейских книг и ездивший по поручению архиепископа в Рим. В предпосланном повести послании, адресованном Геннадию, Дмитрий Герасимов сообщает, что он выполнил данное ему архиепископом поручение разыскать в Риме писа­ние о белом клобуке. Это ему удалось сделать с большим трудом, ибо и Риме писание «срама ради» тщательно скрывали. Только умолив книгохранителя Римской церкви Иакова, Дмитрий Герасимов смог получить римскую копию, сделанную с уничтоженного греческого подлинника. Следующий за посланием текст, по словам Герасимова, является переложением римской копии.

    По-видимому, это — своеобразный литературный прием, ставя­щий целью доказать «историческую» достоверность, документальность повести. Историчны в повести лишь отдельные имена: царей Констан­тина, Карула, Иоанна Кантакузина, папы Сильвестра, Формоза, пат­риарха Филофея, архиепископа Василия. Имени нечестивого папы, пытавшегося поругать и истребить клобук, повесть не называет, но есть любопытная ссылка на то, что «имя его в писании утаиша, и примениша во ино имя: овии глаголют Геврас имя ему, и инии же Евгении, а истиньны никтоже не повесть». Таким образом, автор повести пользовался не только «писанием», но и устными источниками!

    Центральное место в повести отведено вымыслу, подчиненному общей историко-философской и политической концепции перехода символа мировой церковной власти — белого клобука из «ветхого» Рима, «гордостию и своею волею» отпавшего «от веры Христовы», во второй Рим — Константинград, где «христианская вера погибнет» «насилием агарянским», а потом в третий Рим, «еже есть на Руской земли»; «вся христянъская приидут в конец и снидутся во едино царство руское православия ради».

    Исследователь повести Н. Н. Розов показал идейную перекличку ее с произведениями, излагающими теорию Русского государства «Москва — третий Рим». Думается, однако, что здесь велась своеоб­разная полемика с той политической концепцией Русского государст­ва, которая создавалась в кружке московских еретиков и получила официальное признание в акте венчания на царство Дмитрия. Отнюдь не случайно в повести не назван конкретно третий Рим (он на «Руской земли», и только!). При помощи многочисленных чудесных «видений» в повести подчеркивается, что переход клобука осуществляется «изво­лением небесного царя Христа», в то время как царский венец «изволением земного царя Костяньтина» «дан бысть рускому царю». И царь небесный передает этот клобук не московскому митрополиту, а новгородскому архиепископу!

    Возникает вопрос, не отражала ли эта повесть замысла воинству­ющих церковников и честолюбивых мечтаний Геннадия противопо­ставить «новому Константину» и «новому Константину граду» — Москве «новый Рим» — Великий Новгород как центр истинного пра­вославия?

    В повести последовательно проводится мысль о превосходстве духовной власти над светской: белый клобук «честнее» царского венца. С этой же целью повестью использован созданный в Ватикане «доку­мент» — «Дар Константина». В то же время почитание клобука при­равнивается к «поклонению» иконам.

    О широкой популярности повести свидетельствуют многочислен­ные ее списки (свыше 250), относящиеся к XVI—XIX вв. В середине XVII в. идея повести о превосходстве «священства» над «царством» была использована патриархом Никоном. Московский церковный собор 1666—1667 гг. признал «лживым» и «неправым» писание о новгородском клобуке, подчеркнув, что его автор Дмитрий Герасимов «писа от ветра главы своея».

    К «Повести о новгородском белом клобуке» примыкают возникшее в начале XVI в. «Сказание о Тихвинской иконе божьей матери» и окончательно оформившееся «Житие Антония Римлянина».

    Таким образом, в новгородской литературе XV в. обнаруживается наличие явных сепаратистских тенденций, культивируемых правящи­ми верхами феодального общества: архиепископами, посадниками. Стремясь утвердить идею независимости «вольного города», они про­славляли его местные святыни, его архиепископов: Иоанна, Василия, Моисея, Евфимия II, осуждали «лютого» фараона Андрея Боголюбского, покушавшегося на независимость города. В новгородской ли­тературе широко используется легендарный повествовательный материал. Он занимает значительное место в новгородской агиогра­фии, исторических сказаниях. Отразившиеся в нем народные пред­ставления, художественные вкусы накладывают своеобразный отпечаток на новгородскую литературу. Лучшие ее произведения от­личаются сюжетной занимательностью, конкретностью изображения и присущей новгородцам простотой стиля.


    ПСКОВСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

    Псков до 1348 г. находился в политической зависимости от Нов­города. Став самостоятельной феодальной городской республикой, он теперь подчинялся Новгороду лишь в церковном отношении. Здесь, как и в Новгороде, шла ожесточенная борьба феодальной знати, отстаивавшей «старину» и «пошлину», с «меньшими людьми», являвши­мися сторонниками присоединения Пскова к Москве.

    С начала XIV в. в Пскове ведется местная летопись. Главное место в ней занимают лаконичные записи о городском строительстве, поставлении князей и посадников, небесных знамениях, моровых язвах. Центральной темой летописи является тема борьбы с «безбожной патиной» и «поганой Литвой».

    К началу XIV в. относится возникновение развернутого повество­вания о князе Довмонте-Тимофее, посаженном на княжение «в граде Пскове в лето 6774» (1266). Довмонт изображен идеальным князем-во­ином, украшенным христианскими добродетелями. В повествовании переплетаются элементы агиографического стиля со стилем воинской понести, и используется в качестве образца «Житие Александра Не­вского». На первый план выдвигается воинская доблесть Довмонта, одержавшего ряд побед над врагами Пскова: литовским князем Герденей, «мастером земли Ризския», немецкими рыцарями. Повесть от­личается выразительным стилем, передающим особенности местного псковского говора. Пословицы, рифмованные выражения свидетельствуют о связи ее стиля с фольклором. Например, обращаясь к псковичам, Довмонт говорит: «Братья, мужи Псковичи, кто стар, то отец, кто млад, той брат!» Характеризуя стиль псковской летописи, С. М. Соловьев обратил внимание на особое простодушие рассказа и привязанность летописцев к одним и тем же выражениям при описании известных событий.

    С XV в. псковские летописи выходят за пределы местного област­ного материала. К этому времени относится интенсивное развитие книжной деятельности в Пскове, где переписываются Галицко-Волын­ская летопись, «Толковая Палея» и «Хронограф». Как полагают исс­ледователи, здесь же был переписан и сборник, содержащий «Слово о полку Игореве»; доказательством тому служит надпись на псковском апостоле 1307 г., а также рассказ Первой Псковской летописи о битве москвичей с Литвою под Оршей.

    Выдающимся произведением псковской литературы является «Псковское взятие, како взят его князь великий Василий Ивановичь» в 1510 г. В повести обстоятельно и последовательно излагаются события, связанные с окончательной утратой Псковом «своей старины и пошли­ны». Автор повести не только рассказывает о самом факте присоеди­нения Пскова к Москве, но и пытается выяснить его причины. Страстный патриот своего города — «славнейшего» и «великого», «пре­красного», он с гордостью вспоминает о былой славе Пскова, который «от начала убо Руския земли... ни коим же князем владом бе, но на своей воле живяху в нем сущие людие». Этот город «тверд стенами и людей бе множество в нем».

    Бесчинства московских наместников, которые насилуют, грабят и творят неправый суд над псковичами, вызывают чувства горечи и протеста. Особенно возмущает псковичей московский наместник князь Иван Михайлович Репня. Чаша терпения народного переполне­на, и горожане посылают челобитчиков к великому князю московскому Василию Ивановичу, прибывшему в Великий Новгород. Но не находят правды жалобщики у московского князя. Лицемерно обещая пскови­чам свою защиту, Василий Иванович приказывает «переимать» чело­битчиков, а в Псков посылает своего дьяка Третьяка Долматова с требованиями уничтожить вече, снять вечевой колокол и полностью подчинить город власти московских наместников.

    Повесть осуждает лицемерие великого князя, жестокость и произ­вол московских властей. Вместе с тем автор повести не видит иного выхода для Пскова, чем присоединение «вольного города» к Москве. В противном случае Пскову грозит опасность со стороны Литвы и Ливонии, а без помощи Москвы Пскову не удастся оборонить своих границ от западных соседей, но как патриот «вольного города», автор повести не может не оплакать падение его независимости. Чувство гражданской скорби, охватившей псковичей, лишенных древнего сво­его вечевого правления, автор повести передает в лирически эмоцио­нальном плаче: «О славнейший граде Пскове великий! почта бо сетуеши и плачеши? И отвеща прекрасный град Псков «Како ми не сетовати, како ми не плакати и не скорбети своего опустения? Прилетел бо на мя многокрыльный орел, исполнь крыле Львовых ногтей, и взят от мене три кедра Ливанова; и красоту мою, и богатество: и чада моя восхити, Богу попустившу за грехи наши; и землю пусту сотвориша, и град наш разориша, и люди моя плениша, и торжища моя раскопаша, а иные торжища коневым калом заметаша, а отец и братию нашу разведоша, где не бывали отцы и деды и прадеды наши, и тамо отцы и братию нашу, други наша заведоша, и матери и сестры наша в поругание даша...»

    Плач Пскова обнаруживает незаурядный поэтический талант ав­тора повести, его широкую начитанность. В плаче используются приемы ораторской прозы, поучения Серапиона Владимирского, библеизмы, «Девгениево деяние».

    Автор стремится передать психологическое состояние псковичей: из Новгорода поступают тревожные вести, и у них «срдце упало»; горожане узнают, что их жалобщики задержаны великим князем, и на псковичей нападет «страх, и трепет, и туга, и пресхоша гортани их от скорби и печали, и уста их пресмягли» (запеклись). После того как Третьяк Долматов объявил волю московского князя, псковичи «горько заплакали»: «Како ли зеницы не упали со слезами вкупе? Како ли не урвалося сердце от корени?»

    В то же время в повести использованы элементы делового стиля челобитных грамот, посланий. Например: псковичи «биша челом» великому князю «о жаловании (о пожалованье) и о печаловании своея отчины».

    Завершается повесть религиозно-дидактическими рассуждениями, обращенными к псковичам: «...ради самоволия и непокорения друг другу бысть сия вся злая на вы». А затем, говоря о бесчинствах московских наместников, их тиунов и дьяков, автор вводит фольклорные образы Правды и Кривды: «Правда... взлетела на небо и Кривда в них нача ходити...»

    Центральный герой повести — град Псков и псковичи, собиратель­ный образ которых противопоставлен великому князю Василию Ива­новичу и его наместникам.

    Характерной особенностью повести является сочетание фактично­сти, документализма, последовательности изложения событий с эмоционально­–лирической, публицистической и дидактической их оценкой.



    ТВЕРСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

    В экономическом и политическом отношении Тверское княжество было тесно связано с Владимиро-Суздальским. Выгодное географиче­ское и экономическое положение Твери на пересечении торговых путей с Востока на Запад способствовало ее политическому возвышению. С начала XIV в. тверские князья выступают постоянными соперниками князей московских в борьбе за великое княжение Владимирское. Особенно усилилась политическая роль Твери в период феодальной войны Василия Темного с Дмитрием Шемякой (первая половина XV в.). На этот период падает расцвет тверской литературы, зодчества.

    С конца XIII в. в Твери ведется своя летопись, создаются произ­ведения житийной литературы. К началу XV в. относится «Житие князя Михаила Александровича Тверского». В нем прославлялись подвиги князя, возвеличивалась его политическая роль, а род тверских князей возводился к Владимиру Святославичу Киевскому. В это же время перерабатывается повесть об убиении в Орде князя Михаила Ярославича, дошедшая до нас в многочисленных редакциях XIV—XVII вв., включенных в состав русских летописных сводов XV—XVI вв. и житийных сборников. Повесть ярко изображала борьбу за великокня­жеский владимирский престол Юрия Даниловича Московского и Михаила Ярославича Тверского и трагическую гибель в Орде тверского князя в 1318 г. В ней осуждались жестокость, вероломство, корысто­любие ордынских правителей; в неблаговидном виде изображалось также и поведение московского князя Юрия.

    Идею генеалогической преемственности власти тверских князей от киевских развивает «Родословец», предвосхитивший появление в XVI в. Степенной книги.

    Около 1453 г. инок Фома, являвшийся, по предположению А. А. Шахматова, придворным летописцем тверского князя, создает «Слово похвальное о благоверном и великом князе Борисе Александ­ровиче», использовав в качестве литературных образцов «Слово о житии и о преставлении Дмитрия Ивановича», «Житие Александра Невского», анонимное «Сказание о Борисе и Глебе», «Слово о законе и благодати» Илариона, Фома создает риторический панегирик «богоутвержденному на отчем престоле царю и самодержу» Борису Алексан­дровичу Тверскому. Хвалу «царствующему самодержавному государю» воздают участники Флорентийского собора: византийский император Иоанн, патриарх и двадцать два митро­полита. К такому литературному приему Фома прибегает для того, чтобы придать своему па­негирику большую авторитетность. Тверской князь сопоставляется с императо­рами Августом, Константином, Юстинианом, Львом Премудрым, с библейскими героями Моисеем, Иосифом. Прославляется строитель­ная деятельность Бориса Александровича, создание тверского кремля, монастырей и церквей, которые блестят, как «некий венец благолепия».

    Фома изображает тверского князя в роли политического руково­дителя и самодержавного правителя всей Русской земли. Борис помо­гает Василию Темному в борьбе против Дмитрия Шемяки и скрепляет дружбу с московским князем браком своей дочери с его сыном.

    Таким образом, Фома стремится подчеркнуть, что политическим центром Руси является Тверь, а ее князья, преемники киевских,— царями и самодержцами всея Руси. Эти идеи не могли получить поддержки в Москве, и после присоединения Твери в 1485 г. «Слово похвальное» утратило свое значение. Именно этим объясняется тот факт, что оно дошло до нас в единственном дефектном списке.


    ПЕРЕВОДНАЯ ЛИТЕРАТУРА

    Со второй половины XIV в. усиливаются культурные связи Руси с Византией и южнославянскими странами. Центром культурного об­щения славяно-греческого мира является Афон. Благодаря этому более интенсивной становится переводческая деятельность на Руси, сосре­доточенная преимущественно при митрополичьей кафедре в Москве. Здесь значительно пополняется фонд переводной исторической, патристической и агиографической литературы.

    В конце XIV в. появляются новые переводы творений «отцов церкви»: Василия Великого, Исаака Сирина, Симеона Нового Бого­слова, Аввы Дорофея. Переводится Шестоднев Севериана Гавальского, поэма Георгия Писиды «Похвала к богу о сотворении всей твари». Распространяются переводы, выполненные на Балканах: сочинения псевдоДионисия Ареопагита (перевод Исайи), «Диоптра» Дионисия Дисипата, «Беседование с хионы и турки» Григория Паламы в изложении Таронита, литургико-поэтические сочинения Филофея Коккина.

    Агиографическая литература пополняется переведенными в Бол­гарии с греческого языка житиями Григория Синаита, Феодосия Тырновского, Федора Едесского, а также болгарскими и сербскими житиями, Иоанна Рыльского, Илариона Меглинского, Стефана Не-мани, Саввы, Стефана Лазаревича и др. Сербский «Цароставник», или «Родослов», становится образцом для последующего создания родо­словцев тверских, а затем московских князей. Пополняется апокри­фическая литература «Вопросами Иоанна Феолога», «Вопросами Варфоломеевыми к Богородице», «Никодимовым евангелием» и др..

    С конца XIV в. дальнейшее развитие получают сборники Пролог, Четьи-Минеи, «Измарагд», триодный и минейный «Торжественники», вбирающие в свой состав не только переводные произведения, но и сочинения оригинальной древнерусской агиографической и учитель­ной литературы. Появляются переводы греческих хроник Константина Манассии и Иоанна Зонары, сделанные на славянском юге. Обе они излагали события всемирной истории от сотворения мира до 1081 г. (Манассия) и 1118 г. (Зонара), уделяя большое внимание церковной истории. Зонара использовал в своей хронике сочинения античных историков. Манассия придал историческому материалу характер за­вершенного сюжетного повествования и излагал его в пышной рито­рической манере. По хронике Манассии древнерусские читатели познакомились с новой редакцией повести о Троянской войне — «Притчей о кралех» (полное название— «Повесть о извествованых вещех, еже о кралех притчя и о рожених и пребываних»). В отличие от хроники Иоанна Малалы, по которой древнерусский читатель ранее знакомился с повестью о взятии Трои, «Притча о кралех» излагает события Троянской войны в более беллетризированной, заниматель­ной форме, опираясь на мифологические поэмы Овидия, древние предания. Фантастические рассказы о вещих снах, предсказаниях перемежались с рыцарскими куртуазными мотивами. Так, при дворе Царя Менелая «добрии витези играху на фарижех» (конях), герои широко оперируют понятиями рыцарской чести, взаимоотношения Париса и Елены изображаются в типично куртуазном духе. Парис пишет «на всяк день» Елене любовные письма «червленемь вином на белом убрусе» (полотенце): «Елено царице, люби мя, да тя люблю». Однако в притче все же торжествует средневековое представление о злой жене. Менелай повелевает убить Елену и Париса: «главы усекнути», «да ин никто тебе не превари, ни прелстит».

    Завершается повесть нравоучительной сентенцией: «Тако бог сми­ряет возносящихся и семя нечестивых потребит».

    Стилем исторического повествования хроники Манассии восполь­зовались составители второй редакции Еллинского летописца (сере­дина XV в.). Появление новой редакции хронографа, а также хронографических сборников свидетельствовало о росте на Руси ин­тереса ко всемирной истории. Новая редакция хронографа включала сведения о церковной истории, в том числе и полемические сочинения против латинян, вторую редакцию «Александрии» и новую простран­ную редакцию жития Константина и Елены.

    Наряду с хронографом в XV в. пользуется популярностью «Палея» толковая и историческая. Появляется новый перевод «Александрии» (сербская редакция), в котором усилена назидательность, подвергнут христианизации образ центрального героя, даны психологические мотивировки поступков персонажей с помощью эмоционально-лири­ческих и риторических монологов. В сербском переводе распростра­няется сборник назидательных притч — «Стефанит и Ихнилат» (Увенчанный и Следящий), восходящий к арабскому переводу «Пан-чатантры». Жанр восточной притчи широко ставил вопросы мудрости и глупости, дружбы и вражды, доверчивости и коварства, любви и ненависти, добра и зла, щедрости и скупости и т. п. Эти притчи воспринимались как дидактические наставления в нормах христиан­ской морали и включались в обсуждение злободневной для XV века проблемы роли, места и значения правителя-царя в жизни своей страны и подданных, значения мудрых и злых, коварных советников, окружавших царя.

    Таким образом, в XV в. московская литература начинает занимать ведущее положение среди литератур других областей северо-восточной Руси, она утверждает нравственный идеал человека, безраздельно отдающего себя служению обществу, благу других людей. Тема сози­дания централизованного суверенного Русского государства, защита его целостности, борьбы за независимость становится центральной темой данного периода. Литература отразила существенные стороны характера складывающейся великорусской народности: стойкость, ге­роизм, умение переносить невзгоды и трудности, волю к борьбе и победе, чувство родины и ответственности за ее судьбу.

    Отражая подъем национального самосознания, эта литература воз­рождает и развивает лучшие традиции XI—XIII вв.: ее гражданско-патриотический, героический пафос, ее документальный и эмоцио­нально-экспрессивные стили.

    Сепаратистским областническим тенденциям феодальных верхов Новгорода и Твери противостоит народная идея единства Руси под эгидой сильной великокняжеской власти, единого политического го­сударственного центра. Впервые в литературе начинает звучать голос торгово-посадского населения: появляется новый тип писателя — автор «Повести о нашествии на Москву Тохтамыша», автор «Повести о Псковском взятии». Возникновение и развитие рационалистического еретического движения в Новгороде, Пскове и Москве свидетельствует о тех сдвигах, которые произошли в сознании посада, об усилении его активности в идеологической и художественной жизни.

    Возникает интерес к светскому повествованию с развернутым занимательным сюжетом. Это приводит к изменению жанровой структуры, как исторических повестей, так и житий. Возрастает интерес и к внутренним состояниям человеческой души, психологическим пере­живаниям, динамике чувств и эмоций. Борение чувств выражает мастер живописного «психологического портрета» Феофан Грек, переполня­ющие душу чувства восторга, удивления и благоговения передает в своих житиях Епифаний Премудрый. Вместе с тем и изобразительное искусство, и литература воплощают идеал красоты душевной гармонии, идеал человека, безраздельно отдающегося служению идее всеобщего братства и мира. (Сергий Радонежский в изображении Епифания Премудрого, «Троица» Андрея Рублева).

    Появление этих новых явлений в литературе конца XIV—XV вв. позволяет ряду исследователей говорить о литературе Предвозрождения. Однако этот вопрос нуждается в специальном обстоятельном изучении. Факты литературного развития данного периода свидетель­ствуют о господстве церковной идеологии, возрождении и развитии традиций литературы XI—XIII вв. Ломки традиционных жанровых структур не наблюдается. Литература и искусство продолжают разви­ваться в русле средневекового миросозерцания и средневековых форм. Основные усилия русского народа были направлены на борьбу с монголо-татарскими поработителями, на созидание единого центра­лизованного государства. «Долго Россия оставалась чуждою Европе,— писал А. С. Пушкин.— Приняв свет христианства от Византии, она не

    участвовала ни в политических переворотах, ни в умственной деятель­ности римско-католи­ческого мира. Великая Эпоха Возрождения не имела на нее никакого влияния; рыцарство не одушевило предков наших чистыми восторгами, и благодетельное потрясение, произве­денное крестовыми походами, не отозвалось в краях оцепеневшего севера».



    КОНТРОЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ

    1. В каких произведениях и как отразились исторические события 1380 г.— битвы на поле Куликовом?

    2. Каковы черты сходства «Задонщины» и «Слова о полку Игореве» и в чем состоит отличие «Задонщины» от «Слова»?

    3. Какова образная система «Задонщины», каков ее художественный пафос и каковы особенности стиля?

    4. Каков характер изображения исторических событий и героев в «Сказании о Мамаевом побоище»?

    5. Каковы идейно-художественные особенности «Повести о Московском взятии от царя Тохтамыша»?

    6. Когда и как начинает формироваться политическая теория «Москва — третий Рим» («Повесть о взятии Царьграда» и «Повести о Вавилонском царстве»)?

    7. Проблема формирования эмоционально-экспрессивного стиля. Как она решается в современной науке?

    8. «Слово о житии и преставлении... Дмитрия Ивановича». Каково своеобразие его идейного содержания и стиля?

    9. Дайте общую характеристику творчества Епифания Премудрого.

    10. Каков характер героев произведений Епифания Премудрого и каковы художе­ственные принципы их изображения?

    11. Дайте общую характеристику стиля «плетения словес» Епифания Премудрого.

    12. Каковы основные темы, жанры и стилистические особенности новгородской литературы XV века?

    13. Как отразились в Новгородской литературе XV в. идеи еретических движений «стригольников» и «жидовствующих»?

    14. Каково идейно-художественное содержание «Повести о Псковском взятии»?

    15. Какие основные произведения созданы в Твери в XIV—XV вв.? Дайте их краткую характеристику.



    ЛИТЕРАТУРА
    1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   21

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    В. В. Кусков история древнерусской литературы