• Борьба церковных группировок.
  • «Повесть о мутьянском воеводе Дракуле».
  • «Повесть об Иверской царице Динаре».
  • «Хожение за три моря» Афанасия Никитина.



  • страница13/21
    Дата29.01.2019
    Размер5.18 Mb.
    ТипЛитература

    В. В. Кусков история древнерусской литературы


    1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   21

    ЦЕНТРАЛИЗОВАННОГО


    РУССКОГО ГОСУДАРСТВА
    Рост политического, экономического и во­енного могущества Московского государства привел к окончательной ликвидации монголо-татарского ига в 1480 г.

    К концу XV в. политическое объединение северо-восточной Руси вокруг Москвы было в основном завершено: в 1472—78 гг. присое­динен Новгород, в 1485 г.— Тверь, в 1486 г.— Верейско-Белозерское княжество, а после ареста в 1491 г. Андрея Углицкого и смерти в 1494 г. Бориса Волоколамского все цент­ральные русские земли вошли в состав Мос­ковского государства.

    Укрепление централизованного государ­ства протекало в напряженной политической и идеологической борьбе. В централизации управления были заинтересованы и появив­шаяся новая социальная прослойка — слу­жилое дворянство, и торгово-ремесленное население городов, и, в конечном счете — широкие массы трудящихся. Старые удель­ные порядки отстаивала родовитая знать, бо­яре-вотчинники, стремившиеся сохранить феодальные права бесконтрольной власти в своем уделе. Первоначально эта борьба выражалась в столкновении двух враждующих между собой церковных группировок «стяжателей» и «нестяжателей».

    Борьба церковных группировок. Идеологами черного духовенства, крупных церковных феодалов выступили новгородский архиепископ Геннадий и Иосиф Волоцкий (Иван Санин) (1439—1515). Защищая интересы «воинствующей церкви», Геннадий выдвинул доктрину пре­восходства «священства» над «царством», а Иосиф пытался доказать, что царям должно поклоняться лишь «телесне», а «не душевне», «воздавати им царскую честь, а не божественную».

    Активно борясь с новгородскими и московскими еретиками, Иосиф ставит своей задачей укрепить авторитет воинствующей церкви, авторитет монашества. Противникам института монашества — мос­ковским еретикам Иосиф противопоставляет свой «Устав» (краткую редакцию). «Устав» требует «общее житие» монахов, отказа от владения личным имуществом, обязательного «рукоделия» (труда) и соблюдения строжайшей дисциплины, иерархической субординации.

    В 1499 г. Иван III примиряется со своим сыном Василием и женой Софьей Палеолог. В царскую опалу попадают сторонники внука Дмитрия и его матери Елены Волошанки, разделявшей взгляды мос­ковского кружка еретиков. Теперь воинствующие церковники добива­ются у великого князя созыва специальных соборов для суда над еретиками в 1503 и 1504 гг. Главным обличителем ереси выступает Иосиф Волоцкий. В «Просветителе» он опровергает основные поло­жения новгородско-московской ереси, выдвинув против еретиков тяжкое обвинение в «жидовстве». Волоцкий игумен добился у прави­тельства Ивана III принятия жестоких мер по отношению к еретикам: руководители движения были казнены, а большая часть еретиков выслана.

    На соборе 1503 г., по-видимому, по инициативе Ивана III, был поставлен вопрос о монастырском землевладении, ибо к этому времени у монастырей оказалось гораздо больше земель, чем у государства. На соборе «нача старец Нил глаголати, чтобы у монастырей сел не было, а жили бы чернъцы по пустыням, а кормили бы ся рукоделием». Против Нила Сорского выступил Иосиф Волоцкий — ссылаясь на авторитет «писания», греческих и русских святых, основателей монастырей, он доказывал необходимость монастырского землевладения: «стяжания церковныя — божия суть стяжания».

    Точка зрения Волоцкого игумена была поддержана митрополитом Симоном и большинством участников собора. Ее сторонники получи­ли название «иосифлян», или «стяжателей», а их противники — «не­стяжателей», или «заволжских старцев», от имени которых выступал Нил Сорский.

    Таким образом, собор 1503 г. способствовал окончательному иде­ологическому оформлению двух группировок в русской церкви — «стяжателей» и «нестяжателей». И хотя возобладала точка зрения «иосифлян», они, однако, вынуждены были пойти на компромисс со светской властью, согласившись с тем, что без санкции великого князя монастыри не могут расширять своих земельных владений, а прежние владельцы могут выкупать у монастырей некогда принадлежавшие им земли.

    Иосиф Санин в 1507 г. отдает Волоколамский монастырь под патронат Василия III, превращаясь, по словам своих противников, в «дворянина великого князя». Иосиф и его сторонники начинают активно поддерживать политику Василия III, направленную на укрепление централизованного государства. Они обосновывают теорию теократи­ческого абсолютизма, утверждая доктрину божественности царской власти: «Царь убо естеством подобен всем человеком, а властию же подобен вышнему богу». Таким образом, идеолог воинствующих церков­ников в итоге становится идеологом служилого дворянства.

    Другую группировку в русской церкви, оформившуюся к началу XVI в., возглавил Нил Сорский (1433—1508). Он родился в Москве и, видимо, принадлежал к дьяческому роду Майковых, постригся в Кирилловом монастыре на Белом озере, совершил путешествие в Константинополь и на Афон, а по возвращении ушел из монастыря «непользы ради душевныя» — недовольный установившимися там по­рядками. Выбрав на реке Соре «угодное» место, «занеже мирской чади мало входно», Нил в конце 70-х — начале 80-х годов основывает свою «пустынь». В 1490 г. его, по предложению новгородского архиепископа Геннадия, привлекают к участию в церковном соборе, осуждавшем новгородских еретиков. Нил решительно отверг «лжеименитых... учи­телей еретические учения и предания».

    Я. С. Лурье отмечает, что в это время еще не существовало никаких разногласий между Нилом и его сподвижником «суровым старцем» Кириллова монастыря Паисием Ярославовым, с одной стороны, и Иосифом Волоцким и архиепископом Геннадием — с другой. Иосиф даже использовал «Послание некоему брату» Нила в введении к своим «словам» о почитании икон, включенным в «Просветитель». Сочине­ния Нила Сорского переписывались и хранились в Иосифо-Волоко­ламском монастыре и были там популярны.

    Центральные произведения Нила Сорского — «Устав», написан­ный после возвращения с Афона, и «Предание о жительстве скитском» (80-е — начала 90-х годов XV в.). В них дана программа умеренных реформ монастырского уклада. Говоря о предпочтении «скитского жития» «общему», Нил в «Предании» главным требованием правиль­ной монастырской жизни считает умеренность как в «куплях и потребах,» так и в получении «милостыни» от «христолюбцев». Основа нравственной жизни монахов, по мнению Нила,— «рукоделие», труд. «Предание» запрещает самовольный выход из монастыря, хранение в кельях «многоценных вещей», пьянство и пребывание в монастырях женщин и «отрочат».

    «Устав» излагает учение Нила о «мысленном делании», необходимом монаху для борьбы со «страстными помыслами» и для достижения нравственного совершенства. Это учение опирается на творения Нила Синайского, Иоанна Лествичника, а также византийских и афонских исихастов; в то же время оно обнаруживает глубокие знания Нилом внутреннего мира человека.

    Нил Сорский отрицал политическую роль монашества, выдвигал его нравственное, духовное значение. Преисполненные созерцатель­ной религиозно-мистической лирики сочинения Нила как будто дале­ки от мирской суеты, однако предлагаемая им программа реорганизации монашеской жизни отражала насущные интересы северно-русского черного духовенства. Севернорусские монастыри по­стоянно сталкивались с крестьянами, которые враждебно относились к монастырской колонизации, сопровождавшейся захватом крестьян­ских земель. И выдвинутая Нилом на соборе 1503 г. программа «нестяжания» отвечала интересам крестьян и боярской аристократии. Последняя надеялась за счет секуляризации монастырских земель, которые отойдут к великому князю и будут им «испомещаться» служи­лым людям, сохранить в неприкосновенности свои земельные вотчи­ны. Поэтому ревностными последователями Нила Сорского выступили представители «великих родов»: князь-инок Вассиан Патрикеев, Иван Охлебинин, Григорий Тушин.

    Вассиан Патрикеев доказывал, что «монастырям сел не подобает держать», и при этом ссылался на интересы крестьян. Эта апелляция к народу, «зашита» его интересов, исходящая от представителя бояр­ской оппозиции, весьма примечательна.

    Борьба «иосифлян» и «заволжских старцев» завершается в первой трети XVI столетия торжеством «иосифлян». У кормила церковного управления становятся выходцы из Иосифо-Волоколамского монастыря.

    Возникшая в начале XVI в. полемика «иосифлян» и «заволжских старцев» оставила неизгладимый след в литературе, способствовала развитию публицистики, которая достигла своего небывалого расцвета в XVI столетии.

    Проблемы государственной власти единодержавного правителя, характера и предела его «самовластия» стоят в центре внимания публицистических произведений. Эти вопросы поднимали архиепи­скоп Вассиан в своем послании на Угру Ивану III (1480 г.), московские еретики, Иосиф Волоцкий. В конце XV — начале XVI в. их решению посвящены легендарно-исторические повести о мутьянском воеводе Дракуле, Иверской царице Динаре, о Басарге.



    «Повесть о мутьянском воеводе Дракуле». «Сказание о Дракуле воеводе, или Повесть о мутьянском воеводе Дракуле», созданная в конце XV в., ставит вопрос о характере власти единодержавного властителя, о значении его личности и занимает важное место в развитии жанра историко-легендарной повести.

    В 40-е годы прошлого столетия А. X. Востоков выдвинул предпо­ложение, что автором ее является государев дьяк Федор Курицын, возглавлявший посольство в Молдавию и Венгрию в 1482—1484 гг. Эта гипотеза встретила поддержку и у современного исследователя повести Я. С. Лурье.

    Исторический прототип Дракулы — воевода Влад Цепеш, управ­лявший Румынией в 1456—1462 и 1476 гг. О его необычайной жесто­кости в Европе ходило много рассказов (в Германии даже был издан ряд «летучих листков» о Дракуле). Текст русской повести вероятнее всего восходит к устным рассказам, услышанным ее автором в Венгрии и Румынии.

    Написанная в форме посольской «отписки», «Повесть о Дракуле» главное внимание сосредоточивает на деяниях самовластного воеводы.

    Эти деяния излагаются в форме небольших, преимущественно сюжетных рассказов-анекдотов, где первостепенное значение приоб­ретает диалог, а судьба персонажа, с которым ведет беседу Дракула, зависит от ума и находчивости собеседника. «Зломудрый» и одновре­менно «велемудрый» государь превыше всего ценит в человеке ум, находчивость, умение выйти из затруднительного положения, воин­скую доблесть (отличившихся в бою воинов он «учиняет витязями»), честность, ревностно оберегает пиетет «великого государя». «Грозный», неподкупный владыка ненавидит «во своей земли» зло и казнит всякого, «аще ли велики болярин, или священник, или инок, или просты», за совершенное им злодеяние, никто «не может искупиться от смерти», «аще и велико богатство имел бы кто».

    В то же время Дракула, имя которого в переводе с румынского означает «дьявол», необычайно жесток: велит прибить гвоздями «капы» (шляпы) к головам послов, которые по обычаю своей страны не сняли их, явившись к «государю велику» и учинив тем самым ему «срамоту»; казнит воинов, которые были ранены в спину; сажает на кол посла, осудившего жестокость Дракулы; сжигает стариков, калек и нищих, мотивируя свой поступок «гуманными» целями: тем самым он осво­бодил их от нищеты и недугов, «и никто же да не будет нищ в моей земли»; обедает «под трупием мертвых человек», а слугу, который заткнул нос, «смраду оного не могии терпети», велит посадить на кол; приказывает отсечь руки нерадивой ленивой жене, муж которой ходит в рваной сорочке; даже сидя в темнице, куда его бросил, захватив в плен, венгерский король, Дракула «не оставя своего злого обычая» и предает казни мышей, птиц (последних ему специально покупают на базаре).

    Автор повести почти не высказывает своего отношения к поведе­нию героя. Вначале подчеркивается «зломудрие» Дракулы и его «жи­тия», а затем негодование автора вызывает «окаанство» воеводы, убившего мастеров, сделавших по его заказу бочки для золота. Такое мог содеять «токмо тезоименитый ему диавол», утверждает автор. Измена Дракулы православию и переход по требованию венгерского короля в «латыньскую прелесть» порождает дидактическую тираду автора, который осуждает его за то, что он «отступи от истины и остави свет и приа тьму», а поэтому «и уготовася на бесконечное мучение».

    В целом же повесть лишена христианского дидактизма и провиденциалистского взгляда на человека. Все поступки Дракула совершает по своей воле, не подстрекаемый к ним никакими потусторонними силами. Они свидетельствуют не только о его «зломудрии», но и «велемудрии» «великого государя», честь и достоинство которого он ревностно оберегает.

    Не прославляя и не осуждая своего героя, автор повести как бы приглашал читателей принять участие в решении центрального воп­роса — каким должен быть «великий государь»: подобает ли ему быть «милостиву» или «грозному», который «от бога поставлен ecu лихо творящих казнити, а добро творящих жаловати».

    Этот вопрос затем становится главным в публицистике XVI в., и на него будут отвечать Иван Пересветов и Иван Грозный, Максим Грек и Андрей Курбский.



    «Повесть об Иверской царице Динаре». Решению этой темы посвящена также «Повесть об Иверской царице Динаре» (конец XV — начало XVI в.). В повести прославляется мудрая царица Грузии (исследователи полагают, что ее историческим прототипом явилась знаменитая царица Тамара), управляющая своей страной подобно доброму кормщику. Христианское благочестие и воинская доблесть — отличительные ка­чества царицы, которые раскрываются в центральном эпизоде повести, посвященном изображению борьбы Динары с персидским царем. Угрожая лишить Динару власти, персидский царь требует, чтобы она немедленно послала ему дары вдвое больше тех, какие посылал ему ее отец Александр. Динара с гордым достоинством московского государя отвечает, что свою власть она получила от бога, и персидский царь отнять ее не может. Она противопоставлена не только «зверозлобному» персидскому царю, но и нерешительным грузинским вельможам, которые боятся выступать против персов. Динара воодушевляет вель­мож мужественной речью. А затем, совершив паломничество в мона­стырь, устремляется на персов и одерживает победу, отрубив голову нечестивому царю.

    «Повесть об Иверской царице Динаре» только условно может быть отнесена к жанру исторических повестей. Главное в повести — апо­феоз единодержавной власти благочестивой царицы. Повесть утверж­дает, что только «самодержец» способен защитить свою державу от иноземных врагов и править царством в мире и тишине. Для этого он должен обладать христианским благочестием и воинской доблестью. Власть государя начинает окружаться ореолом святости, поэтому в изображении Динары широко используются приемы агиографии, вы­ступающие в тесном переплетении с приемами воинских повестей. В известной мере «Повесть об Иверской царице Динаре» подготавливает создание тех христианских идеализированных биографий правителей Руси, которые затем войдут в Степенную книгу. В то же время она свидетельствует о крепнущих культурных и литературных связях Рос­сии и Грузии.

    Мудрость, смелость и находчивость — вот качества, необходимые царю. Эта мысль является центральной и в сказочно-«исторической» повести о Басарге. Здесь же осуждается жестокий, немилостивый и коварный правитель Антиохии — царь Несмеян Гордый, ненавидящий православие.

    «Хожение за три моря» Афанасия Никитина. Выдающимся произведе­нием конца XV в. является «Хожение за три моря» тверского купца Афанасия Никитина, помещенное под 1475 г. в Софийской летописи.

    Свое «хожение» в Индию Никитин совершал с 1466 по 1472 г.. Он был одним из первых европейцев, вступивших на землю «брахманов», о громадных богатствах и сказочных чудесах которой рассказывали «Александрия» и «Сказание об Индии богатой».

    «Хожение» — это драгоценный исторический документ, живое слово человека XV столетия, замечательнейший памятник литературы. Для своего произведения Афанасий избирает жанр путевых записок, очерков. В отличие от «путешествий-хождений» XII—XIII вв., его «хожение» лишено религиозно-дидактических целей. Никитин едет в неведомую русским людям Индию для того, чтобы собственными глазами видеть ее, чтобы там «посмотреть товаров на Русскую землю».

    Таким образом, не только любознательность, но и практическая сметка купца руководила Афанасием в его путешествии.

    На основании «Хожения за три моря» мы можем отчетливо пред­ставить себе незаурядную личность русского человека, патриота своей родины, прокладывающего пути в неведомые страны ради «пользы Руския земли». Никакие невзгоды и испытания, выпавшие на долю Афанасия на многотрудном пути, не могли испугать его, сломить его нолю. Лишившись в устье Волги своих кораблей, которые были разграблены степными кочевниками, он продолжает путь. Возвраще­ние назад в Тверь не сулило ему ничего, кроме долговой тюрьмы, а вперед манила даль неведомых земель.

    Переплыв Каспий, пройдя через Персию и переехав Индийское море, Никитин, наконец, достигает цели. Он в центре Индии: посещает города Чивиль, Джуннар, Бедер, Парват.

    Пытливо присматриваясь к нравам и обычаям чужой страны. Афанасий свято хранит в своем сердце образ родины — Русской земли. Чувство родины обостряется на чужбине, и хотя на Руси много непорядков, ему дорога его отчизна, и он восклицает: «Русская земля, да будет богом хранима!.. На этом свете нет страны, подобной ей, хотя вельможи Русской земли несправедливы. Да станет Русская земля благо­устроенной и да будет в ней справедливость!»

    Православная вера является для Никитина символом родины. Отсутствие возможности точного и строго соблюдения религиозного обряда в чужой стране вызывает у него чувство горечи. Никакими угрозами невозможно заставить Афанасия «креститься в Махмет дени», т. е. принять мусульманство. Переменить веру для него равносильно изменить родине. Однако Афанасий чужд религиозного фанатизма. Он внимательно присматривается к религиозным верованиям индийцев, подробно описывает буддийские святыни в Парвате, религиозные обряды и замечает: «...правую веру бог ведает». Поражает Никитина обилие в Индии каст — «вер» — 84, а «вера с верою не пьет, не ест и не женится».

    «Хожение за три моря» отличается обилием автобиографического материала, Никитин подробно описывает свои внутренние пережива­ния. Однако центральное место в «Хожении» занимает обстоятельный рассказ Афанасия об Индии.

    Русского человека интересуют быт и нравы чужой страны. Его поражает «черный» цвет кожи местных жителей, их одежда: «...люди ходят нагы все, а голова не покрыта, а груди голы, а волосы в одну косу плетены». Особенно странным и необычным для русского человека был вид «простоволосых» замужних женщин. Ведь для русской женщи­ны «опростоволоситься» — раскрыть свои волосы — было величай­шим позором. Не едят индийцы «никоторогомяса», а едят днем дважды, а ночью не едят и не пьют вина. В пищу употребляют «брынец» (рис) да «кичири» (морковь) с маслом, да «травырозные едят». Перед приемом пищи омывают руки, ноги и прополаскивают рот. Едят правою рукою, а ложки и ножа не знают. Во время еды многие накрываются покры­валом, чтобы их никто не видел.

    Бросается в глаза Афанасию социальные неравенство и религиоз­ная рознь: «...сельскыя люди голы велми, а бояре сильны добре и пышны велми; в все их носять на кроватех своеих на сребряных, да пред ними водят кони в снастех золотых...»

    Описывает Никитин пышный выезд на охоту султана, великолепие и роскошь султанского дворца, имеющего семь ворот, в которых сидят по сто сторожей да по сто писцов, запи­сывающих входящих и выхо­дящих.

    Русского купца привлекает ежегодный грандиозный базар, прово­димый близ Бедера. На этот базар съезжается «вся страна Индейская торговати», «да торгуютъ 10 дний», всякий товар свозят. Никитин ищет товаров «на нашу землю» и сначала ничего не находит: «...все товар белой на бесермьньскую землю, перець да краска, то дешево». Интересует русского путешественника вооружение индийского войска и техника ведения боя. Однако он с осуждением говорит о бессмысленности и пагубности войн.

    Отмечает Афанасий и особенности климата Индии: «...зима у них стала с троицына дни», а всюду вода, да грязь и тогда пашут и сеют пшеницу, просо, горох и все съестное. Весна же наступает с Покрова дня, когда на Руси начинаются первые зазимки. Поражает Никитина, что в Индии «кони ся не родят», а родятся волы да буйволы.

    Описание Индии у Афанасия Никитина строго фактично, и лишь в двух случаях он приводит местные легенды. Такова легенда о птице «гукук» в городе Алянде. Она летает по ночам и кричит «гу-кук» и на «которой хоромине сядет, тут человек умрет»; а кто ее хочет убить, «то ино у нее из рта огонь выйдет». Вторая легенда, приводимая Никити­ным,— это легенда об обезьяньем князе, навеянная, очевидно, индий­ским эпосом «Рамаяной».

    Заканчивается «Хожение» кратким путевым дневником о возвра­щении героя на родину, где он и умер близ Смоленска.

    Трудно переоценить литературное значение произведения Афана­сия Никитина. Его «Хожению» чужда книжная украшенная речь. Просторечная и разговорная лексика русского языка переплетается с арабскими, персидскими и турецкими словами, усвоенными Никити­ным во время путешествия. Характерно, что к иноязычной лексике он прибегает и тогда, когда выражает свои сокровенные мысли о Русской земле, о любви к родине и осуждает несправедливость русских вельмож. Примечательно, что в «Хожении» нет никаких тверских областниче­ских тенденций. В сознании Афанасия Тверь, ее «Златоверхий Спас» сливаются с образом Русской земли.

    Отличительная особенность стиля «Хожения» — его лаконизм, умение автора подмечать и описывать главное; точность и строгая фактичность. Все это выгодно отличает «Хожение за три моря» от описаний Индии европейскими путешественниками. Оно входит в русло демократической городской литературы, развитие которой на­мечается в псковских летописях и некоторых произведениях москов­ской литературы.


    1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   21

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    В. В. Кусков история древнерусской литературы