• «Повесть о Шемякином суде».
  • «Повесть о Ерше Ершовиче сыне Щетинникове».
  • «Азбука о голом и небогатом человеке».
  • «Калязинская челобитная».
  • «Повесть о Куре и Лисице».
  • «Повесть о бражнике».
  • «Праздник кабацких ярыжек».
  • ИСТОРИЧЕСКИЕ ПОВЕСТИ Повести о начале Москвы.
  • Повесть об основании Тверского Отроча монастыря.
  • «Повесть о Сухане».



  • страница18/21
    Дата29.01.2019
    Размер5.18 Mb.
    ТипЛитература

    В. В. Кусков история древнерусской литературы


    1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21

    ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ САТИРА

    Одним из самых примечательных явлений литературы второй половины XVII в. является оформление и развитие сатиры как само­стоятельного литературного жанра, что обусловлено спецификой жиз­ни того времени.

    Образование «единого всероссийского рынка» во второй половине XVII в. привело к усилению роли торгово-ремесленного населения городов в экономической и культурной жизни страны. Однако в политическом отношении эта часть населения оставалась бесправной и подвергалась беззастенчивой эксплуатации, гнету. На усиление гнета посад отвечал многочисленными городскими восстаниями, способст­вовавшими росту классового самосознания. Появление демократиче­ской сатиры явилось следствием активного участия посадского населения в классовой борьбе.

    Таким образом, русская действительность «бунташного» XVII сто­летия и была той почвой, на которой возникла сатира. Социальная острота, антифеодальная направленность литературной сатиры сбли­жали се с народной устно-поэтической сатирой, которая служила тем неиссякаемым источником, откуда черпала она свои художественно-изобразительные средства.

    Сатирическому обличению подвергались существенные стороны жизни феодального общества: несправедливый и продажный суд; социальное неравенство; безнравственная жизнь монашества и духо­венства, их лицемерие, ханжество и корыстолюбие; «государственная система» спаивания народа через «царев кабак».

    Обличению системы судопроизводства, опиравшейся на Соборное уложение царя Алексея Михайловича 1649 г., посвящены повести о Шемякином суде и о Ерше Ершовиче.



    «Повесть о Шемякином суде». В «Повести о Шемякином суде» объек­том сатирического обличения выступает судья Шемяка, взяточник и крючкотвор. Прельщенный возможностью богатого «посула», он ка­зуистически толкует законы. Формально обвинив ответчика, «убогого» (бедного) крестьянина, Шемяка применяет к нему ту возмездную форму наказания, которая предусматривалась Уложением 1649 г. Судья не допустил никаких отступлений от юридических норм, но своим решением поставил «истцов» — богатого крестьянина, попа и горожа­нина — в такое положение, что они вынуждены откупаться от «убого­го», чтобы тот не требовал выполнения постановления суда.

    Решение суда ставит в смешное положение и богатого крестьянина, наказанного за свою жадность, и попа, оказывающегося в положении обманутого мужа.

    Над миром жадности, корысти, судебного произвола торжествует бедняк. Благодаря уму и находчивости «убогий» добивается оправдания на суде: положив за пазуху завернутый в платок камень, «убогий» показывал его судье при разбирательстве каждого иска. Если бы решение судьи было не в его пользу, то, несомненно, камень полетел бы в голову Шемяки. Поэтому, когда судья узнает, что вместо богатого посула бедняк держал за пазухой камень, он начал «бога хвалити, что по нем судил».

    Так бедняк торжествует над сильными мира сего, «правда» торже­ствует над «кривдой» благодаря жадности лихоимного судьи.

    Художественный строй повести определяется русской сатириче­ской народной сказкой о неправедном судье и волшебной сказкой о «мудрых отгадчиках» — быстрота развития действия, неправдоподоб­ное нагнетание преступлений, которые совершает «убогий», комизм положения, в котором оказываются судья и истцы. Внешне бесприст­растный тон повествования в форме «судебной отписки» заостряет сатирическое звучание повести.

    «Повесть о Ерше Ершовиче сыне Щетинникове». Ярким сатирическим изображением практики воеводского суда, введенного в 60—80-х годах XVII столетия, является повесть о Ерше Ершовиче, дошедшая до нас в четырех редакциях. Первая, старшая, редакция более полно отразила социальные противоречия эпохи.

    Повесть изображает одно из характерных явлений своего времени — земельную тяжбу, которую ведут крестьяне — «божий сироты» Лещ и Голавль и «лихой человек», «ябедник», «разбойник», «боярский сын Ерш».

    Лещ и Голавль предъявляют свои исконные права на Ростовское озеро, насильственно отнятое у них Ершом, о чем и бьют челом великим судьям «боярину» Осетру, Белуге и воеводе Сому.

    Отвергая предъявленный иск, Ерш не только пытается доказать законность своих прав на владение захваченными землями, но и предъявляет встречный иск, заявив, что Лещ и Голавль были у его отца «в холопех». Таким образом, Ерш не только снимает иск (холопы не имели юридических прав), но и пытается превратить свободных кре­стьян в своих холопов.

    Допрос свидетелей устанавливает виновность Ерша, который ока­зывается простым крестьянином, а не «боярским сыном». Суд пригова­ривает Ерша «казнить торговою казнию», «против солнца повесить в жаркия дни за его воровство и за ябедничество».

    Повесть обличает хитрого, пронырливого и наглого «ябедника» Ерша, стремящегося насилием и обманом присвоить себе чужие владения, похолопить окрестных крестьян.

    В то же время автор показывает превосходство Ерша над непово­ротливостью, тупостью и жадностью его судей, в частности Осетра, который едва не поплатился жизнью за свою жадность и доверчивость. Насмешка над решением суда звучит и в одной из концовок второй редакции. Ерш, выслушав приговор, заявляет, что судьи судили не по правде, а по мзде, и, плюнув им в глаза, он «скочил в хворост: только того Ерша и видели». Таким образом, объектом сатирического обличе­ния в повести является не только «лихой человек» Ерш, но и его именитые судьи.

    Разоблачается в повести система подкупа, царящая в суде. Так, Мень (налим), не желая идти понятым, «Окуню приставу сулит посулы великие и рече: «Господине Окуне! аз не гожуся в понятых быть: брюхо у меня велико — ходить не могу, а се глаза малы, далеко не вижу, а се губы толсты — пред добрыми людьми говорить не умею».

    Повесть представляет собой первый образец литературной иноска­зательной сатиры, где действуют рыбы в строгом соответствии со своими свойствами, но их отношения — это зеркало отношений че­ловеческого общества. Автор использует образы народной сказки о животных, сатирически заостряя их социальное звучание. Сатириче­ское обличение усиливается удачно найденной формой делового до­кумента—«судного списка», протокольного отчета о судебном заседании. Соблюдение формул канцелярского языка и их несоответ­ствие содержанию придают повести яркую сатирическую выразитель­ность.

    «Драгоценнейшими историческими документами» назвал эту повесть и «Повесть о Шемякином суде» В. Г. Белинский, видевший в них яркое отражение особенностей русского национального ума с его тонкой иронией и насмешливостью.



    «Азбука о голом и небогатом человеке». Обличению социальной не­справедливости, общественного неравенства посвящена «Азбука о голом и небогатом человеке». Использовав форму дидактических азбуковников, автор превращает ее в острое оружие социальной сати­ры. Герой повести — «голый и небогатый» человек, повествующий с едкой иронией о своей горестной судьбе. Причину своих бедствий он видит в «лихих людях» — богачах. Против них и направлено основное жало сатиры. Это те, у кого «всево много, денег и платья», те, «кто богато живут, а нам голым ничего не дают». Афористичность, лаконизм и выразительность стиля повести, социальная острота способствовали ее популярности.

    «Калязинская челобитная». Большое место в сатирической литературе XVII в. занимает антиклерикальная тема. Корыстолюбие, жадность попов разоблачаются в сатирической повести «Сказание о попе Савве», написанной рифмованными виршами.

    Ярким обличительным документом, изображающим быт и нравы монашества, является «Калязинская челобитная». Монахи удалились от мирской суеты вовсе не для того, чтобы, умерщвляя свою плоть, предаваться молитве и покаянию. За стенами монастыря скрывается сытая и полная пьяного разгула жизнь. Объектом сатирического обличения повесть избирает один из крупнейших монастырей Руси — Калязинский мужской монастырь, что позволяет автору раскрыть типичные черты жизни русского монашества XVII в.

    В форме слезной челобитной жалуются монахи архиепископу тверскому и кашинскому Симеону на своего нового архимандрита — настоятеля монастыря Гавриила. Используя форму делового докумен­та, повесть показывает несоответствие жизненной практики монаше­ства требованиям монастырского устава. Нормой жизни иноков стало пьянство, чревоугодие и разврат, а не пост и молитва. Поэтому и возмущены монахи новым архимандритом, который круто меняет заведенные ранее «порядки» и требует строгого соблюдения устава. Они жалуются, что новый архимандрит не дает им покоя, «велит нам скоро в церковь ходить и нас, богомольцев твоих, томить; а мы, богомольцы твои, круг ведра без порток, в одних свитках, в кельях сидим, не поспеть ном ночью в девять ковшей келейного правила исправить и взвар с пивом в ведра испорознить, чтобы сверху до дна сдуть пенку...» Возмущены монахи и тем, что Гавриил начал строго блюсти их нравственность. «По его же архимандритовому приказу

    у монастырских ворот поставлен с шелепом кривой Фалалей, нас, богомольцев твоих, за ворота не пускает, в слободы ходить не велит — скотья двора посмот­реть, чтобы телят в стан загнать, и кур в подпол посажать, коровницам благословенья подать».

    Челобитная подчеркивает, что основной статьей монастырского дохода является винокурение и пивоварение, а запрет Гавриила только чинит поруху монастырской казне.

    Обличается и формальное благочестие монахов, которые недоволь­ны тем, что их заставляют ходить в церковь и творить молитвы. Они жалуются, что архимандрит «казны не бережет, ладану и свеч много жжет, и тем, он, архимандрит, церковь запылил, кадилы закоптил, а нам, богомольцам твоим, выело очи, засадило горлы». Сами же монахи готовы вовсе не ходить в церковь: «...ризы и книги в сушило вынесем, церковь замкнем, а печать в лубок загнем».

    Не прошел сатирик и мимо социальной розни, которая характерна была для монастырской братии: с одной стороны, клирошане, низшая братия, а с другой — правящие верхи во главе с архимандритом.

    Жестокий, жадный и корыстолюбивый архимандрит является так­же объектом сатирического обличения. Именно его ненавидят клиро­шане за те притеснения, которые он им чинит. Он вводит в монастыре систему телесных наказаний, изуверски заставляя монахов под «шелепами каноны орать». «Он, архимандрит, просторно живет, нашей братье в праздники и в будни на шеи большия чепи кладет, да об нас же батоги приломал и шелепы прирвал». Жадный архимандрит морит монастыр­скую братию голодом, ставя на стол «репу пареную, да редьку вяленую, кисель с брагом, кашу посконную, шти мартовские и в братины квас наливают».

    В челобитной звучит требование немедленной замены архиманд­рита человеком, гораздым «лежа вино да пиво пить, а в церковь не ходить», а также прямая угроза восстать против своих притеснителей.

    За внешним балагурством пьяных монахов в повести скрыта на­родная ненависть к монастырям, к церковным феодалам. Основным средством сатирического обличения является язвительная ирония, скрытая в слезной жалобе челобитчиков.

    Характерной особенностью стиля челобитной является его афори­стичность: насмешка часто выражена в форме народных рифмованных прибауток. Например: «А нам... и так не сытно: репа да хрен, да черный чашник Ефрем»; «Мыши с хлеба опухли, а мы с голоду мрем» и т. п. Эти прибаутки обнаруживают у автора «Калязинской челобитной» «лука­вый русский ум, столь наклонный к иронии, столь простодушный в своем лукавстве».

    «Повесть о Куре и Лисице». В аллегорических образах русской народ­ной сказки о животных обличает лицемерие и ханжество попов и монахов, внутреннюю фальшь их формального благочестия «Повесть о Куре и Лисице». В хитрой, лицемерной ханже Лисе нетрудно узнать типичного священнослужителя, который елейными «божественными словесами» прикрывает спои низменные корыстные цели. Стоило только Лисе заманить Кура и схватить в когти, как с нее спадает елейная маска исповедницы, печалящейся о грехах Кура. Теперь Лиса исчис­ляет личные обиды, которые причинил ей Кур, помешав опустошить курятник.

    Повесть обличает не только духовенство, но и подвергает критике текст «священного писания», метко подмечая его противоречия. В словопрениях и Кур и Лиса оперируют текстом «писания» для дока­зательства своей правоты. Так, Лиса, обвиняя Кура в смертном грехе многоженства, отсутствии любви к ближнему, опирается на евангель­ский текст, а Кур парирует удар ссылкой на текст книги «Бытие» (Ветхий завет). Повесть показывает, что с помощью текста «священных книг» можно оправдать любую мораль.

    Все это свидетельствовало о развитии общественного сознания, духа критицизма, который начинает овладевать умом человека, стре­мящегося проверить христианские догмы.

    «Повесть о бражнике». На смелой антитезе — «бражник» и пребыва­ющие в раю «святые» — построена «Повесть о бражнике». Эта повесть показывает нравственное превосходство пьяницы над «праведниками». Райского блаженства удостоены трижды отрекавшийся от Христа апостол Петр, убийца первомученика Стефана апостол Павел, прелю­бодей царь Давыд, грешник, извлеченный богом из ада, царь Соломон, убийца Ария святитель Николай. Противопоставленный им бражник уличает святых в преступлениях, а сам он никаких преступлений не совершал: никого не убивал, не прелюбодействовал, не отрекался от Бога, а, наоборот, за каждой рюмкой Христа прославлял.

    Даже стремление «святых» не пустить к себе в рай «бражника» он расценивает как акт нарушения евангельской заповеди любви: «А вы с Лукою написали во Евангелии: друг друга любляй; а бог всех любит, а вы пришельца ненавидите!»,— смело говорит он Иоанну. «Иоанне Богосло­ве! либо руки своея отпишись, либо слова отопрись!» И припертый к стене Иоанн вынужден признать: «Ты ecu наш человек, бражник; вниди к нам в рай!» А в раю бражник занимает самое лучшее место, к которому «святители» и подступиться не смели.

    В забавной шутке, сказочной ситуации звучит гневная сатира на церковь и церковный догмат почитания святых.

    «Праздник кабацких ярыжек». На параллели пьяница — христианский мученик построена сатирическая повесть «Праздник кабацких яры­жек», или «Служба кабаку». Повесть обличает «государственную сис­тему» организации пьянства через «царев кабак». В целях пополнения государственной казны в середине XVII в. была введена монополия на производство и продажу спиртных напитков. Вся страна была покрыта сетью «царевых кабаков», во главе которых стояли «целовальники», прозванные так потому, что давали клятву — целовали крест — «бес-

    страшно за прибыль ожидать его государевы милости, и в том приборе никакого себе опасения не держать, питухов не отгонять».

    «Царев кабак» стал источником настоящего народного бедствия. Пользуясь своими правами, «целовальники» беззастенчиво спаивали и грабили трудовой народ. Поэтому обличение кабака в повести приобретало особую остроту и актуальность.

    Повесть не дает религиозно-моралистической оценки пьянства, а нападая на «царев кабак», обличает его как «непотребного учителя» и «христианских душ грабителя». Использованная форма церковной службы (малой и большой вечерни) в честь «трех слепителей вина и пива и меда, христианских лупителей и человеческих, разумов пустотворцев» позволяет автору повести свободно развивать свою тему. Он проклинает «царев кабак» — «дому разорителя», причину «неистощимыя нищеты», злого «учителя», ведущего человека к «наготе и босоте».

    Обличая «царев кабак», повесть изливает свой гнев на тех, кто способствует развитию пьянства, т. с. на правящие верхи. Автор пре­достерегает от пьянства, которое приносит одни беды и несчастья, лишает людей человеческого облика, нравственного достоинства.

    Едкая ирония создается путем несоответствия торжественной фор­мы церковных гимнов, песнопений, воспеваемых в них предметов — «царевым кабакам». Автор с иронией говорит о «новых мучениках», пострадавших от кабака, и завершает повесть житием пьяницы. Ис­пользуя форму церковного проложного жития, автор показывает страшную картину нравственного падения человека и с иронией говорит: «Аще бы такия беды Бога ради терпели, воистину бы были новые мученики, их же бы достойно память их хвалити».

    Явившись результатом роста классового самосознания демократи­ческих городских слоев населения, сатира свидетельствовала об утрате церковью былого авторитета во всех сферах человеческой жизни.

    Демократическая сатира затронула существенные стороны фео­дально-крепостнического общества, и ее развитие шло рука об руку с развитием народной сатиры. Общая идейная направленность, четкий классовый смысл, отсутствие отвлеченного морализирования сближа­ло литературную сатиру с сатирой народной, что способствовало переходу сатирических повестей в фольклор.

    Опираясь на опыт народной сатиры, литературная сатира часто использовала формы деловой письменности («судное дело», судебная отписка, челобитная), церковной литературы (церковная служба, жи­тие). Основными средствами сатирического обличения являлись па­родия, преувеличение, иносказание. В безымянных героях сатири­ческих повестей давалось широкое художественное обобщение. Прав­да, герои еще лишены индивидуальных черт, это лишь собирательные образы той социальной среды, которую они представляют. Но они были показаны в будничной повседневной обстановке, их внутренний мир раскрывался впервые в сатирических характерах.

    Огромным достижением демократической сатиры явилось изобра­жение, впервые в нашей литературе, быта обездоленных людей, «на­готы и босоты» во всем ее неприкрашенном убожестве.

    Обличая непорядки феодально-крепостнического строя, демокра­тическая сатира не могла, однако, указать пути их устранения.

    Демократическая сатира XVII в. сделала огромный шаг на пути сближения литературы с жизнью и заложила основы сатирического направления, которое развивалось в русской литературе XVIII в. и достигло небывалых вершин в XIX в.

    ИСТОРИЧЕСКИЕ ПОВЕСТИ

    Повести о начале Москвы. Во второй половине XVII в. историческая повесть постепенно утрачивает историзм, приобретая характер любов­но-приключенческой новеллы, которая служит затем основой для развития авантюрно-приключенческого любовного романа. Главное внимание переносится на личную жизнь человека, возникает интерес к морально-этическим, бытовым вопросам.

    Показательны в этом отношении повести о начале Москвы, кото­рые С. К. Шамбинаго разделяет на три вида: хронографическую по­весть, новеллу и сказку. Исторической основой этих повестей явилось сказание об убиении Андрея Боголюбского в 1174 г., переработанное в XVI в. при включении его в состав Никоновского летописного свода и Степенной книги. Здесь были усилены агиографическая характеристика князя и отрицательная оценка его убийц, «окаянных» Кучковичей.

    Хронографическая повесть о начале Москвы еще сохраняет изве­стную историчность: здесь основание Москвы связывается с Юрием Долгоруким, который создал город на месте сел убитого им боярина Степана Кучки, а его сыновей и дочь Улиту отослал во Владимир к сыну Андрею. Став женой Андрея, Улита, одержимая похотью, воз­главляет заговор против благочестивого мужа и вместе со своими братьями убивает его.

    Повесть-новелла уже полностью утрачивает историзм. Основание Москвы приписывается князю Андрею Александровичу и отнесено к 17 июня 1291 г. (указанием «точных» дат автор стремится подчеркнуть «историзм» своей повести). Основное внимание уделяется интриге, связанной с преступной любовью жены суздальского князя Даниила Александровича (в действительности младший сын Александра Невского был московским князем с 1272 по 1303 г.) Улиты к двум юным сыновьям боярина Кучки.

    Изображение злой княгини Улиты, распаляемой «сотаниным навождением блудныя похоти», еще связано с традицией нравоучительной литературы о «злых женах». К агиографической традиции восходит стремление показать Даниила мучеником, который «прият мучениче­скую смерть от прелюбодеев и жены своея», и даже в какой-то мере соотнести его с Борисом и Глебом.

    Новым в повести-новелле является не только ее сюжет, построен­ный на любовной интриге, но и стремление показать психологическое состояние Кучковичей. Они пребывают «в сетовании и в печали и в скорби велицей» в связи с тем, что упустили князя Даниила «жива», и начинают раскаиваться в содеянном. Только вдохновленные Улитой, рассказавшей им тайны мужа, они, вновь «злого ума наполнишася», совершают убийство. В страхе и трепете бегут Кучковичи из Суздаля, узнав о походе на них Андрея.

    В стиле повести тесно переплетаются традиции книжной и народ­но-сказовой манеры повествования. С последней связано наличие рифмованных фраз:

    «Почему было бы на Москве царством быти

    и кто знал, что Москве государством слыти».

    Обращаясь к боярину Кучке, князь Даниил говорит:



    «Аще не даси сыновей своих мне во двор,

    И аз на тя войною прииду и тебе мечем побью,

    а села твои красныя огнем пожгу».

    В повести-сказке уже полностью отсутствуют какие-либо намеки на исторические события. Ее герой—Даниил Иванович, который основывает Крутицкий архиерейский дом.



    Повесть об основании Тверского Отроча монастыря. Превращение исторической повести в любовно-приключенческую новеллу можно проследить на примере «Повести об основании Тверского Отроча монастыря». Ее герой — княжеский слуга отрок Григорий, уязвленный любовью к дочери пономаря Ксении. Заручившись согласием отца Ксении и князя на брак, Григорий радостно готовится к свадьбе, но «божиим изволением» настоящим женихом Ксении оказывается твер­ской князь Ярослав Ярославич, а Григорий всего-навсего его сватом. Потрясенный Григорий, «великою кручиною одержим бысть», снимает с себя «княжее платье и порты», переодевается в платье крестьянское и уходит в лес, где «хижу себе постави и часовню».

    Основной причиной, заставившей Григория бежать «в пустынные места» и основать там монастырь, является не благочестивое стрем­ление посвятить себя богу, как это было ранее, а неразделенная любовь.

    Ксения во многом напоминает Февронию: она такая же мудрая, вещая дева, наделенная чертами благочестия. «Узре ту девицу зело прекрасну», князь «возгореся бо сердцем и смятеся мыслию».

    В повести широко представлена символика свадебных народных песен. Князь видит вещий сон: его любимый сокол поймал «голубицу красотою зело сияющу»; во время охоты князь пускает своих соколов, и любимый сокол приводит его в село Едимоново и садится на церковь Дмитрия Солунского, где должны были венчаться Ксения с Григорием, и теперь волею судеб место Григория занял князь.

    Агиографические элементы, преобладающие в конце повести, не разрушают цельности ее содержания, основанного на художественном вымысле.

    «Повесть о Сухане». В поисках новых образов, форм сюжетного повествования, связанного с героической темой защиты родины от внешних врагов, литература второй половины XVII в. обращается к народному эпосу. Результатом книжной обработки былинного сюжета явилась «Повесть о Сухане», сохранившаяся в единственном списке конца XVII в. Ее герой — богатырь — ведет борьбу с монголо-татарскими завоевателями, которые во главе с царем Азбуком Тавруевичем хотят пленить Русскую землю. Поэтизируя героический подвиг Сухана, автор высоко оценивает верную службу богатыря идеальному государю Мономаху Владимировичу. Только с помощью стенобитных орудий удается врагам смертельно ранить Сухана. Но и раненный, он бьется до тех пор, пока не перебил всех врагов. Царь хочет жаловать Сухана за верную службу городами и вотчинами, но умирающий богатырь просит только дать ему, «холопу», «жалованное слово и прощение». Весьма показательно, что отношения богатыря и государя отражают характер отношений служилого человека к московскому царю.

    Таким образом, утратив историзм, жанры исторической литературы и XVII в. приобретают новые качества: в них развиваются художественный вымысел, занимательность, усиливается воздействие жанров устного народного творчества, а собственно история становится само­стоятель­ной формой идеологии, постепенно превращаясь в науку.


    1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    В. В. Кусков история древнерусской литературы