• «История семи мудрецов».
  • «Повесть о Бове Королевиче».
  • «Повесть о Еруслане Лазаревиче».
  • СТАРООБРЯДЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА Раскол в русской церкви и его сущность
  • «Ж и т и е п р о т о п о п а А в в а к у м а и м с а м и м н а п и ­с а н н о е».
  • Ж а н р и с т и л ь ж и т и я.
  • «Повесть о житии боярыни Морозовой».
  • ПОЯВЛЕНИЕ И РАЗВИТИЕ ПОЭЗИИ
  • Проблема барокко в русской литературе.
  • Становление и развитие русской книжной поэзии.
  • Карион Истомин (– 1717).



  • страница19/21
    Дата29.01.2019
    Размер5.18 Mb.
    ТипЛитература

    В. В. Кусков история древнерусской литературы


    1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21

    ПЕРЕВОДНАЯ ЛИТЕРАТУРА
    В XVII в. усиливаются экономические и культурные связи Русского государства с Западной Европой. Большую роль в этом сыграло воссоединение Украины с Россией в 1654 г. Основанная в 1631 г. Петром Могилой Киево-Могилянская академия становится настоящей кузницей культурных кадров. Воспитанниками академии был основан ряд школ в Москве. Так, Епифаний Славинецкий принимал участие в работе школы, созданной в 1648 г. боярином Ртищевым. Симеон Полоцкий организует в 1664 г. школу при Спасском монастыре, а в 1687 г. в Москве создается Славяно-греко-латинская академия. Наме­тившаяся в русском обществе тяга к европейской образованности, европейским формам быта не могла не сказаться на изменении харак­тера переводной литературы. Если в X—XV вв. литературные связи Русь осуществляла преимущественно с Византией и славянским югом, то теперь год от года усиливаются связи со странами Западной Европы. Если ранее переводились главным образом произведения религиозно-догматического, дидактического и исторического содержания, то те­перь внимание переводчиков обращено на произведения европейской литературы позднего средневековья: рыцарский роман, бюргерскую бытовую и плутовскую новеллу, авантюрно-приключенческую повесть, юмористические рассказы, анекдоты. Однако современная западноев­ропейская литература (французский и немецкий классицизм) остается вне поля зрения русских переводчиков. Переводы осуществляются преимущественно с польского языка через посредство белорусов и украинцев.

    «Великое зерцало». Русский читатель знакомится со сборником рели­гиозно-дидак­ти­ческих и нравоучительно-бытовых повестей «Великое зерцало», переведенным с польского оригинала в 1677 г. В сборнике использована апокрифическая и житийная литература, которая иллю­стрировала те или иные положения христианской догматики. Пере­водчик приспособил материал к вкусам читателей своего времени. Он опустил католическую тенденцию подлинника и ввел ряд моментов, характерных для русского быта.

    Большое место в сборнике отводилось прославлению Богоматери. Этой теме посвящена новелла о юноше-воине, которого Богородица избавляет от «искушения скверного». Ее сюжет обработан А. С. Пушки­ным в стихотворении «Жил на свете рыцарь бедный».

    Содержание ряда повестей было близко русскому читателю по своей тематике. Такова, например, повесть о епископе Удоне, изобра­жающая нравственную распущенность черного духовенства.

    В состав «Великого зерцала» входят также чисто светские пове­стушки, обличающие женское упрямство, женскую злобу, разоблача­ющие невежество, лицемерие. Таков, например, известный анекдот о споре мужа с женой по поводу того, покошено поле или пострижено.

    Наличие занимательного повествовательного материала в сборнике способствовало его популярности, а ряд его сюжетов перешел в фольклор.

    «Римские деяния». В 1681 г. в Белоруссии с польского печатного издания был переведен сборник «Римские деяния». Русский сборник содержит 39 произведений об исторических лицах, связанных с Римом. В жанровом отношении повести не были однородны: в них сочетались мотивы приключенческой повести, волшебной сказки, шутливого анекдота и дидактического рассказа. Повествовательному материалу обычно давалось аллегорическое моралистическое толкование. Неко­торые повести выступали в защиту средневековой аскетической мора­ли, но большинство рассказов прославляло радости жизни.

    В качестве примера можно взять «Притчу о гордом цесаре Евиняне». Рассказывая о злоключениях вознесшегося в своей гордыне царя, повесть с большим сочувствием описывала горькую участь обездолен­ного человека — «холопа», которого жестоко избивают, бросают в темницу и отовсюду гонят. Рассказу дается христианско-моралистическая трактовка: Евинян терпит возмездие за свою гордость, а раскаяв­шись, вновь обретает царский сан. Моралистическая выкладка в конце повести призывает читателя быть истинным христианином.

    Так, в одном произведении сочетались мотивы, близкие оригиналь­ной бытовой повести и христианской дидактике. В XIX в. сюжет «Притчи о цесаре Евиняне» был обработан

    В. Гаршиным в «Сказании о гордом Аггее».



    «Фацеции». Во второй половине XVII в. на русский язык переводится сборник «Апофегматы», где собраны изречения философов и поучи­тельные рассказы из их жизни. Его оригинал — польский сборник Беняша Будного — был издан в Польше в начале XVII в.

    В 1680 г. с польского языка на русский были переведены «Фаце­ции», восходящие к сборнику Поджо Браччолини. С тонким юмором рассказываются здесь смешные анекдотические случаи из повседнев­ной жизни людей. Темы рассказов — женская хитрость и лукавство, невежество.

    В «Фацециях» не осуждаются, а прославляются находчивость, лукавство и ум женщины. Мудрая жена выручила из беды мужа, «научив» медведя читать. Прибегнув к хитрости, другая жена созналась мужу, что не он отец ее ребенка, и т. п. В качестве примера можно привести рассказ «О селянине, иже в школу сына даде». Его герой, вместо того чтобы изучать латынь, предпочитал быть там, «идеже рюмки гремят». «Фацеции» привлекали читателя занимательностью, блеском остроумия.

    «История семи мудрецов». Большой популярностью пользовалась «Ис­тория семи мудрецов», ставшая известной русскому читателю через белорусский перевод и восходящая к древнеиндийскому сюжету. По­весть включала пятнадцать небольших новелл, объединенных единой сюжетной рамкой: римский царь Елизар по наветам злой жены, оклеветавшей пасынка Диоклетиана, хочет казнить сына; жена, дока­зывая свою правоту, рассказывает семь новелл, склоняя мужа к казни, еще семь новелл рассказывают семь мудрецов, воспитателей Диокле­тиана, спасая жизнь неповинному юноше; последнюю новеллу расска­зывает Диоклетиан, ули­чая мачеху в неверности. Все эти новеллы чисто бытового содержания.

    «Повесть о Бове Королевиче». В XVII в. через белорусское посредни­чество становятся известны у нас рыцарские западноевропейские романы. При переводе эти романы подвергаются значительной руси­фикации, утрачивая свою куртуазность. В этом отношении примеча­тельна «Повесть о Бове Королевиче», восходящая к французскому рыцарскому роману. Повесть привлекала читателя авантюрным сюже­том, близким к волшебной сказке. Жизнь Бовы наполнена постоян­ными приключениями. Спасаясь от козней злой матери Милитрисы и отчима Додона, он бежит в Арменское царство, где, скрывая свое происхождение, поступает на службу к царю Зензевею. Полюбив дочь Зензевея, прекрасную Дружневну, Бова вступает в борьбу с королем Маркобруном, добивающимся ее руки. Он убивает богатыря Лукопера, сына царя Салтана Салтановича. Попадает к последнему в плен, но не желает получить свободу ценой отказа от своей веры и женитьбы на дочери Салтана Мильчигрии. Бежав из плена, Бова похищает Дружневну, разбивает войско Маркобруна, а после поединка с Полканом становится другом этого сильного богатыря. Теряет и вновь находит Дружневну и, наконец, возвращается в родной город, где наказывает свою преступную мать и Додона.

    Образ «храброго витязя» Бовы Королевича близок образам герои­ческого народного эпоса и положительным героям волшебной сказки. Бова храбр, честен, он поборник правды и справедливости, свято хранит верность в любви, борется за православную христианскую веру с царем Салтаном. Подобно русским богатырям, Бова обладает огром­ной физической силой и красотой. Свои подвиги он совершает на «добром коне» богатырском, с мечом-кладенцом в руках.

    Противник Бовы Лукопер характеризуется теми же чертами, что и враги в народной эпической поэзии: «Глава у него аки пивной котел, а промеж очми добра мужа пядь, а промеж ушми колена стрела ляжет, а промеж плечми мерная сажень» (ср. характеристику Идолища поганого в былине «Илья Муромец и Идолище поганое»).

    Сказочно-былинными чертами наделяется богатырь Полкан: «...по пояс песьи ноги, а от пояса, что и прочий человек», а скачет он по семь верст.

    В повести много сказочных мотивов: попытка Милитрисы отравить сына лепешками, замешанными на змеином сале; появление Бовы в образе старца накануне свадьбы Маркобруна с Дружневной; сонное зелье, которым поит Дружневна Маркобруна; образ верного слуги Личарды и т. п. Типично сказочным является зачин повести: «Не в коем было царстве, в великом государстве, в славном граде во Антоне жил-был славный король Видон». Такова же концовка: «И почел Бова жить на старине с Дружневною да и с детьми своими — лиха избывати, а добра наживати».

    В повествование вводится много элементов русского быта. Напри­мер: рыцарский замок castello превращается в русском переводе в город Костел, где княжит мужик посадский Орел, который собирает мужиков в земскую избу для совета. В стиле повести используются сказовая манера замедленного повествования и словесно-изобразительные средства фольклора: гипербола, постоянные эпитеты, повторения. В описание сражений переводчик вводит стилистические приемы воин­ской повести.

    Таким образом, западноевропейский рыцарский роман при пере­воде утратил черты оригинала и стал достоянием древнерусской лите­ратуры и устного народного творчества, перейдя затем в лубок.

    «Повесть о Бове Королевиче» пользовалась успехом у читателя XVIII в., о чем свидетельствуют строки «Фелицы» Г. Р. Державина — «Полкана и Бову читаю». Сюжет повести поэтически обрабатывали А. Н. Радищев и А. С. Пушкин (обе поэмы не были закончены).

    В XVII в. переводится также и ряд других рыцарских романов: «Повесть о Петре Златых ключей», восходящая к французскому ры­царскому куртуазному роману XV в., о приключениях рыцаря Петра и его самоотверженной любви к красавице королевне Магилене; «По­весть о Василии Златовласом», переведенная с чешского языка. Сюжет повести близок народному сказочному сюжету о добывании молодцем невесты, но он имеет определенное политическое звучание: француз­ская королева Полиместра возмущена сватовством чешского короле­вича Василия. Для нее Василий только «смердов сын». Отомстив за оскорбление надменной и гордой красавице, Василий женится на ней. Повесть подчеркивала торжество славянина и импонировала нацио­нальному чувству русского читателя.

    Были переведены также повести о римском цесаре Оттоне, о Мелюзине, о Брунцвике, сказочный роман о царевне Персике. Цент­ральной темой этих повестей была тема земной любви. Они прослав­ляли постоянство и верность в любви, право человека на наслаждение радостями жизни.



    «Повесть о Еруслане Лазаревиче». К переводным повестям примыкает «Повесть о Еруслане Лазаревиче». Она возникла в казачьей среде на основе восточного сюжета, восходящего к поэме великого таджикско-персидского поэта Фирдоуси «Шах-намэ»

    (X в.). Герой поэмы Рустем в русской переработке превратился в удалого богатыря Уруслана, а затем Еруслана. Он называет себя «русином» и «крестьянином», блюдет благочестие, отправляется на «вещем коне Араше в чисто поле казаковать».

    Уруслан обладает гиперболической богатырской силой. В десяти­летнем возрасте, играя со сверстниками, он причиняет им увечья: «...ково возмет за руку, и у тово руку вырвет; а ково возмет за ногу, тому ногу выломит». Он проявляет доблесть и мужество, в бою не знает устали и постоянно одерживает победы: разбивает войско Данилы Белого, пленившего царя Киркоуса и его советника Залазара, отца Уруслана; побеждает в поединке русского богатыря Ивана; с помощью волшебного меча убивает Зеленого царя; побеждает «сторожа» границ «Индейского царства» богатыря Ивашку Белая поляница; убивает «чудо о трех головах», пожиравшего людей; вступает в единоборство с собственным сыном.

    Уруслан бескорыстен, благороден и незлопамятлив. Он выручает из плена изгнавшего его Киркоуса; убивает Зеленого царя, чтобы вернуть зрение Киркоусу и своему отцу, помазав их глаза печенью и кровью Зеленого царя. От предложенной ему Киркоусом награды Уруслан отказывается: «Государь царь! одно взяти: либо корыстоватися, или богатырем слыти!» Уруслан горд и самолюбив. Он гордится своей богатырской силой и не силах снести обиды, «сшибает голову» царь-девице, когда та хвалит Ивашку Белую поляницу и хулит его, Уруслана. Поверженному на землю Ивашке говорит: «Брате Ивашко! за то тебя убью, что тобою девки хвалятца».

    Уруслану чужды хитрость, обман, коварство. Наехав на спящего богатыря Ивана, он не решается его убить: «Убити мне сонного человека не честь мне, богатырю, будет».

    Свои подвиги Уруслан совершает во имя правды, чести и справед­ливости, но его подвигами также руководит стремление найти совер­шенную в мире женскую красоту.

    Герой был близок и понятен русскому читателю, видевшему в нем отражение своего идеала человека.

    Живая сказовая речь, широкое использование поэтики фольклора способствовали превращению «Повести о Еруслане Лазаревиче», как и «Повести о Бове Королевиче», в настоящие народные книги, харак­теризуя которые Ф. Энгельс писал: «Народная книга призвана развлечь крестьянина, когда он, утомленный, возвращается вечером со своей тяжелой работы, позабавить его, оживить, заставить его позабыть свой тягостный труд, превратить его каменистое поле в благоухающий сад; ...она также призвана... прояснить его нравственное чувство, заставить его осознать свою силу, свое право, свою свободу, пробудить его мужество, его любовь к отечеству».

    Итак, вследствие изменений, происшедших в жизни, быте и созна­нии людей, меняется характер переводной литературы. Переводятся произведения преимущественно светского содержания. Однако пере­водчики по-прежнему не ставят своей целью передать с максимальной точностью оригинал, а приспосабливают его к вкусам и потребностям своего времени, наполняя подчас чисто русским содержанием, исполь­зуя достижения и открытия в изображении человеческого характера, сделанные оригинальной литературой.

    Герои переводных повестей изображаются многогранно, их поступ­ки органически вытекают из свойств и качеств характера. Исключи­тельные обстоятельства, в которых они действуют, служат средством заострения положительных сторон их натуры.

    Образы переводной литературы в ряде случаев тесно сближались с персонажами устного народного творчества. Благодаря этому перевод­ные произведения становились достоянием национальной народной литературы. Следует отметить, что приверженцы старины по-прежнему переводят с греческого языка хроники (хронограф Дорофея Монемвасийского), житийные сборники и сборники чудес («Грешных спасе­ние»). Однако доля переводной литературы подобного рода становится незначительной.

    Усиление культурных связей России с Западом отражается и в повестях русских послов. И хотя их официальные отчеты — «статейные списки» — не могут быть отнесены к произведениям художественной литературы, они содержат ряд конкретных наблюдений быта, нравов, культурной жизни европейских стран XVII в. Таковы «статейные списки» посольства В. Лихачева в Ливорно, Чемоданова в Венецию, П. Потемкина в Испанию и Францию, Б. Шереметева на Мальту и дневник путешествия по Италии П. Толстого.



    СТАРООБРЯДЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

    Раскол в русской церкви и его сущность, В XVII в. церковь оставалась единственным институтом феодального государства, нарушавшим принцип централизации. Этому способствовало установление в 1589 г. патриаршества. Патриарх подчинял себе все церковные организации и оказывал большое влияние на царя. Государство стремилось подчи­нить себе церковь, и первым шагом к этому было создание в 1649 г. Монастырского приказа, изымавшего из ведения церкви судопроиз­водства над людьми, живущими в церковных владениях.

    Постепенная утрата церковью былого авторитета в общественной и личной жизни, падение нравственности среди служителей культа вызывали тревогу правящих верхов. В связи с этим в 40-е годы XVII в. встал вопрос о проведении церковной реформы. При царском духов­нике Стефане Вонифатьеве создается кружок «ревнителей древлего благочестия», куда входят представители московского духовенства (Никон—архимандрит Новоспасский, Иван Неронов—протопоп Казанского собора, Федор Иванов — дьякон Благовещенского собо­ра), представители светской власти (окольничий Ф. М. Ртищев) и провинциальные протопопы (Аввакум, Даниил Логгин).

    Кружок ставил целью поднять религиозный и нравственный уро­вень духовенства, придать благообразие и чинность беспорядочной и суетной церковной службе. Ревнители «древлего благочестия» добились замены «козлогласования» единогласным пением и введения в церквах живой проповеди.

    В то же время «справщики» печатного двора пришли к мысли о необходимости исправления богослужебных книг по греческим по­длинникам, и к этой работе приступили в 1650 г. прибывшие из Киева ученые-монахи. Часть кружка «ревнителей» считала необходимым исправить книги не по греческим образцам, а по старым русским рукописям и постановлениям Стоглавого собора.

    В 1652 г. умер патриарх Иосиф, и на патриарший престол был избран деятельный, энергичный и властолюбивый митрополит новго­родский Никон. Сын мордовского крестьянина, он сделал головокру­жительную церковную карьеру, став патриархом, провел церковную реформу, разослав по церквам 14 марта 1653 г. «память», где в соответствии с обрядами греческой церкви предписывал заменить земные поклоны поясными, а двоеперстное крестное знамение трое­перстным. Таким образом, реформа была сведена к внешней обрядовой стороне, хотя и ставила своей целью укрепление церковной феодальной организации. По существу, реформа знаменовала новый этап подчи­нения церкви светской власти, поэтому ее активно поддерживало правительство Алексея Михайловича: окончательно она была закреп­лена постановлениями соборов 1654 и 1655 гг. Когда же Никон попытался противопоставить власть патриарха власти царя, выдвинув доктрину — «священство выше царства», он был низведен с патриар­шего престола, осужден и выслан в 1666 г. в Ферапонтов монастырь.

    Реформа вызвала появление мощного антифеодального, антипра­вительственного движения —раскола, или старообрядчества. В мо­мент своего возникновения это движение носило демократический размах, который придавало ему активное участие крестьянства и посадского населения. Неприятием Никоновой реформы народные массы выражали протест против феодальной эксплуатации, освящен­ной церковью.

    Активное участие в движении приняло сельское духовенство, стра­давшее от постоянных притеснений светских и духовных властей. Прим­кнула к расколу и часть родовитого боярства (боярыня Ф. П. Морозова, ее сестра Е. П. Урусова, князья Хованский, Мышецкий, Потемкин, Соковнин), видевшая в реформе средство усиления царской власти.

    Таким образом, раскол объединил на первых порах представителей различных классов и социальных групп. Этот временный союз всех оппозиционных элементов придал большую силу движению, но под общим лозунгом борьбы за «старую веру» скрывались различные классовые интересы.

    Однако общим идеалом старообрядцев была уходившая в прошлое жизнь с ее устоявшимися формами бытового и религиозного уклада1. Они выступали активными борцами против всего нового и постепенно превращались в оплот реакции (конец XVII —начало XVIII в.), ста­равшейся повернуть колесо истории вспять и воспрепятствовать евро­пеизации жизни России.

    Противоречивая сущность раскола сказалась на деятельности иде­олога старообрядчества протопопа Аввакума — талантливейшего пи­сателя второй половины XVII в. Литературное наследие Аввакума привлекало и привлекает к себе внимание русских, советских и зарубежных ученых.



    Аввакум (1621—1682). Перу «огнепалъного» протопопа принадлежит около 80 сочинений, из них 64 написаны в условиях последнего, пятнадцатилетнего заточения в земляном срубе Пустозерска на берегу Ледовитого океана, «месте тундряном, студеном и безлесном». Сам Аввакум так описывает тюрьму, где он сидел вместе со своими единомышленниками попом Лазарем, старцем Епифанием и дьяконом Федором: «Осыпали нас землею: струб в земле, и паки около земли другой струб, и паки около всех общая ограда за четырьмя замками».

    Из этой земляной тюрьмы, огороженной «тыном вострым», Авва­кум руководит борьбой единомышленников, рассылая свои «беседы», «послания» по всем городам Руси, учит и «одобряет детей духовных», обличает врагов, призывает стойко бороться за «древлее благочестие». «Мне ведь неколи плакать: всегда играю со человеки. В нощи, что пособеру, а в день и рассыплю»,— пишет он.

    Связь с внешним миром Аввакум поддерживает через свою же стражу — стрельцов, которые, по-видимому, сочувственно относились к охраняемым узникам, а возможно, даже разделяли их убеждения.

    Натура страстного и непримиримого борца, гневного обличителя «сильных мира сего»: воевод-бояр, патриарха и даже самого царя; печальника о народном горе и ревностного фанатика, считавшего себя апостолом «истинной веры»,— вот те противоречивые черты личности Аввакума, отразившиеся в его сочинениях.

    Никакие пытки и истязания, ссылки, гонения, уговоры царя и бояр, обещания земных благ за отказ от своих убеждений не могли заставить Аввакума прекратить борьбу против «блудни еретической» — Никоновой реформы. «Держу до смерти, яко же приях; не прелагаю предел вечных, до нас положено: лежи оно так во веки веком!» — под этим девизом прошла вся жизнь протопопа, ярко описанная им в лучшем его творении — «Житии», созданном в 1672—1673 гг.

    «Ж и т и е п р о т о п о п а А в в а к у м а и м с а м и м н а п и ­с а н н о е». Аввакум так определяет рамки своего повествования: «...предлагаю житие свое от юности до лет пятидесят пяти годов». Он отбирает лишь самые важные, самые главные вехи своей биографии: рождение в семье сельского священника-пьяницы («...отец же мой прилежаше пития хмельнова»), первые испытания во время пребывания в Лопатицах и Юрьевце-Повольском; начало борьбы с Никоном и ссылка в Тобольск, а затем в Даурию; возвращение на Русь («...три года ехал из Даур»), пребывание в Москве и подмосковных монастыр­ских темницах и, наконец, лишение сана и последняя ссылка в Пустозерск.

    Центральная тема жития — тема личной жизни Аввакума, неотде­лимая от борьбы за «древлее благочестие» против Никоновых новшеств. Она тесно переплетается с темой изображения жестокости и произвола «начальников»-воевод, обличения «шиша антихристова» Никона и его приспешников, утверждавших новую веру «кнутом и виселицами».

    На страницах жития во весь свой гигантский рост встает образ незаурядного русского человека, необычайно стойкого, мужественного и бескомпромиссного. Характер Аввакума раскрывается в житии как в семейно-бытовом плане, так и в плане его общественных связей.

    Аввакум проявляет себя и в отношениях к «робяткам» и верной спутнице жизни, преданной и стойкой Анастасии Марковне, и в отношении к патриарху, царю, и простому народу, к своим единомыш­ленникам, соратникам по борьбе. Поражает необычайная искренность его взволнованной исповеди: горемыке-протопопу, обреченному на смерть, нечего лукавить, нечего скрывать. Он откровенно пишет о том, как прибегнул к обману, спасая жизнь одного «замотая» — гонимого человека, которому грозила смерть. Вспоминает о своих тяжких раз­думьях и колебаниях, когда в порыве отчаяния, истерзанный пытками, гонениями, он готов был молить о пощаде и прекратить борьбу.

    Аввакум — поборник справедливости: он не терпит насилия силь­ного над слабым. Он заступается за девицу, которую «начальник» пытался отнять у вдовы; защищает двух престарелых вдов, которых самодур-воевода Пашков решил выдать замуж. Выступая защитником слабых и угнетенных, Аввакум переносит, однако, решение вопроса социального в область религиозно-моральную, развивая евангельскую идею равенства всех людей «в духе», идею одинакового их подчинения богу.

    Суров и непримирим Аввакум к своим идейным противникам — Никону и его приверженцам. Используя иронию и гротеск, он создает их яркие сатирические образы. На первый план выдвигается лицемерие и коварство Никона, который перед избранием в патриархи ведет себя, «яко лис, челом да здорово» (явная перекличка с сатирической «Повестью о Куре и Лисице»); а после «друзей не стал и в крестовую (приемную, патриаршую палату) пускать». В изображении Аввакума Никон — это «плутишка», «носатый, брюхатый борзый кобель», «шиш антихристов», «волк», «пестрообразный зверь», «адов пес». Он подчеркивает жестокость Никона, который «жжет огнем», пытает и мучает своих противников; говорит о распутной жизни патриарха. Под стать Никону и его соратники. Аввакум в одном из сочинений дает гротескный образ рязанского архиепископа Илариона: «В карету сядет, растопырится, что пузырь на воде, сидя в карете на подушки, расчесав волосы, что девка, да едет, выставя рожу на площаде, чтобы черницы-ворухиниянки любили».

    Обличает Аввакум сребролюбие никонианского духовенства: дьяк тобольского архиепископа Иван Струна за полтину оставляет безна­казанным «грех» кровосмесительства.

    Изображает в житии Аввакум и представителей светской власти. Один из них избивает протопопа в церкви, а дома «у руки отгрыз персты, яко пес, зубами. И егда наполнилась гортань его крови, тогда руку мою испустил из зубов своих». Этот же «начальник» пытается застрелить протопопа из пищали и, пользуясь своей властью, изгоняет его, «всего ограбя и на дорогу хлеба» не дав. За отказ благословить «сына бритобрадца» боярин Шереметев приказывает бросить строптивого попа в Волгу, где его в студеной воде, «много томя, протолкали». Жестокостью превосходит всех остальных «начальников» воевода Паш­ков — «суров человек»: «...беспрестанно людей жжет, и мучит, и бьет». Он нещадно избивает Аввакума, нанося ему три удара чеканом (боевым топориком с молотком вместо обуха) и 72 удара кнутом, после чего в Братском остроге протопоп «все на брюхе лежал: спина гнила». Пашков «выбивает» Аввакума из дощаника и, издеваясь над ним, заставляет идти пешком через непроходимые таежные дебри. Подчиненных ему людей суровый воевода морит на работе.



    «Лес гнали хоромной и городовой. Стала нечева есть: люди учали с голоду мереть и от работныя водяные бродни. Река мелкая, плоты тяжелые, приставы немилостивые, палки болшие, батоги суковатые, кнуты острые, пытки жестокие — огонь да встряска»,— так описывает Аввакум положение подчиненных Пашкову людей.

    Обличая представителей церковной и светской власти, Аввакум не щадит и самого царя, хотя царскую власть он считает незыблемой. С царем Аввакум познакомился еще в молодости, когда, изгнанный воеводой из Лопатиц, он «прибрел» к Москве. Бегство протопопа от

    мятежной паствы из Юрьевца-Повольского вызвало «кручину» — гнев« государя: «На што-де город покинул?» «Яко ангела божия» принимает его царь после возвращения из даурской ссылки. «Государь меня тотчас к руке поставить велел и слова милостивые говорил: «Здорово ли-де, протопоп, живешь? еще-де видатца Бог велел!»

    Проходя часто мимо монастырского подворья, где жил Аввакум, царь раскланивается «низенько-таки» с протопопом. В то же время он дает приказ боярину Стрешневу уговорить Аввакума, чтобы тот молчал. Но это было не в характере «огнепального» протопопа, и он «паки заворчал», подав царю свою челобитную, чтобы тот взыскал «древлее благочестие». Это вызвало гнев и раздражение Алексея Михайловича. Сосланный в Пустозерск, Аввакум в своих посланиях переходит к обличению «бедного и худого царишки», который ко всем поддерживает «еретиков». Не считаясь с авторитетом царской власти, Аввакум пред­рекает Алексею Михайловичу адские мучения.

    Характерно, что царь Федор Алексеевич, принимая решение о казни Аввакума в 1682 г., выносит постановление: сжечь его «за великая на царский дом хулы».

    Если Аввакум непримирим и беспощаден к своим противникам, то он ласков, отзывчив, чуток и заботлив по отношению к своим сподвижникам, к своей семье. Иван Неронов, Даниил Логгин, Лазарь, Епифаний, дьякон Федор, юродивый Федор, «христовы мученицы» Федосья Прокопьевна Морозова и Евдокия Прокопьевна Урусова изображаются протопопом в житии с большой симпатией и любовью.

    Он образцовый семьянин. Он любит «своих робяток», печалится об их горькой участи и о своей разлуке с ними (семья протопопа была сослана на Мезень). С грустью говорит Аввакум о своих сыновьях Прокопии и Иване, которые, испугавшись смерти, приняли «никони­анство» и теперь мучаются вместе с матерью, закопанные живыми в землю (т. е. заключенные в земляную темницу). С любовью говорит протопоп и о дочери своей Аграфене, которая вынуждена была в Даурии ходить под окно к воеводской снохе и приносить от нее иногда щедрые подачки.

    Наиболее значителен в житии образ спутницы жизни Аввакума, его жены Анастасии Марковны. Безропотно идет она вместе с мужем в далекую сибирскую ссылку: рожает и хоронит по дороге детей, спасает их во время бури, за четыре мешка ржи во время голода отдает свое единственное сокровище — московскую однорядку (верхнюю одежду из шерстяной ткани), а затем копает коренья, толчет сосновую кору, подбирает недоеденные волками объедки, спасая детей от голодной смерти; Марковна помогает мужу морально переносить все невзгоды, которые обрушивает на него жизнь. Лишь раз из истерзанной груди женщины вырвался крик отчаяния и протеста: «Долго ли муки сея, протопоп, будет?» Но стоило мужу вместо утешения сказать: «Марковна, до самыя смерти!», как, собрав все свои силы и волю, она, вздохнув, ответила: «Добро, Петрович, ино еще побредем!» И какая красота души, сколько благородства, самоотверженности скрыто в этом простом ответе русской женщины, готовой делить все муки, все тяготы и невзгоды жизни с любимым человеком! По возвращении из ссылки протопоп, опечалившись по поводу того, что «ничтож успевает, но паче молва бывает», решает, что ему делать: проповедовать ли «слово божье» или скрыться, «понеже жена и дети связали» его. И видя печального супруга, протопопица говорит: «Аз тя и с детми благослов­ляю: дерзай проповедати слово Божие по-прежнему, а о нас не тужи... Поди, поди в церковь, Петрович, — обличай блудню еретическую!»

    Изображая себя в обстановке семейно-бытовых отношений, Авва­кум стремится подчеркнуть неразрывную связь бытового уклада с церковью. Патриархальный уклад, охраняемый старым обрядом, и защищает он. Он стремится доказать, что старый обряд тесно связан с самой жизнью, ее национальными основами, а новый обряд ведет к утрате этих основ. Страстная защита «древлего благочестия» превращает житие в яркий публицистический документ эпохи. Не случайно свое житие протопоп начинает с изложения основных положений «старой веры», подкрепляя их ссылками на авторитет «отцов церкви» и реши­тельно заявляя: «Сице аз, протопоп Аввакум, верую, сице исповедаю, с сим живу и умираю». Собственная его жизнь служит лишь примером доказательства истинности положений той веры, борцом и пропаган­дистом которой он выступает.

    Ж а н р и с т и л ь ж и т и я. Житие Аввакума — это первая в исто­рии нашей литературы автобиография-исповедь, в которой рассказ о злоключениях собственной жизни сочетается с гневным сатирическим обличением правящих верхов, с публицистической проповедью «ис­тинной веры».

    Тесное переплетение личного и общественного превращает житие из автобиографического повествования в широкую картину социаль­ной и общественно-политической жизни своего времени. Житие вби­рает в себя и этнографические описания далекого сибирского края, его рек, флоры и фауны.

    С традиционными формами агиографической литературы житие связывает немногое: наличие вступления, ссылки на авторитет «отцов церкви», присутствие религиозной фантастики, хотя характер ее резко изменился по сравнению с традиционными житиями; использование ряда образно-изобразительных средств агиографической литературы — например, олицетворением судьбы выступает корабль, а жизнь чело­веческая уподобляется плаванию.

    Религиозная традиционная фантастика под пером Аввакума при­обретает реальные бытовые очертания. Вот, например, «чудо, которое происходит в темнице Андрониева монастыря: три дня сидит здесь в темнице на цепи томимый голодом Аввакум, и перед ним предстает то ли ангел, то ли человек, и дает ему похлебать щей — «зело привкусны, хороши!» Или пищаль, из которой пытается убить Аввакума «началь­ник», трижды не стреляет, и протопоп объясняет это промыслом Божиим. И еще «чудо»: Бог помогает Аввакуму наловить много рыбы там, где ее никто не лавливал и т. п. Таким образом, все «чудеса», описываемые Аввакумом, не выходят за пределы реального бытового плана.

    Новаторство жития Аввакума особенно ярко обнаруживается в его языке и стиле. Он пишет «русским природным языком», о своей любви к которому заявляет во вступлении: «И аще реченно просто, и вы, Господа ради..., не позазрите просторечию нашему, понеже люблю свой русский природной язык, виршами философскими не обык речи красить». Говорить «природным языком» призывает он и царя: « Ты ведь, Михайлович, русак, а не грек. Говори своим природным языком, не уничижай его и в церкви, и в дому, и в пословицах».

    В стиле жития протопоп использует форму сказа — неторопливого рассказа от первого лица, обращенного к старцу Епифанию, но в то же время подразумевающего и более широкую

    аудиторию своих еди­номышленников. Но, как отметил В. В. Виноградов, в стиле жития сказовая форма сочетается с проповедью, и это обусловило тесное переплетение церковно-книжных элементов языка с разговорно-про­сторечными и даже диалектными.

    Для стиля Аввакума характерно отсутствие спокойного эпического повествования. Его житие состоит из ряда искусно нарисованных правдивых драматических сцен, построенных всегда на острых конф­ликтах: социального, религиозного или этического порядка. Эти дра­матические сцены соединены между собой лирическими и публицистическими отступлениями. Аввакум либо скорбит, либо не­годует, либо иронизирует над противниками и самим собой, либо горячо сочувствует единомышленникам и печалится об их судьбе.

    Житие — это мастерский изустный рассказ, не связанный ника­кими условностями. Рассказчик часто любит забегать вперед, возвра­щаться к ранее рассказанным эпизодам; он не следит за точной хронологической последовательностью повествования. Аввакум ис­пользует народные пословицы, поговорки, каламбуры, в которых подчас скрыта тонкая ирония. Например: «Любил протопоп со славными знатца, люби же и терпеть, горемыка, до конца»; «Бес – от веть не мужик: батога не боится».

    Исследователи стиля Аввакума в местах наиболее драматических отмечают наличие ритма и рифмы, звуковых повторов, аллитераций и ассонансов. Например: «У церкви за волосы дерут, и под бока толкают и за чепь торгают и в глаза плюют». Или: «Среди улицы били батожъем и топтали и бабы были с рычагами».

    Свое эстетическое кредо Аввакум излагает в четвертой «беседе», посвященной иконному писанию. Он не принимает нового направле­ния русской иконописи, теоретическое обоснование которому дали в эстетических трактатах знаменитый художник Симон Ушаков и Иосиф Владимиров. Аввакум отвергает новую живописную манеру. Протопо­па возмущают иконы, писанные «по плотскому умыслу, понеже сами еретицы» (никониане.— В. К.) «возлюбиша толстоту плотскую и опровергоша долу горняя». Аввакум сторонник «тонкностных чувств», «гор­него» в иконописи. Он считает, что иконы нельзя «будто живыя писать» «по фряжьскому, сиречь по немецкому» обычаю. Ведь фряги, отмечает Аввакум, пишут «Богородицу чревату в благовещение», «а Христа на кресте раздутова: толстехунек, миленькой, стоит, и ноги -те у него, что стульчики. Ох, ох, бедная Русь, чего-то тебе захотелося немецких поступков и обычаев!»

    Теоретически отвергая «живство» в иконном писании, Аввакум в своих сочинениях постоянно к нему обращался. Он предельно конк­ретизировал абстрактные религиозные понятия и представления, на­полнял их реальным бытовым содержанием, которое позволяло ему делать психологические и морально-философские обобщения.

    Небесная иерархия получает у Аввакума реальное земное осмыс­ление. Ту духовную пищу, которую он раздает своим «питомникам», протопоп, подобно нищему, собирает по богатым дворам: «У богатова человека, царя Христа, из Евангелия ломоть хлеба выпрошу; у Павла апостола, у богатова гостя, из полатей его хлеба выпрошу; у Златоуста, у торговова человека, кусок слова его получю: У Давыда царя и у Исайи пророка, у посадцких людей, по четвертинке хлеба выпросил. Набрал кошель, да и вам даю, жителям в дому Бога моего».

    Тексты «священного писания» в истолковании Аввакума приобре­тают бытовую конкретность, которая сочетается с широкими обобще­ниями. Так, в толковании книги «Бытие» Аввакум изображает грехопадение Адама и Евы. В раю случилось, считает протопоп, то же самое, что «до днесь творится... в слабоумных человеках»: «Потчивают друг друга зелием неравстворенным, сиречь зеленым вином процеженным и прочими питии и сладкими брашны. А после и посмехают друг друга, упившегося до пьяна». Совершив грехопадение, Адам стыдится при­знаться в своей вине Богу, ему не велит этого «лукавая совесть», и он «коварством хочет грех загладить, да и на людей переводит». Адам торопится свалить вину на Еву, а Ева на «змею». «Каков муж, такова и жена; оба бражники, а у детей и давно добра нечева спра­шивать, волочатся ни сыты, ни голодны»,— заключает Аввакум.

    Особенности стиля жития и других сочинений Аввакума позволяют говорить о неповторимой творческой индивидуальности этого талан­тливейшего писателя второй половины XVII в., ярко отразившего характерные черты переходной эпохи.

    Тесная связь Аввакума с демократическими слоями населения, участвовавшими в движении раскольников, определила новаторство его стиля. Стиль писаний Аввакума привлекал к нему внимание писателей XIX в. И. С. Тургенев, не одобряя личности Аввакума, восторгался его «живой речью московской» и отмечал, что он «писал таким языком, что каждому писателю следует изучать его».

    В начале XX в. декадентствующие литераторы пытались поднять на щит образ невинного страдальца и видели в нем выразителя сущности национального народного духа, заключающегося якобы в безмерной любви к страданиям. Против такой трактовки выступил А. М. Горький, отметивший боевой демократический характер Авва­кума. «Язык, а также стиль писем протопопа Аввакума и «Жития» его остаются непревзойденным образцом пламенной и страстной речи бойца, и вообще в старинной литературе нашей есть чему поучить­ся»,— писал он. Стиль жития высоко ценил А Н. Толстой. Создавая «Петра I», он использовал живую разговорную речь Аввакума для передачи исторического колорита эпохи.

    «Повесть о житии боярыни Морозовой». Среди произведений старооб­рядческой литературы обращает на себя внимание «Повесть о житии боярыни Морозовой», созданная в конце 70-х — начале 80-х годов XVII в. На первый взгляд она написана в традиционной агиографиче­ской манере XVI в. с явным преобладанием риторического украшен­ного стиля. Героиня повести «блаженная и приснопамятная» родилась «от родителю благородну и благочестну». Она научена «добродетельному житию и правым дагматом священномучеником Аввакумом», творит безмерную милостыню, постнические подвиги, жаждет «иноческого образа и жития» и становится инокиней Феодорой. Жизнь ее подобна жизни первых христианских мучениц. Однако в повести нет ни рито­рического вступления, ни плача, ни похвалы, ни посмертных чудес. И сама героиня никаких чудес при жизни не совершает, и только «видение» Мелании является доказательством святости Морозовой. «Повесть о житии боярыни Морозовой» не столько автобиография, сколько жизнеописание, в котором раскрывается мужественный, стой­кий характер русской женщины, отстаивающей свои убеждения. По­весть подчеркивает моральную красоту Федосьи Прокопьевны. Она не поддается ни уговорам, ни угрозам, отказывается участвовать в брачной церемонии царя с Натальей Нарышкиной, «понеже тамо в титле царя благоверным нарицати и руку его целовати», ходить в никонианскую церковь. Вместе с сестрой Евдокией ее заковывают «в железа», заточают в темницу Алексеевского монастыря, а затем подворья Печерского монастыря. Мужественно переносит она разлуку с отроком сыном Иваном, его преждевременную смерть. В словопрениях она побеждает рязанского митрополита Илариона и самого патриарха Питирима. Тщетно Алексей Михайлович пытается уговорить боярыню, льстит ей, называя второй Екатериной мученицей, и просит только для вида поднять руку и показать сложенное троеперстное знамение. Морозова не идет ни на какие компромиссы, ни с властями светскими, ни с церковными. Тогда царь велит перевести ее в Новодевичий монастырь, а затем в Боровск в земляную тюрьму, где она умирает вместе с сестрой Евдокией голодной «смертью нужною и напрасною и безгодною».

    В драматической форме переданы в повести последние дни геро­ини. Терзаемая муками голода, узница обращается к охраннику: «Умилосердися, раб Христов! Зело изнемогох от глада и алчю ясти, помилуй мя, даждь ми калачика». Он же рече: «Ни, госпоже, боюся». И глагола мученица: «И ты поне хлебца». И рече: «Не смею». И паки мученица: «Поне мало сухариков». И глагола: «Не смею». И глагола Феодора: «Не смееши ли, ино принеси поне яблоко, или огурчик». И глагола: «Не смею».

    К «Повести о житии боярыни Морозовой» во второй половине XIX в. обратились художник В. И. Суриков и поэт А. А. Навроцкий.

    Помимо агиографических произведений, в старообрядческой ли­тературе большое распространение получили жанры полемических посланий, трактатов, воззваний, обращенных к демократическому читателю. Чтобы сделать эти произведения понятными, их авторы «выработали особый тип письменности просторечия — «вякания», как называл его Аввакум по контрасту с книжной речью».

    Итак, во второй половине XVII столетия создается и развивается новая демократическая литература. Отражая художественные вкусы посадского населения, она разрабатывает светскую тематику, смело опирается на устное народное творчество, широко использует его образы, сюжеты, жанрово-стилистические особенности.

    В центре внимания демократической литературы — судьба обык­новенного посадского человека, пытающегося строить жизнь по своей воле и разуму. И хотя эти попытки не всегда удачны, и молодой человек зачастую терпит поражение, само внимание литературы к этим вопро­сам характерно для переходной эпохи.

    Самым примечательным фактом литературного развития второй половины XVII в. явилось возникновение демократической антифео­дальной сатиры, обличавшей важнейшие институты сословно-монархического государства: церковь и суд.

    В русле демократической литературы развивалось и творчество протопопа Аввакума, отразившее рост самосознания личности и ут­вердившее ее неповторимую индивидуальную ценность.

    Демократическая литература XVII в. разрушает прежний, некогда целостный художественный метод литературы XI—XVI вв. Его ведущие принципы — символизм, этикетность—уступают место «живству», народно-поэтической символике.

    Существенное изменение вносит демократическая литература в жанровую систему: трансформируются старые и появляются новые жанры, лишенные пока четких очертаний. Жанровой «пестроте» де­мократической литературы соответствует пестрота ее стилей, где рядом с элементами книжного языка соседствуют просторечия, деловой канцелярский язык и язык устной народной поэзии.



    ПОЯВЛЕНИЕ И РАЗВИТИЕ ПОЭЗИИ

    Процесс демократизации литературы встречает ответную реакцию со стороны господствующих сословий. В придворных правительствен­ных кругах насаждается искусственный нормативный церемониальный стиль, элементы украинского барокко.



    Проблема барокко в русской литературе. Термин «барокко» был введен сторонниками классицизма в XVIII в. для обозначения искусства грубого, безвкусного, «варварского» и первоначально связывался толь­ко с архитектурой и изобразительным искусством. В литературоведение этот термин ввел в 1888 г. Г. Вельфлин в работе «Ренессанс и барокко». Он сделал первую попытку определить признаки барокко, сведя их к живописности, глубине, открытости формы, т. е. чисто формальным признакам. Современный французский исследователь Жан Руссэ в работе «Литература века барокко во Франции» (1954) сводит барокко к выражению двух характерных мотивов: непостоянства и декоратив­ности. По отношению к русской литературе термин «барокко» ввел Л. В. Пумпянский.

    С расширительным толкованием барокко выступил венгерский ученый А. Андьял в книге «Славянское барокко». Его точка зрения была развита А. А. Морозовым, который склонен относить всю лите­ратуру второй половины XVII и первой половины XVIII столетия к барокко, видя в этом направлении выражение национального своеоб­разия русской литературы. Точка зрения А. А. Морозова вызвала резкие возражения П. Н. Беркова, Д. С. Лихачева, чешской, исследо­вательницы С. Матхаузеровой.

    П. Н. Берков выступил с решительным отрицанием существования русского барокко и поставил вопрос о необходимости рассматривать русскую виршевую поэзию и драматургию конца XVII в. как зарожде­ние нового классицистического направления. С. Матхаузерова пришла к выводу о существовании в русской литературе конца XVII в. двух направлений барокко: национального русского и заимствованного польско-украинского.

    Д. С. Лихачев полагает, что следует говорить о существовании только русского барокко, которое первоначально было заимствовано из польско-украинской литературы, но затем приобрело свои специ­фические особенности.

    В начале 60-х годов И. П. Еремин подробно и обстоятельно про­анализировал особенности русского барокко в поэзии Симеона Полоцкого. Выводы и наблюдения этого ученого имеют важное зна­чение для уяснения данной проблемы.

    Несмотря на значительные расхождения во взглядах на барокко в русской литературе, исследователи установили наиболее существенные формальные признаки этого стиля. Для него характерно эстетическое выражение преувеличенного пафоса, нарочитой парадности, церемониальности, внешней эмоциональности, избыточное нагромождение в одном произведении, казалось бы, несовместимых стилевых компо­нентов подвижных форм, аллегоричность, орнаментальность сюжета и языка.

    Необходимо разграничивать два различных аспекта в содержании термина барокко: а) барокко как художественный метод и стиль, возникший и развивавшийся в определенную историческую эпоху; б) барокко как тип художественного творчества, проявлявшийся в разные исторические периоды.

    Барокко как стиль сформировалось в России во второй половине XVII века, и обслуживал зарождающийся просвещенный абсолютизм. По своей социальной сущности стиль барокко был аристократическим явлением, противостоящим демократической литературе. Поскольку переход к барокко в русской литературе осуществляется не от Ренес­санса, как на Западе, а непосредственно от средневековья, этот стиль был лишен мистико-пессимистических настроений и носил просвети­тельский характер; его формирование шло путем секуляризации куль­туры, т. е. освобождения ее от опеки церкви.

    Писатели русского барокко, однако, не отвергали полностью ре­лигиозных взглядов, но представляли мир усложненно, считали его таинственным непознаваемым, хотя и устанавливали причинно-след­ственные связи внешних явлений. Отходя от старого средневекового религиозного символизма, они пристально всматривались в дела мир­ские, живую жизнь земного человека и выдвигали требования «разум­ного» подхода к действительности, несмотря на признание идеи судьбы и воли бога в сочетании с дидактизмом. На этой системе взглядов строился вымысел, система аллегорий и символов, а также сложная, порой изощренная структура произведений.

    Стиль барокко в русской литературе конца XVII — начала XVIII века подготовил появление русского классицизма. Он получил наиболее яркое воплощение в стиле виршевой поэзии, придворной и школьной драматургии.



    Становление и развитие русской книжной поэзии. Одним из важных факторов истории русской литературы XVII в. было появление и развитие книжной поэзии. Вопрос об ее истоках, причинах возникно­вения занимал и занимает многих исследователей. Еще в прошлом столетии сложились две противоположные точки зрения. А. Соболев­ский считал, что силлабические стихи — вирши (от лат. versus — стих) возникли под влиянием украинской и польской поэзии. Л. Н. Майкоп утверждал, что «первые опыты рифмованных стихов явились, так сказать, сами собою и, во всяком случае, не как подражание западно­европейским силлабическим стихам с рифмами».

    Значительный вклад в изучение начального этапа развития рус­ской поэзии внесен советскими исследователями А. В. Позднеевым, Л. И. Тимофеевым и А. М. Панченко.

    Возникновение книжной поэзии относится к первой трети XVII в. и связано с усилением роли городов в культурной жизни страны и стремлением передовых слоев русского общества освоить достижения европейской культуры, а также, по мнению А. М. Панченко, ослабле­нием роли фольклора. Русский речевой стих опирается, с одной стороны, на декламационный стих скоморохов, а с другой — исполь­зует опыт украинско-польской силлабической поэзии.

    В период борьбы русского народа с польской интервенцией, в связи с усилением в литературе эмоционально-публицистического элемента, появляются первые попытки дать образцы стихотворной речи. В «Сказании» Авраамия Палицына часто встречаем рифмованную орга­низацию повествовательной речи. Рифмованными виршами заверша­ется «Летописная книга», приписываемая Катыреву-Ростовскому. Как отмечает Л. И. Тимофеев, стих в этих произведениях целиком основан на средствах речевой выразительности и не обращается к каким-либо элементам музыкальности. Однако речевая структура стиха давала некоторую возможность передать внутреннее состояние человека, его индивидуальные переживания. Стих еще не был упорядочен в ритми­ческом отношении: количество слогов в строке свободно менялось, на чередование ударений внимания не обращалось, рифма употреблялась преимущественно глагольная, мужская, женская, дактилическая и гипердактилическая. Эти так называемые досиллабические вирши начинают приобретать все большую популярность.

    Однако наряду с досиллабическими виршами уже в первой трети XVII в. появляются силлабические стихи. Они утверждаются преимущественно в жанре послания. Так, в 1622 г. князь С. И. Шаховской «Послание к некоему другу зело полезно о божественных писаниих» завершает 36 рифмованными неравносложными строками.

    Поп Иван Наседка заканчивает полемический трактат «Изложение на люторы» силлабическими стихами. «Многие укоризны», обличения пишет виршами князь И. А. Хворостинин. В конце своей жизни он создает полемический стихотворный трактат, направленный против еретиков,— «Предисловие изложено двоестрочным согласием, краестиховие по буквам» в 1000 стихотворных строк.

    В первой половине XVII в. появляются сборники посланий, напи­санные силлабическим стихом. Один из таких сборников включает стихотворения «справщиков» Печатного двора с довольно разнообраз­ной тематикой. Силлабические книжные песни создаются в начале 50-х годов XVII в. поэтами никоновской школы. Среди этих поэтов выделяется Герман, проявивший особую виртуозность в разработке акростиха, который можно читать справа налево и наоборот, снизу вверх и сверху вниз. Силлабические вирши начинают использоваться в описаниях гербов, в «Царском титулярнике» 1672 г., в надписях на иконах, лубочных картинках.

    Большую роль в развитии силлабической поэзии сыграло творче­ство Симеона Полоцкого и его учеников Сильвестра Медведева и Кариона Истомина.



    Симеон Полоцкий (1629—1680). Белорус по национальности, Симеон Полоцкий получил широкое образование в Киево-Могилянской ака­демии. Приняв в 1656 г. монашество, он становится учителем «братской школы» в родном Полоцке. В 1661 г. город был временно занят польскими войсками. Полоцкий в 1664 г. переезжает в Москву. Здесь он обучал подьячих приказа тайных дел латинскому языку, для чего при Спасском монастыре была создана специальная школа. В 1667 г. царь Алексей Михайлович поручает Симеону Полоцкому воспитание своих детей — сначала Алексея, а затем Федора.

    Активное участие Полоцкий принимает в борьбе со старообрядца­ми. На церковном соборе 1666 г. он выступает с богословским трак­татом «Жезл правления», где полемизирует с «челобитной» попа Никиты и попа Лазаря. По личной просьбе царя трижды ездит увещевать Аввакума.

    Свою деятельность Симеон Полоцкий посвятил борьбе за распро­странение просвещения. Он активно участвует в спорах сторонников греческой и латинской образованности, принимая сторону последних, поскольку защитники греческой системы образования стремились подчинить развитие просвещения контролю церкви. Полоцкий считал, что в развитии образования основная роль принадлежит школе, и, обращаясь к царю, призывал его строить училища и «стяжати» учителей. Он разрабатывает проект создания первого в России высшего учебного заведения — академии. Незадолго до смерти им был написан проект устава будущей академии. В нем Симеон Полоцкий предусмат­ривал весьма широкое изучение наук — как гражданских, так и духов­ных.

    Большое значение придавал Полоцкий развитию печати: «Ничто бо тако славу разширяет, яко же печать»,— писал он. По его иници­ативе и личному ходатайству перед царем Федором Алексеевичем в 1678 г. в Кремле была открыта «Верхняя» типография.

    Одним из любимых занятий Симеона Полоцкого было «рифмотворение», т. е. поэтическая литературная деятельность, которая привле­кала к себе внимание многих историков литературы.

    Начало литературной деятельности Симеона Полоцкого относится ко времени его пребывания в Киево-Могилянской академии. В Пол­оцке он пишет стихи на польском, белорусском, украинском языках, обнаруживая незаурядное поэтическое дарование: он создает элегии, сатирическую поэму, направленную против шведского короля Густа­ва-Адольфа, эпиграммы (в их античном значении). Прибыв в Москву, Полоцкий пишет стихи только на русском языке. Здесь его поэтическое творчество достигает своего наивысшего расцвета. Как отмечает его ученик — Сильвестр Медведев, Полоцкий «на всякий же день имея залог писати в полдестъ и полутетради, а писание его бе зело мелко и уписисто».

    Силлабический стих Полоцкого формировался под непосредствен­ным воздействием украинского и польского стиха. Однако возмож­ность использования в русском стихосложении одиннадцати - и тринадцатисложного силлабического стиха с обязательной парной женской рифмой была подготовлена длительным историческим раз­витием выразительных средств, органически присущих русскому книжному языку. Силлабический стих Симеона Полоцкого был тесно связан с тем рафинированным книжным «словенским языком», который им сознательно противопоставлялся языку разговорному.

    Своим поэтическим произведениям Полоцкий придавал большое просветительное и воспитательное значение. Высокое призвание поэта Полоцкий видел в способности привлекать «слухи и сердца» людей. Могучее оружие поэзии, считал он, должно быть использовано для распространения просвещения, светской культуры, правильных нрав­ственных понятий. Кроме того, вирши должны служить образцом для всех пишущих на «словенстем книжном языце».

    Симеон Полоцкий выступает в качестве первого придворного поэта, создателя панегирических торжественных стихов, явившихся прообразом хвалебной оды.

    В центре панегирических виршей стоит образ идеального просве­щенного самодержца. Он является олицетворением и символом Рос­сийской державы, живым воплощением ее политического могущества и славы. Он должен посвятить свою жизнь благу государства, благу своих подданных, заботиться об их «гражданской потребе» и их про­свещении, он строг и милостив и в то же время точный исполнитель существующих законов.

    Панегирические вирши С. Полоцкого носят «характер сложного словесно-архитектурного сооружения — словесного зрелища». Тако­вы, например, панегирические вирши «Орел российский». На фоне звездного неба ярко блистает своими сорока восемью лучами солнце, движущееся по зодиаку; в каждый его луч вписаны добродетели царя Алексея. На фоне солнца — венценосный двуглавый орел со скипет­ром и державою в когтях. Сам текст панегирика написан в форме столпа — колонны, опирающейся на основание прозаического текста.

    Как отмечает И. П. Еремин, поэт собирал для своих виршей вещи преимущественно редкие, «курьезы», но видел в них только «знак», «гиероглифик» истины. Он постоянно переводит конкретные образы на язык отвлеченных понятий, логических абстракций. На таком переос­мыслении построены метафоры С. Полоцкого, вычурные аллегории, химерные уподобления.

    В свои панегирические вирши С. Полоцкий вводит имена антич­ных богов и героев: «Фойе (Феб) златой», «златовласый Кинфей», «лоно Диево» (Зевса), «Диева птица» (орел). Они непосредственно соседству­ют с образами христианской мифологии и играют роль чистой поэти­ческой условности, являясь средством создания гиперболы. С. По­лоцкий культивирует фигурные стихи в виде сердца, звезды, лабиринта.

    Особенности стиля С. Полоцкого — типичное проявление литера­турного барокко2. Все панегирические вирши (800 стихотворений), стихи на различные случаи придворной жизни были объединены С. Полоцким в сборник, который он назвал «Рифмологион» (1679— 1680).

    Наряду с панегирическими стихами С. Полоцкий писал вирши на самые разнообразные темы. 2957 виршей различных жанров («подо­бия», «образы», «присловия», «толкования», «епитафия», «образов подписания», «повести», «увещевания», «обличения») он объединил в сборнике «Вертоград (сад) многоцветный» (1677—1678). Этому сбор­нику поэт придал характер энциклопедического поэтического спра­вочника: вирши расположены по темам в алфавитном порядке названий. Все произведения как светской, так и религиозной тематики носят нравоучительный характер. Поэт считает себя носителем и хранителем высших религиозно-нравственных ценностей и стремится внушить их читателю.

    В виршах С. Полоцкий ставит вопросы моральные, стараясь дать обобщенные образы «девы» («Дева»), «вдовы» («Вдовство»), рассматри­вает вопросы женитьбы, достоинства, чести и т. п. Так, в стихотворе­нии «Гражданство» С. Полоцкий говорит о необходимости каждому человеку, в том числе и правителю, строго блюсти установленные законы. Основой общества поэт считает труд, и первейшая обязанность человека — трудиться на благо общества. Впервые намечена поэтом тема, которая займет видное место в русской классицистической литературе, — тема противопоставления идеальному правителю, про­свещенному монарху тирана, жестокого, своевольного, немилостивого и несправедливого.

    Философский вопрос о смысле жизни поднимает С. Полоцкий в стихотворении «Достоинство». Истинное блаженство поэт видит не в погоне за почестями, чинами, знатностью, а в возможности человека заниматься любимым делом.

    Важным разделом поэзии С. Полоцкого является сатира-«обличение». Большинство его сатирических произведений носит обобщенно-моралистический, абстрактный характер. Таковы, например, обличения «Невежда», направленные против невежд вообще; «Чаро­действо», разоблачающее «баб», «шептунов».

    Лучшими сатирическими произведениями С. Полоцкого являются его стихотворения «Купецтво» и «Монах».

    В сатире «Купецтво» поэт перечисляет восемь смертных «грехов чину купецкого». Эти «грехи» — обман, ложь, ложная клятва, воровство, лихоимство — отражают реальную социальную практику купечества. Однако в стихотворении отсутствует конкретный сатирический образ. Поэт ограничивается простой констатацией грехов, с тем чтобы в заключение выступить с нравственным увещением «сынов тмы лютых отложить дела тмы», чтобы избежать будущих адских мук.

    Сатира «Монах» строится на противопоставлении идеала и дейст­вительности: в начале поэт говорит о том, каким должен быть насто­ящий монах, а затем переходит к обличению.

    Но увы бесчиния! Благ чин погубися.

    Иночество в безчинство в многих преложися.

    Сатирические зарисовки пьянства, чревоугодия, нравственной рас­пущенности монахов даны довольно ярко:



    Не толико миряне чреву работают,

    Елико то монаси поят, насыщают.

    Постное избравши житие водити.

    На то устремишася, дабы ясти, пити...

    Мнози от вина буи сквернословят зело,

    Лают, клевещут, срамят и честные смело...
    В одеждах овчих вощи хищнии бывают,

    Чреву работающе, духом погибают.

    С. Полоцкий спешит подчеркнуть, что в его сатире речь идет не о всех монахах, а только о «бесчинных», которых он и обличает «с плачем». Цель его сатиры нравоучительно-дидактическая — способствовать ис­правлению нравов, и в заключение поэт обращается к «бесчинным» инокам с призывом перестать «сия зла творити».

    Эта моралистическая дидактика, стремление исправить пороки общества и тем самым укрепить его основы отличает дворянско-просветительную сатиру С. Полоцкого от демократической сатирической повести, где обличение носит социально острый, более конкретный характер.

    Из поэтических трудов С. Полоцкого следует отметить рифмован­ное переложение Псалтыри в 1678 г., изданной в 1680 г. Положенная на музыку певческим дьяком Василием Титовым (им были заложены основы камерной вокальной музыки) рифмованная Псалтырь пользо­валась большой популярностью. По этой книге М. В. Ломоносов по­знакомился с российским силлабическим стихотворством.

    Таким образом, творчество С. Полоцкого развивалось в русле панегирической и дидактической поэзии барокко с его обобщенностью и многозначностью символики, аллегорий, контрастностью и гиперболизмом, дидактическим морализаторством. Язык поэзии С. Полоц­кого чисто книжный, подчеркивающий отличие поэзии от прозы.

    С.Полоцкий пользуется риторическими вопросами, восклицаниями, инверсивными оборотами. Тесно связанный с традициями архаического книжного языка, Семеон Полоцкий прокладывает пути развития будущей классицистической поэзии.



    Сильвестр Медведев (1641 ­–1691). Учениками и последователями Симеона Полоцкого были поэты Сильвестр Медведев и Карион Истомин. «Человек великого ума и остроты ученой», как характеризовали его современники, «справщик» (редактор) Печатного двора, Сильвестр Медведев выступил как поэт лишь после смерти своего учителя. Его перу принадлежат «Епитафион» Симеону Полоцкому и панегирические стихотворения, посвященные царю Федору Алексеевичу («Привество брачное» и «Плач и утишение» по поводу кончины Федора) и царевне Софье («Подпись к портрету Царевны Софьи»), которую поэт активно поддерживал, за что был казнен по распоряжению Петра.

    В «Епитафионе» Сильвестр Медведев прославляет заслуги «учителя славна», пекущегося о пользе ближнего. Медведев перечисляет труды Симеона Полоцкого.



    В защищение церкве книгу Жезл создал есть,

    В ея же пользу Венец и Обед издал есть.

    Вечерю, Псалтырь, стихи со Рифмословием,

    Вертоград многоцветный с Беседословием.

    Все оны книги мудрый он муж сотворивый,

    В научение роду российску явивый.

    Как поэт Медведев малооригинален. Он многое заимствовал панегирических стихов своего учителя, но, в отличие от Симеона Полоцкого, избегал в своих виршах употреблять аллегорические и мифологические образы.



    Карион Истомин (?– 1717). Более талантливым и плодовитым учеником Симеона Полоцкого был Карион Истомин. Поэтическое творчество он начал в 1681 году приветственными панегирическими стихами царевне Софье. Прославляя в «пречестну деву добросиянну», поэт говорит о значении Мудрости (Софья в переводе с греческого означает «мудрость») в управлении государством и в жизни людей.

    Так же как и С.Полоцкий, К.Истомин использует поэзию в качестве средства борьбы за просвещение. В 1682 г. он обращается к царевне Софье со стихотворным сборником (16 стихотворений), в котором просит ее основать в Москве учебное заведение для преподавания свободных наук: педагогических, исторических и дидактических.

    С рядом наставлений 11–летнему Петру выступает поэт в книге «Вразумление» (1683г.). Правда, эти наставления идут от имени Бога:

    Учися ныне, прилежно учися,

    В младости твоей царь мудр просветися,

    Пой передо мною, твоим Богом, смело

    Явль суд и правду, гражданское дело.

    Стихами была написана книга «Полис», дававшая характеристику двенадцати наук. К.Истомин часто создает акростихи (стихи, в которых из начальных букв строк складываются целые слова или фразы), а также использует вирши в педагогических целях: для обучения царевича Алексея Петровича он в 1694 г. составляет «Малый букварь», а в 1696 г. «Большой букварь», где каждую букву снабжает небольшим дидактическим стихотворением.

    Благодаря деятельности С.Полоцкого и его ближайших учеников, силлабический стих начинает широко применяться в литературе. Возникает новый поэтический род – лирика, появление которой ­– яркое свидетельство начала дифференциации личности. Принципы силлабического стихосложения, разработанные во второй половине XVII века, получили дальнейшее развитие в творчестве поэтов – силлабитников первой трети XVIII века: Петра Буслаева, Феофана Прокоповича.

    Однако силлабический стих не вытеснил полностью досиллабического, который даже пережил его и закрепился в позднейшем раешном стихе, в то время как на смену силлабике пришла силлабо–тоническая система русского стихосложения, разработанная В.К.Тредиаковским и М.В.Ломоносовым.



    1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    В. В. Кусков история древнерусской литературы