• - Виктор! - крикнул он, припомнив имя Платонова. - Виктор, скажи. А фамилия Платонов. Если что...

  • Скачать 309.95 Kb.


    Дата11.02.2019
    Размер309.95 Kb.

    Скачать 309.95 Kb.

    Василь Быков. Волчья стая



    Василь Быков. Волчья стая

    С трудом протиснувшись в людском потоке через распахнутые железные ворота, Левчук очутился на просторной площади. Здесь толпа пассажиров из только что пришедшего поезда рассыпалась в разных направлениях, и он замедлил свой и без того не слишком уверенный шаг. Он не знал, куда направиться. В кармане у него лежал помятый конверт с адресом…

    Интересно все же, как его примут... Сперва, конечно, он постучит в дверь …Хорошо, если бы открыл сам Виктор, наверно, он бы его узнал, хотя и прошло тридцать лет - время, за которое мог до неузнаваемости измениться любой.

    Тут, чувствовал он, наступит самое важное и самое трудное. Потом пойдет разговор, конечно, разговор будет нелегкий. Сколько он ни думал, не мог представить себе, как и с чего они начнут разговор…

    Дверь пятьдесят второй оказалась на площадке справа . Поставив у ног чемоданчик, он передохнул и не сразу, преодолевая в себе нерешительность, тихо постучал согнутым пальцем. На этот его стук открылась дверь соседней квартиры.

    - А вы позвоните, - сказала с порога женщина, торопливо вытирая передником руки. Пока он недоуменно осматривал дверь в поисках звонка, она переступила порог и сама нажала едва заметную на дверном косяке черную кнопку. За дверью трижды раздался пронзительный треск, но и после этого

    пятьдесят вторая не открылась.

    - Значит, нет дома, - сказала женщина. - С утра тут малая бегала, да вот что-то не видно. Наверно, пошли куда в город.

    Обескураженный неудачей, он устало прислонился к перилам. Но, видно, делать тут было нечего - не ждать же йог знает сколько на этой площадке, - и он отправился вниз. Осмотревшись, он заметил в глубине двора в тени какого-то кирпичного строения свободную скамейку и медленным шагом утомленного человека направился к ней.

    И он решил никуда не ходить, дожидаться тут. Правда, мысли его то и дело возвращались к его давнему прошлому, к тем двум партизанским дням, которые в конце концов и привели его на эту скамейку. Теперь ему не было надобности припоминать, напрягать свою немолодую уже память - все, что произошло тогда, помнилось до мельчайших подробностей, так, если бы это случилось вчера. Три десятка лет, минувших с тех пор, ничего не приглушили в его цепкой памяти, наверно, потому, что все пережитое им в те двое суток оказалось хотя и самым трудным, но и самым значительным в его жизни.

    Левчук был ранен в руку.

    Они пятые сутки отбивались от наседавших карателей, вымотались до предела, и Левчуку очень хотелось спать.


    После короткой невнятной тревоги он снова, кажется, задремал, но скоро опять услыхал близкий топот,

    голоса,

    - Не пойду я. Не пойду никуда...

    Конечно, это была Клава Шорохина, отрядная радистка. Ее звонкий голос Левчук узнал бы за километр среди сотен других голосов, а сейчас он слышал рядом, в десяти шагах от него. Сон его сразу пропал

    - Как это - не пойдешь? Как не пойдешь? Что, мы тебе тут больницу откроем? - гудел знакомый злой бас их нового начальника штаба, недавнего комроты-один

    - Не пойду! - опять послышалось из темноты безысходно-тоскливое в своей безнадежности возражение Клавы.

    - Поймите, Шорохина, - мягче вступил в разговор Пайкин. - Вам ведь нельзя тут. Вы же сами сказали: пора.

    - Ну и пусть!

    - Убьют же к чертовой матери!

    - Пайкин! - решительным тоном произнес начштаба. - Сажайте в повозку и отправляйте. С Левчуком отправляйте, если что, он досмотрит .

    - Левчук! Топкую гать знаешь?

    - Ну знаю.

    - Давай, Тихонова отвезешь! А то пропадет парень. В Первомайскую бригаду отвезешь. Через гать. Разведка вернулась, говорят, дыра. Можно еще проскочить. И это... Клаву захватишь. К бабе. К какой-нибудь опытной бабе.

    В сплошной темноте они ехали по лесу . Левчук тронул Грибоеда за локоть:

    - Стой! Далеко гать?

    - Ды близко уже, - сказал Грибоед, не поворачивая к нему головы. -

    - Туда не поедем, - решил Левчук. - Давай куда в сторону.

    - Як жа в сторону? - подумав, несогласно сказал Грибоед, по-прежнему не оборачиваясь к Левчуку. - Там болото.

    - Поедем через болото.

    Левчук сам не знал почему, но упрямо не хотел ехать на гать, если бы даже вбезопасности этой дороги его убеждали семь разведок. Гать не могла быть не занятой немцами - это он чувствовал всей своей кожей.

    Началась луговина, вокруг посветлело, прояснилось небо над головой; по росистой траве стлался холодный туман, тянуло запахом гнили и водорослей - впереди лежало болото.

    Повозка остановилась, а Левчук прошел по невысокой траве, пока под сапогами не начало чавкать.

    Повозка медленно и бесшумно покатилась по невысокой траве, к самому краю болота. Лошадь все чаще стала припадать то на переднюю, то на заднюю ногу, которые временами проваливались глубоко, и, чтобы вытащить их, надо было сильно опереться остальными, и тогда проваливались эти остальные.

    Повозка дернулась, лошадь выбросила по ходу переднюю ногу и сразу же провалилась по самый живот. Левчук. снова отправился вперед, шаря в воде ногами. Но всюду было глубоко и зыбко, и он по пояс в воде с немалым усилием долго брел по трясине. Однако пригодного пути тут, наверно, не было. Он прошел сотню шагов, но так и не достиг берега - всюду была топь, осока, травянистые кочки и широкие окна

    черной воды, над которыми курился сизый туман.

    Левчук впервые засомневался в правильности своего выбора и пожалел, что сунулся в это болото. Хорошо еще, что Клава не упрекала, терпела все молча и даже в меру своих сил толкала повозку.

    - Может, с километр проехали, - тихо отозвалась сзади Клава. - О, боже,

    я уже не могу...

    Но Левчук еще ничего не придумал, как недалеко в ночи стремительным эхом прокатился по лесу выстрел. Через секунду ему ответил второй, дробным треском рассыпалась пулеметная очередь, глухо и важно

    ахнул миномет, и мина, звонко пропев в самой высоте неба, лопнула где-то в

    лесу.


    Они все замерли там, где стояли. Левчук, разинув от удивления рот, впился в ночь, стараясь что-то понять или увидеть в ней, но в затуманенном полумраке ничего не было видно. И тут он почти содрогнулся в торжествующей злой догадке.

    - На гати, ага?

    - На гати, - уныло подтвердил Грибоед.

    И они стояли, раздавленные сознанием внезапной беды, обрушившейся на других, и почти почувствовав, как просто эта беда могла обрушиться на них, четверых.

    И Левчук, знобко ежась от стужи или от осознания своей неожиданной удачливости, с радостным озлоблением набросился на своих помощников:

    - Ну вот, вашу мать! А вы - назад! А ну давай вперед! Изо всех сил вперед! Раз, два - взяли!

    Как-то неожиданно для себя он различил в тумане вершины кустарника и с радостью понял, что это берег.

    Начинало светать, когда в белом, как молоко, тумане они выбрались наконец из болота.

    Тихонов помолчал и, будто заподозрив неладное, испуганно зашарил подле

    себя по траве.

    - Автомат! Где мой автомат?

    - Тут твой автомат. Куда денется, - сказал Левчук.

    Но раненый требовательно протянул руку:

    - Дай автомат.

    - На, пожалуйста! Что только ты с ним будешь делать!

    Слепо придвинув к себе оружие, десантник вроде успокоился, хотя этот его покой и оставался заметно напряженным, как перед новым рывком. И действительно, вскоре без всякой связи с предыдущим Тихонов глухо спросил:

    - Я умру, да?

    - Чего это ты умрешь? - нарочно грубовато удивился Левчук. - Вынесем,

    жить будешь.

    Ждать в этой мокряди возле болота у них не хватало терпения, и на прокосе первой зябко зашевелилась Клава.

    - Левчук, надо идти, - со сдержанной настойчивостью сказала она.

    - Вот видишь! Надо, значит, идти.

    Кустарник на опушке сворачивал в сторону, впереди лежало картофельное поле, а деревни не было видно.

    Они еще недалеко отошли от опушки, как вдруг сзади раздался встревоженный голос Клавы:

    - Левчук! Левчук, глянь!

    Левчук оглянулся - девушка присела в борозде и, втянув голову в плечи, смотрела в сторону, где в реденьком кустарнике не более чем в километре от них стояло несколько крытых брезентом машин, между которыми расхаживали фигуры в зеленом. Это были немцы.

    Но бежать, наверно, было уже поздно. Грибоед сразу упал, весь скрывшись в ботве, и Левчук рванул на себя тяжелое тело десантника. Одной рукой он не смог его удержать, и они вместе рухнули в картошку. Тихонов застонал, но тут же притих, растянувшись в борозде, а лошадь, оказавшись

    предоставленной себе самой, озадаченно уставилась вдаль на дорогу.

    - Вот влезли так влезли! Это тебе не болото! - минуту спустя просипел Грибоед.

    Над лесом тем временем взошло солнце и широко разложило над полем блестящий веер прохладных с утра лучей. Наверно, эти лучи слепили немцев, которые потому и не замечали посторонних в поле.

    Левчук с уверенностью понял, что немцы их еще не заметили, заметили только лошадь.

    А вдруг они пойдут за ней в поле?

    Эта мысль не на шутку встревожила Левчука, и он тоже зашикал на их бедную, еще не обсохшую с ночи лошадку.

    - Прочь отсюда! Прочь! А ну прочь! Пошла!..

    Неразумное животное постояло, пооглядывалось по сторонам и без всякого внимания к непонятным окрикам ее хозяев стало обрывать губами ботву.

    - Что, немцы далеко? - забеспокоился раненый.

    - Тихо! Лежи ты!.. - одернул его Левчук.

    - Немцы далеко?

    - Тихо! Какое далеко... Вон, на дороге...

    - Сюда идут?

    - Да нет. Лежи...

    - Как же нет, - просипел в своей борозде Грибоед, который, выглянув,

    тут же скрылся в ботве. - Идут уже.

    Левчук только на какую-то долю секунды высунул из картошки голову, но и той доли было достаточно, чтобы увидеть, как два немца, неторопливо перешагивая через борозды, направлялись к ним.

    - Где немцы? - снова встревожился Тихонов.

    - Тихо! Замри!

    - Где немцы? Идут?

    - Идут! Тих...

    - Брать идут? Нет уж, меня не возьмут!..

    Последние его слова, которые он почти выкрикнул, предчувствием новой беды встряхнули Левчука. Через ботву он бросился к раненому, как вдруг от него в сторону брызнула и рассыпалась по картофелю автоматная очередь.

    Теряя самообладание, Левчук рванул у него автомат, посчитав в запале, что десантник выстрелил в немцев. Но тут же он увидел разодранный и окровавленный бинт на запрокинутой его голове, из которой, впитываясь в мягкую землю, медленно плыла кровь. Рядом звучно бахнул винтовочный выстрел

    Грибоеда, Левчук крикнул: "Беги!", и они, пригибаясь, изо всех сил побежали назад, к опушке.

    - Ах ты, дурак!.. Ах, обормот! - на бегу ругался Левчук, такого он не ожидал. По сути, это было предательством. Он не посчитался ни с кем, он заботился только о самом себе. О своей легкой смерти... Левчук быстро догнал Клаву, тоже бежавшую на опушку.

    Один за другим они скрылись в кустарнике и долго еще шли и бежали, стараясь как можно дальше уйти от этого злополучного места .Пристально всматриваясь в кусты на лугу, чтобы опять

    не наскочить на немцев, он почему-то не в лад со своим настроением подумал: а может, десантник их спас? В самом деле, если бы он не выстрелил и тем не испугал немцев, те, разумеется, подошли бы ближе и наверняка обнаружили бы их в картофеле. Стала бы неизбежной стычка, в которой еще

    неизвестно, кому бы повезло больше, очень просто могли полечь все.

    Вот тебе и балда!..

    Действительно, было похоже на то, что десантник их спас. Освободил от

    себя - это уж точно.

    Радистка со страдальческим выражением тронутого коричневатыми пятнами лица догнала мужчин и тяжело опустилась коленями на траву.

    - Ой, не могу... Не могу я...

    - Ну вот еще! - не сдержался Левчук. - Что ж тогда? Отошли всего километр...

    Клава, сидя в своей прежней позе, устало опиралась руками оземь и все запаленно дышала, готовая вот-вот

    расплакаться, а они двое стояли над ней и не знали, что делать. Грибоед хмуро поглядывал на нее из-под своей зимней шапки, что-то озабоченное тая в своих чувствах, - может, жалость, а может, упрек за все, что с нею случилось. Левчук был на нее почти зол, ясно сознавая, что задерживаться

    тут не годится. Им тут не место, тут их запросто могут настигнуть немцы.

    - Так. Давай поднимайся. Луг перейдем, вон соснячок, там передохнем. Клава придержала дыхание и, сделав над собой заметное усилие, поднялась.

    Они медленно, с остановками перешли луг, перебрались на другой берег обросшего осокой ручья, через который Грибоед перевел Клаву. В редком соснячке взобрались на пригорок, и Клава снова в изнеможении упала на сухую вересковую поросль.

    - Вот что! Давай, дед, иди искать деревню. Может, где есть недалеко. Без немцев чтоб.

    Грибоед не стал долго тянуть, озабоченно взглянул на Клаву и неслышным шагом направился с пригорка.

    Грибоед пришел часа через три, не раньше.

    - Ну что? - не стерпел Левчук, ничего определенного не увидев на лице ездового.

    - Ды як сказать? Деревня там есть одна. Но спаленная.

    - Что радости - спаленная! - разочарованно бросил Левчук. - Нам с

    людьми надо.

    - Спаленная, ага, - не обращая внимания на его недовольство, продолжал Грибоед. - Гуменцо и уцелело только. С краю. Думал, пустое, гляжу, баба ходить там, возле жита.

    - Баба?


    - Баба, ага.

    - Говорил с ней?

    - Да я не говорил. Я увидал и назад. Спешил же.

    - Ага, ну хорошо! - подхватился Левчук. - Тогда давай, Клава. Вставай!

    - А я, знаешь, так и жить не очень хочу. Можно сказать, и совсем не хочу, - загребая босыми ногами слежалый песок, говорил Грибоед. - Зачем мне та жизнь, если моих никого не осталось? Ни бабы, ни дитенков. Война кончится, что я? Кому буду нужный?

    - Чудак ты! - сказал Левчук. - Война кончится, в почете будешь. Ты же вон какой заслуженный! С первой весны в партизанах?

    - С первой, ага.

    - Орден заработаешь, человеком станешь. Хотя, конечно, для ордена надо

    не обозником быть.

    - Э, зачем мне орден! Мне бы Володьку моего. Всех бы отдал - и дочек и бабу. Лишь бы вернуть Володьку одного...

    - Володьку что, тогда убило? - заинтересованно спросил Левчук.

    - Ну. Считай, на моих руках. Разрывная в бок. И кишочки вылезли. Такие тоненькие, как у птички. Собирал, собирал, да что... Разрывная!

    - Да, это плохо, - посочувствовал Левчук. - Хуже некуда.

    Из ольшаника выбегала, наверно, грязная по весне, а теперь сильно усохшая корявая дорожка, которая, немного не достигнув гумна, сворачивала в сторону бывшей деревни. Из двух построек гумна ближе к дороге стояла поветь с остатками прошлогодней соломы в одном конце .

    Нигде никого не увидев, Левчук тихонько приоткрыл одну половинку двери. Нет, похоже, Грибоед не ошибся, когда говорил про женщину, -действительно, в этом току кто-то жил.

    Под стенкой на охапке слежалой соломы была расстелена старенькая дерюжка, валялись какие-то лохмотья, тут же стояла кадушка для воды, висел кожушок на стенке. На чисто подметенном земляном полу у двери ровно стояли кожаные бахилы с обрезанными голенищами. Грибоед с Клавой напряженно смотрели на него из кустов.

    - Давай сюда! - махнул он здоровой рукой.

    Когда те подошли, он широко распахнул дверь - заходите! - и Клава подбитым шагом, хватаясь за дверь, первой вошла в ток. Окинув пугливым взглядом это мрачное людское пристанище, она увидела на полу дерюжку и сразу обессиленно опустилась на нее.

    - Ну вот! Отсюда уже никуда не пойдем, - сказал Левчук. - Но где же хозяйка?

    утое


    паутиной окошко бросало немного света на черную печку-каменку, от которой

    шел затхлый, удушливо-дымный смрад.

    - Ладно, что ж, подождем. Ты как, немного еще потерпишь? - обратился он

    к Клаве, но та не ответила. - Теперь бы поесть чего...

    Поесть было бы кстати, но у них не было даже куска хлеба, и о пропитании предстояло еще позаботиться. Левчук вышел во двор, перешел дорогу, и внимание Левчука привлекла полоска картофеля возле ячменя.

    Картошка была с рослой ботвой, на крайних бороздах лежали сухие стебли - значит, ее уже и подкапывали. Подумав, что, накопав, ее можно сварить, он скорым шагом направился назад - поискать какое-нибудь ведро или корзину.

    - Эй, дед! Давай посудину, бульба есть! - крикнул он в распахнутые двери тока.

    Однако Грибоед, не ответив, продолжал тихо сидеть на корточках возле прикрытой дерюжкой Клавы, которая недобро изгибалась на соломе, и у Левчука все опустилось внутри от мысли - неужели начинается? Тогда Левчук вспомнил, что в таких случаях вроде бы полагается греть воду, значит, надо разжечь костер. Он бросился искать топливо и под поветью нашел несколько сухих палок, которые разломал ногой, и тут же на дворе, неловко управляясь левой рукой, разжег костерок. Хуже

    было с посудиной для воды. Но, поискав, он обнаружил в малиннике заброшенный дырявый казанок, щепкой заткнул дыру в его дне и сбегал к ручью за водой. Все время он прислушивался к звукам из тока и, хотя почти ничего не слышал, сам не заходил туда. Он начал хозяйничать возле огня,

    который неплохо разгорался на ветру, и вода в казанке стала понемногу греться.

    - Вот и добра, - сказал Грибоед, выскочив из тока. - схватил какую-то тряпку, что сушилась на прислоненной под стеной бороне, и снова исчез в току.

    Но, по-видимому, все шло как и следует в таких случаях. Вскоре Грибоед выбежал из тока и замусоленной полон своего мундира суетливо выхватил из огня казанок.

    - Что, уже?

    - Уже, уже...

    Левчук стоял за дверью и волновался, словно отец, волноваться которому уже не придется. Эта обязанность перепала им, его товарищам по войне, и теперь многое в отношениях Левчука к Клаве определялось его отношением к Платонову. Во всяком случае, Левчук чувствовал себя обязанным не столько ради самой Клавы, сколько ради их погибшего начальника штаба.

    - Так кто там? - нетерпеливо спросил Левчук. - Парень или девка?

    - Мужик! - каким-то незнакомым, подобревшим голосом сказал Грибоед. -

    Харошы дятюк. Иди сюды...

    Маленькое сморщенное личико, плотно закрытые глазки - видать, что живое существо, и ничего больше. Но, чтобы подбодрить мать и сделать приятное ее повитухе, Левчук согласился:

    - Конечно, конечно...

    - Во нас опять трое мужиков, - обычным озабоченным голосом сказал Грибоед. - Чым тольки кормиться будем?

    Левчук спохватился. Он, который все это время чувствовал тут себя почти лишним, понял свою новую обязанность, схватил казанок и выскочил из тока. Продравшись сквозь чащу ольшаника на картофельное поле, он левой рукой начал торопливо выдирать ботву, за которой тянулись из земли небольшие, по

    голубиному яйцу, картофелины. Его теперь полнило какое-то новое, еще не испытанное им или, может, забытое чувство причастности к извечной человеческой жизни, в которой не было места войне

    Левчук просидел во дворе часа два, если не больше.

    Перебирая в памяти разное из той давней истории, Левчук не могизбавиться от мысли-вопроса: _кто_ он теперь? И _какой он_? Иногда, задумавшись, он зримо представлял себе его рослую фигуру, лицо уверенного в себе человека с внимательной, доброй улыбкой. _Он_ должен быть во всех отношениях лучшим. Возможно, _он_ какой-нибудь инженер, специалист по части машин или механизмов, которых теперь развелось во множестве всюду.

    А может, _он_ врач в какой-нибудь известной больнице, делает операции, лечит людей.

    Наверно еще, _он_ хозяйственный, любит считать копейку и уж никак не увлекается чаркой, ставшей главной радостью многих мужчин. Правда, Левчук и сам когда-то имел такой грех, Но жизнь Левчука ему не в пример - _он_ должен быть лучше.

    Еще _он_ не сквернословит, ни в коем случае .

    Но кем бы _он_ ни был по специальности или положению, прежде всего должен быть человеком. Левчук не вкладывал в это понятие какого-нибудь сложного или философского смысла, это у него формулировалось просто: быть добрым, умным и удачливым, но не за счет других.

    Клава все успевала делать одновременно: и ела и все время с какой-то нервной обеспокоенностью охаживала младенца, вместе с тем будто вслушивалась во что-то, слышимое одной ей. Левчук уже не однажды заметил за ней эту особенность и, доедая картофелину, сказал:

    - Что ты все ушами стрижешь?

    - Я? Кажется, слышно что-то. Голоса вроде...

    - Что? - недовольно прикрикнул на нее Левчук и сам тут же застыл на середине тока.

    В полуденной тишине неизвестно откуда донесся робкий мотивчик губной гармошки. Левчук молча схватил автомат и бросился к двери.

    Дверь он только слегка приоткрыл и тут же прихлопнул снова - в узкую щель между досок и без того было хорошо видать, как по дороге из сожженной деревни ехали две повозки с темными седоками в обеих. В руках и за спинами седоков в черных пилотках торчали стволы винтовок, доносились голоса,

    смех и нежные звуки губной гармошки.

    Левчук угрожающе-зло выругался.

    - Что там, что? - начала испуганно добиваться Клава. - Немцы, да?

    Немцы?

    - Немцы! - сказал Левчук и отпрянул от двери. - Грибоед - в угол! Ты накройсь! - Подскочив к Клаве, он выдернул из-под ее спины кожушок. - И лежи! Тихо только. Они мимо едут, - сам не веря в свои слова, пытался он успокоить друзей.



    Нет, они не поехали мимо - на этой стороне ручья повозки остановились.

    Послышалась какая-то команда или окрик, кто-то соскочил на дорогу, и вот все уже послезали с повозок. Почти в самом ее начале они разделились на две группы - одна взяла направление к току, другая,

    поменьше, начала обходить гумно с другой стороны от ольшаника.

    . Они появились уже возле самой стены за малинником. . Полицай шагнул к двери, и та тихо скрипнула.

    Прижимаясь спиной к стене, Левчук вскинул навстречу автомат, полицай тихо вскрикнул и то ли упал за косяк, то ли просто скрылся в малиннике.

    Левчук сквозь доски двери стрикнул коротенькой очередью, и, чувствуя, что тотчас выстрелят в них, растянулся на земляном полу. Под стеной напротив, забившись за солому, нервно тряслась с пистолетом в руке Клава.

    Начиналась осада.

    Их обложили со всех сторон и держали под постоянным обстрелом .

    На какое-то время в перестрелке настала заминка, полицаи, наверное, совещались, как быть, и вот где-то поблизости раздался приглушенный стенами голос:

    - Эй ты, Кудлатый! Не пора ли сдаваться?

    Левчук вздрогнул: Кудлатым его одно время звали в разведке, и теперь этот голос показался ему до того знакомым, что он удивился - кто бы это мог быть?

    - Эй! Слышь? Пора сдаваться, пока не поджарили, Или ты уже тае -загибаешься?

    - Гэта ж той, - обернулся лицом к нему Грибоед. - Что со станции прибег.

    - Кудрявцев?

    - Ну.

    - Брось дурить, кретин! Высылай из сарая радистку и поднимай руки. Жить будешь!



    - Я и так жить буду, подлюга! А ты в веревке подохнешь, продажная шкура!

    - Ну, пеняй на себя! - донеслось снаружи. - А ну, хлопцы, огонь!

    На этот раз они задали такого огня, какого Левчук давно уже не слышал.

    - Эй ты, живой еще? - глухо донесся все тот же голос Кудрявцева. -Хватит пулями кидаться! Давай радисточку и катись к чертовой матери! Слышь!

    Они начали обстрел зажигательными.

    Клава лежала на боку под стеной, заслоняя собой младенца, в углу возле своей щели замер Грибоед - они не поняли еще ничего, и он ничего не сказал им. Он ждал, когда загорится крыша, и против этого был бессилен. Он даже не мог долезть до нее, чтобы попытаться затушить огонь. Да и чем тут было тушить?

    Долго ждать ему не пришлось - после четырех-пяти выстрелов в току потянуло дымом. Клава первая повернулась возле стены, глянула вверх и приглушенно вскрикнула, будто от боли:

    - Левчук, Левчук!

    - Тихо! Подожди! Тихо!..

    Но чего было ждать, он не знал и сам. Первые минуты он только смотрел, как с конца тока, над их головами, занималась огнем стреха и ток все больше наполнялся дымом. В соломе сначала прогорела небольшая дыра, потом огонь от нее быстро побежал вверх и в стороны.

    - Клава, в овин! - крикнул он радистке. - Живо!

    Клаву не надо было уговаривать, она проворно перекатилась через порог, и Грибоед, стукнув дверью, запер ее в овине.

    Он лихорадочно перебирал в голове все возможные варианты спасения и не находил ничего. надо было прорываться из этого ада, а прорваться можно было лишь через дверь.

    Становилось невыносимо жарко, внизу тоже всюду дымилось, от дыма саднило в горле, и слезы не переставая текли из глаз, порой вовсе не давая глядеть.

    Только возле приоткрытой двери еще можно было ухватить свежего воздуха.

    . Через несколько минут дверь из него резко распахнулась, и, зайдясь в кашле, на пороге упала Клава.

    - Не могу... Не могу больше! Левчук! Я выйду! Спасите ребенка...

    - Молчи! - зло крикнул на нее Левчук. - Я тебе выйду! А ну ползи сюда!

    Все кашляя, она подползла к двери, и он отодвинулся в сторону, давая ей место рядом. Он крикнул Грибоеду: "Держи!", чтобы дверь не закрылась, асам кивнул Клаве:

    - Давай! Слышишь? Живо в малинник!

    Она подняла к нему залитое слезами лицо и, прижав младенца к груди, несколько секунд смотрела, боясь или, может, не понимая его намерения. Но времени у них оставалось все меньше, полыхала почти вся крыша, Испугавшись, что Клава не успеет, Левчук

    решительно толкнул ее к двери. Подобравшись, радистка покорно поднялась на четвереньки и, секунду помедлив, боком скользнула за прикрытую половинку в

    малинник. Он ожидал выстрела, но с выстрелом полицаи промедлили, наверно, ее прикрыл дым из двери, и . В глазах у него потемнело, он испугался, что потеряет сознание, и, ухватившись левой рукой за бревно, ринулся через дыру в малинник.

    Он продрался через густое сплетение ветвей на опушке и взошел на хвойный пригорок. Тут начинался лес. Кажется, за ним не гнались, но он все шел, шел между сосен, пока не набрел на теплую сухую поляну, поросшую мхом беломошником. Споткнувшись о корень, упал на мягкий, усыпанный хвоей мох.

    У него уже не хватило сил повернуться на бок, и он остался лежать ничком.

    Тем временем летний свет в небе начал тускнеть, солнце склонилось к закату, в лесу под соснами растекались прохладные сумерки, надвигалась ночь...


    На рождество в сорок третьем они рвали "железку".

    Сначала все шло хорошо они быстро подложили мину и спустя минут двадцать грохнули тяжело груженный состав, шедший в сторону фронта. Но у них была еще одна мина-запаска, которую грех было нести назад в пущу, и в следующую ночь, дав порядочный крюк, они подошли к "железке" с другой, лесной, стороны. . И тогда Колобову пришло в голову, что в спешке они не совсем как надо замаскировали мину, патрули при обходе могут заметить следы их работы и поднять тревогу.

    Командир полез через завал сам, вдруг послышался крик, трассирующая очередь хлестнула по насыпи и вихрем пронеслась над завалом. Потом ударил пулемет из бункера И именно в это время Левчук услышал слабый крик Колобова и понял, что с командиром случилось наихудшее.

    Пулемет захлебывался в своей слепой ярости, огненными потоками пуль осыпая завал, строчили патрули из-за насыпи, а Левчук бросился на ту сторону, к линии. Потеряв рукавицы и разодрав

    рукав телогрейки, он выбрался наконец из завала и сразу наткнулся на Колобова, лежащего в окровавленном маскхалате. Левчук молча ухватил его под мышки , за четверть часа все же одолел этот проклятый завал, выполз на его лесную сторону и не нашел там ребят. Он подумал, что, может, они отбежали в тут же начинавшийся лес, взвалил на себя Колобова и под непрекращавшимся огнем из бункера шатко побежал между деревьев - подальше от этого огненного ада.

    Едва отдышавшись, он решил посмотреть раненого и расстегнул его брюки, но там все было так залито

    быстро густевшей на морозе кровью, что он испугался. Он снял с себя тонкий свой брючный ремешок и два раза обмотал им раненое бедро Колобова, пытаясь хотя бы остановить кровь. Затем, все прислушиваясь к звукам этой злосчастной ночи, долго нес командира через притихший, настороженный лес,

    а ребят так нигде и не встретил . Значит...Значит, они навсегда остались все в том же завале.

    Шло время, остановки его делались все продолжительнее, усталость брала свое, руки отмерзали, и он ничего не мог с этим сделать. Он выбивался из сил. Только деревня могла спасти их обоих.

    Он заметил их во время очередной остановки, как только опустил на снег Колобова и рукавом разодранного маскхалата вытер вспотевший лоб. В морозных сумерках показалось сначала, что это человек, но, всмотревшись, он понял: волк! Тот стоял среди мелколесья в полсотне шагов от него и

    настороженно вглядывался, будто дожидаясь чего-то. Левчук, однако, мало испугался - подумаешь, волк! У него была винтовка да еще автомат Колобова, что ему какой-то зимний оголодавший волк. Приподнявшись, он даже взмахнул на него рукой - мол, пошел прочь, дурак! Но волк только шевельнул ушами и

    слегка повел мордой в сторону, где появился еще один, а затем и два таких же, как и первый, подтянутых, настороженных, готовых к чему-то хищников. Левчук почувствовал, как похолодело в его разгоряченном сознании: четыре волка в его положении - это уже не шутка. Подумав, что они бросятся на

    него, Левчук взялся за автомат, висевший на его груди, одубевшими пальцами

    нащупал рукоятку затвора. Однако волки как будто не проявляли никакого враждебного к нему намерения и продолжали стоять в редком кустарнике - трое впереди и один на два шага сзади. Все чего-то ждали. Чего только?

    Его тревога передалась Колобову, и тот, привстав за его спиной, тоже вгляделся в ночной снежный сумрак.

    - Сволочи! Еще не хватало...

    Они шли рядом, параллельно его направлению, пристально следя за каждым его движением, и

    Левчук думал: может, стоит запустить в них автоматной очередью, чтобы

    отстали? А может, наоборот - не следовало их трогать, ведь они же пока не трогали? Может, они пройдут так немного и свернут по своим делам? Зачем им люди?

    Но у хищников, видно, были свои намерения относительно этих двух

    Левчуку стало не по себе. Уже с твердым намерением отогнать их выстрелом, он перекинул через голову ремень автомата и только потянул затвор, как рядом обессиленно завозился Колобов.

    - Постой, ты что?

    - А что? Смотри, их уже семеро.

    - Где мы - ты видишь? - трудно просипел командир, и Левчук растерянно вгляделся в сумрак, стараясь угадать, куда они вышли

    - Заровское озеро, - сказал после паузы Колобов и упал грудью на снег.

    . На длинном пригорке, что едва угадывался в темени ночи, знал Левчук, раскинулась большая деревня

    Заровье, которую они всегда обходили как можно дальше, потому что там располагался немецкий гарнизон . Стрелять тут, под носом у гарнизона,

    было бы самоубийством. Тем более в их положении.

    Но тогда как же быть с этой стаей?

    Волки, наверное, тоже почувствовали, что их территория скоро кончится и начнется та, где они не хозяева. Они обошли людей с обеих сторон и встали на снегу, будто ожидая, что те предпримут дальше.

    Наверное, волки почувствовали беспомощность двух ослабевших людей и совсем осмелели. Пока Левчук с Колобовым неподвижно лежали на льду, они обошли их полукругом и закрыли проход вперед. Из этого их полукруга оставался лишь выход назад, в лес, где в волчьей цепи был разрыв шагов в

    двадцать. Три другие стороны были уже отрезаны. Широко разойдясь по льду, но не приближаясь к людям, волки издали настороженно следили за ними.

    - Сашка, ты видишь? Ты глянь, что делается! - возбужденно сказал

    Левчук, и Колобов с заметным усилием приподнял голову.

    - Ладно, ты иди, - сказал он.

    - Как? Они же тебя тут...

    - Иди. Оставь автомат и иди.

    - А если они... на меня?

    - Не бойся. Я останусь... Ты пригони лошадь.

    "В самом деле!" - мелькнуло в голове у Левчука. Это был выход. Он попытается вырваться из этой западни, добежит до деревни, пригонит лошадь.

    И приведет людей. Если только Колобов сумеет продержаться до того времени. И если волки выпустят его, Левчука, из своего кольца. И если он в деревне не налезет на немцев. И если немцы раньше времени не обнаружат Колобова...

    Слишком уж много насобиралось этих проклятых _если_, но другого выхода у

    него не было.

    Едва сдерживая в себе накипевшую ярость, Левчук шел к стае. Он видел перед собой лишь ближайшего волка, который, поджав толстый хвост, невозмутимо сидел на снегу. Заряженную на всякий случай винтовку Левчук занес над собой, готовый ударить волка, если тот не уступит ему дороги. И

    волк уступил. Ощерился, припал на передние лапы, словно собираясь прыгнуть, но, видимо почувствовав гневную решимость человека, в последний момент отпрянул назад и отошел на несколько шагов в сторону. Левчук, не сбавляя шага и даже не оглянувшись, лишь следя за ним боковым зрением,

    быстро прошел еще шагов десять и вышел из их кольца.

    Волки за ним не погнались, лишь торопливо замкнули за ним кольцо и подались к середине, где остался Колобов. Побежавший было Левчук остановился - отсюда ему уже плохо был виден Колобов в его маскировочном костюме, зато он хорошо различал волков. Они уверенно сжимали кольцо, и с

    ним сжималось у Левчука сердце. Теряя самообладание, он бросился назад, к Колобову, затем, передумав, изо всех сил побежал в прежнем направлении по озеру.

    Когда ночное безмолвие расколола гулкая очередь сзади, Левчук замер как вкопанный и затаил дыхание. Тотчас забахали винтовки, послышались крики, и он совсем растерялся.

    Он чувствовал, что случилось похуже, чем если бы на Колобова бросились волки, наверно, волки тут ни при чем. Это немцы. Но откуда они стреляют?

    Пока он обессиленно трухал в своих смерзшихся валенках, на озере еще стреляли, доносились крики, а он даже не знал, что сделает, когда добежит до Колобова. Но все равно он бежал. У него была винтовка и сотня патронов в сумке, были две гранаты в карманах, только бы застать живым Колобова.

    Вскоре стрельба прекратилась. Раза два он услыхал голоса возле деревни и подумал,

    что это немцы спускались к озеру.

    Левчук, однако, ошибался - они не спускались, они уже поднимались с озера, где вместо волков учинили свою расправу.
    Несколько минут спустя он пришел в себя, была ночь . Он спасся - не сгорел в току, уберегся от пули, убежал в лес и теперь мог идти куда хочешь. Только радости от того почему-то было немного Его мучил вопрос, что произошло с Клавой и какова судьба Грибоеда? Впрочем, Грибоед скорее всего там и

    остался, вряд ли ему удалось выскочить в дверь. Но куда запропастилась Клава? Как выскользнула из тока - будто провалилась сквозь землю, нигде он ее так и не увидел.

    Только сейчас он понял, что ему необходимо именно туда, к гумну. Он не мог никуда больше податься, не зайдя на гумно. Запоздалое чувство вины быстро разрасталось в его сознании, определенно он

    сделал что-то не так, потому что, кроме него, вряд ли кому удалось спастись из той пылающей западни, где он едва не остался сам.

    ***

    Но что-то смутило его, он смешался, присел, оглянулся. Показалось, где-то послышался голос, вроде бы даже обиженный детский плач, и он притих, затаил дыхание, вслушался. Уж не призраки ли завелись в этой ржи, удивленно подумал Левчук и опять, явственнее, чем первый раз, услышал недалекий слабенький детский плач. Со смешанным чувством удивления и надежды он бросился в ту сторону, уже наверное зная, что это, подхватил теплый живой комочек и, притиснув его к груди, обежал круг пошире. Ему показалось, что где-то тут может лежать и Клава. Но Клавы тут не было, был лишь неизвестно



    как оказавшийся ее малой. Озадаченный Левчук побежал по ниве к ольшанику.

    . Левчук давно уже перепутал все направления и петлял по каким-то заболоченным перелескам и вырубкам,

    перешел мокрую травянистую лужайку и снова забился в чащу ольшаника. Его догоняли. Всю

    ночь сзади то тише, то громче заливались лаем собаки. В темноте они отстали от него, но след не теряли и с наступлением утра заметно заторопились, наверстывая упущенное.

    С непривычной неловкостью он придерживал за пазухой маленькое теплое тельце и думал: хотя бы скорей деревня, хутор, лесная сторожка или просто случайный человек в лесу, чтобы можно было оставить у него младенца. Сам он, как ни старался, уже не мог спасти эту жизнь, не было у него такой

    возможности. К тому же становилось все очевиднее, что немцы от него не отвяжутся. Вчера их было семеро, ночью стало побольше, у них пулемет, собаки, ракеты, видно, в этом направлении они замышляют что-то серьезное.

    Малой за пазухой все больше начинал беспокоиться - выгибаться, дергаться, но, хорошо завернутый в шелковой пеленке, пока терпеливо молчал, и Левчук с острой тревогой подумал: что будет, если он

    расплачется? Разве он способен понять, что если им не поможет счастливый случай, то очень скоро оба они распластаются в кустарнике, посеченные автоматными очередями. Еще их могут затравить овчарками

    . К сожалению, силы его, как и его возможности, убывали с каждой минутой, он понимал это, но ему очень хотелось уберечь малого. С какой-то еще неосмысленной надеждой он ухватился за эту кроху человеческой жизни и ни за что не хотел с ней расстаться. Действительно, все, кто был поручен ему

    в этой дороге, один за другим погибли, остался лишь этот никому не известный и, наверно, никому не нужный малой. Бросить его было проще простого и ни перед кем не отвечать за него, но именно по этой причине Левчук и не мог его бросить. Этот младенец связывал его со всеми, кто был ему дорог и кого уже не стало, - с Клавой, Грибоедом, Тихоновым и даже Платоновым. Кроме того, он давал Левчуку обоснование его страданиям и оправдание его ошибкам. Если он его не спасет, тогда к чему эта его

    ошалелая борьба за жизнь? Жизнью он давно отвык дорожить, так как слишком хорошо знал, что выжить на этой войне дело непростое.

    Может, это и хорошо, что собаки издали выдавали себя злым гончим лаем, теперь значительно усилившимся. Прислушиваясь к их приближению, Левчук пожалел, что в карманах у него не осталось горсти махорки, чтобы присыпать свой след. И он думал, что, наверно, придется забираться в болото, другого

    выхода не было.

    Стоя по бедра в холодной воде, он высматривал, куда направиться дальше.

    . Сверток с младенцем он поднимал все выше и старательно обшаривал ногами дно, временами оскользаясь в нем на корнях кустарника и водорослей. Иногда он терял равновесие и едва удерживался над

    водой, поднимая со дна черную, быстро расплывавшуюся в воде муть. Тем временем совсем рассвело, тумана почему-то тут не было, в высоком утреннем небе стояло несколько разрозненных облачков, было очень тихо. И вот в этой тишине его напряженный слух уловил будто прорвавшийся откуда-то обозленный

    собачий лай.

    Он испуганно оглянулся, поняв, что они уже тут, возле болота, и удивился, как он мало отошел от берега Чтобы приготовиться к худшему, он пристроил пиджак с младенцем на мшистом краешке кочки и,

    придерживая его рукой, другой приготовил пистолет. Вода здесь доходила ему до груди, он спрятал голову за ветку и ждал, сознавая, что, если полезут в болото с собаками, он должен увидеть их первым.

    Только бы не заплакал малой.

    Услыхал он их действительно первым еще до того, как увидел. В кустарнике невнятно-глухо прозвучал начальственный окрик, и на ольхе у берега качнулось несколько веток. Левчук еще глубже погрузился в воду, вперил взгляд в не заслоненный кустарником узенький край берега. Он

    перестал дышать, большим пальцем тихонько отвел предохранитель и тогда увидел их в небольшом промежутке между болотом и зарослями.

    Первой из кустарника появилась коричневая, с подпалинами по бокам собака, ведя по земле чутким носом и бросая по сторонам быстрые взгляды, она стремительно шла по следу Они пробежали мимо и только скрылись в кустарнике, как на берег из зарослей высыпала вся их хищная стая - десяток карателей Пройдут или вернутся? Но там вскоре растерянно взвизгнула собака, послышался строгий хозяйский окрик, еще какая-то негромкая, произнесенная по-немецки фраза, и он догадался, что собаки

    потеряли след. Он по плечи опустился в воду, чуть наклонив голову в сторону, чтобы совсем скрыться за кочкой.

    Нет, дальше они не пошли - они возвращались. Он снова увидел их в том же порядке - один за другим немцы выбегали из кустарника по его следу назад, и он сжался, впился в них взглядом, с

    замершим сердцем ожидая: а вдруг остановятся? Если остановятся и собаки

    укажут в болото, тогда все. Тогда считай, что он спекся.

    Кажется, они проскочили дальше с его поворота, первая овчарка наверняка

    проскочила, и с ней пробежал поводырь, другие еще следовали по берегу, и

    тогда он увидел в прибрежной осоке свой след. Ну так и есть, несколько

    очень заметных на воде шагов - примятая осока, поднятая со дна, еще не

    осевшая муть, и он ужаснулся - бог мой, какая неосторожность! И так близко

    у берега! Хотя бы они не заметили, хотя бы прошли за собакой! Деревенея от

    стужи и напряжения, он следил, как возле этого места у березок пробежал

    один, другой, третий. Оставалось человека три, и вот мимо пробежал

    последний - нерасторопный толстяк с распаренным, обрюзгшим лицом. Левчук

    позволил себе вздохнуть глубже - может, еще и обойдется...

    Погодя ему стало видно, что там происходит - они опять выстроились на берегу волчьей стаей и, не спеша обходя болото, начали расстреливать его из автоматов.

    Немного воспрянувший духом, Левчук опять приуныл - не одно, так другое. Не взяли собаками, уберегся от немца, так расстреляют за кочкой слепой очередью, и он тихо опустился в мутную воду болота.

    Лишившись своих прежних надежд, Левчук уныло следил, как густые трассирующие потоки пуль приближаются к его кочке. Немцы не жалели патронов и расстреливали каждую кочку, каждый клочок мха, каждый кустик и каждое деревце в болоте.

    Он сгорбился, сжался за кочкой, насколько было возможно, опустился в воду. Жаль, что нельзя было в воду опустить и младенца, все время находившегося сверху и лишь слегка прикрытого мхом кочки. Пожалуй, ему достанется первому. Но та очередь, которая прикончит малого, не минет и

    Левчука, так что одинаково достанется обоим.

    - Ах, гады, гады!..

    Очередь неуклонно приближалась к Левчуку. Малой под руками, будто предчувствуя

    свой скорый конец, плакал вовсю, но в треске и грохоте выстрелов Левчук уже сам не очень слышал его. Он следил за мельканием трасс, чтобы успеть отметить для себя последнее свое мгновение, и старался дотерпеть до него.

    Дальше терпеть не будет уже надобности.

    Стрельба, однако, явственно перемещалась в сторону от него, наверно, тут уже все было ими простреляно.

    Прижимая к груди младенца, Левчук бежал, прыгал, раскачивался на

    мшистых, обманчиво неустойчивых кочках, где успевая перебежать раньше, чем они погрузятся в воду, а где и нет

    Он бежал. Он боялся за жизнь младенца и не хотел терять время на то, чтобы выжимать одежду, отдыхать. Взобравшись на пригорок, он продрался сквозь густую чащобу ельника и очутился на узенькой, хотя и хорошо наезженной лесной дорожке. "Если есть дорожка, то должна где-то быть и деревня, - с облегчением подумал Левчук, - только бы не наткнуться на немцев".

    Он устало бежал по ней минут, может, десять, и от этого его бега малыш помалу затих, а потом и совсем умолк - заснул или просто укачался на его руках. Тогда Левчук перешел на шаг и услыхал близкие голоса и топот лошадиных ног. Он проворно сбежал с дороги, но было уже поздно, и всадники на лошадях успели

    заметить его. Сгорбясь за кустом можжевельника, он напряженно выжидал, надеясь, что, может, они проедут. Но они не проехали. Топот на дороге вдруг оборвался, и едва не над его головой повелительно прозвучало:

    - Эй, а ну вылазь!

    Левчук в сердцах выругался - какого черта еще пригнало? Судя по голосу, это были вроде бы наши, но кто знает, может, немцы или полицаи? Не выпуская из рук младенца, он осторожно вытащил из кобуры парабеллум, тихонько склонился за кустом, чтобы выглянуть на дорогу, и неожиданно

    увидел их совсем рядом. Они, наверно, тоже увидели его. Это были три всадника, одетые, правда, по-партизански - кто во что, уставившиеся в

    папоротник и направившие сюда свои автоматы - наши советские ППШ.

    - Руки вверх!

    ***


    - Уже недалеко, - сказал Кулеш. - Перейдем речку - и лагерь.

    Левчук устало вздохнул и глянул на малого - тот спокойно себе дремал на

    его руках.

    Чернявый, с горячими глазами, Кулеш взбежал на пригорок и оглянулся. Левчук,

    однако, стоял, почему-то испугавшись, что Кулеш упустит малого, а тот,

    пришпорив стоптанными каблуками коня, обернулся.

    - Эй, а звать его как?

    - Звать? - удивился Левчук.

    Действительно, может, он расставался с ним навсегда, а имя ему так и не

    дал никакого. Да разве он думал про имя? Он даже не надеялся, что оно ему

    когда-либо понадобится.

    - Виктор! - крикнул он, припомнив имя Платонова. - Виктор, скажи. А

    фамилия Платонов. Если что...

    - Ясно!


    Кулеш поскакал по дорожке и скоро исчез за поворотом в орешнике

    17

    Через некоторое время Левчук начал посматривать на балконы и не сразу догадался, что третий балкон над подъездом - их. . И неожиданно для себя он увидел там молодую женщину в светлом халатике, которая, неслышно выйдя из комнаты, полила из стеклянной банки цветы, глянула вниз и снова бесшумно исчезла в квартире, оставив раскрытой балконную дверь.

    Левчук продолжал сидеть, не в состоянии сразу понять смысл этого ее появления, хотя он и знал, что дождался. Да, он дождался столько лет ожидаемого им свидания. _Он там!_ Четверть часа назад Левчук краем глаза заметил, как какая-то пара прошла в подъезд, но он увидел только спину мужчины, невысокого, остроплечего, с худыми локтями, торчавшими из коротких рукавов тенниски, и не обратил на него внимания. В его воображении Платонов был иного сложения, и он продолжал сидеть, все

    приглядываясь к каждому из нечастых тут, случайных прохожих. Но, пожалуй, настало время вставать. Жизнь редко балует человека свершением его надежд, имеет привычку поступать по-своему. Но и человек любит настоять на своем, вот и возникают конфликты, которые иногда скверно кончаются.

    Наверно, все, что Левчук намечтал за тридцать лег неизвестности, - детская забава, не больше, наверно, все будет иначе. Но он должен знать - _как_? Слишком много спрессовалось для него в той его партизанской истории, чтобы без должной причины пренебречь ею. Тем более что потом удача окончательно покинула его, не пришлось заслужить ничего. В конце блокады отняли руку, и он занял место Грибоеда в санчасти - смотрел лошадей. А возле лошадей какие же заслуги? Жил прежними, главной среди которых был этот спасенный им от волчьей стаи малой, затем неизвестно куда

    девавшийся. Как Кулеш увез его по дороге, так он ни разу больше его и не видел. Спрашивал у всех при каждом подходящем случае, да все напрасно. Кому было интересоваться младенцем, если пропадали сотни сильных, известных, выносливых; наградами Левчука тоже наделили не слишком, в то

    время, когда он воевал, награждали нечасто, а потом, когда стали чаще, он уже не воевал - стал обозником. Потому наибольшей для него наградой оставался этот младенец, нынешний полноправный гражданин страны Виктор Платонов.

    Медленно, превозмогая внезапную тяжесть в ногах, Левчук поднялся с лавки и пошел к подъезду. Волнение охватило его за все вместе: за то страшное, давно им пережитое, за встречу, к которой он стремился без малого тридцать лет, за свою какую ни есть, но уже идущую к закату жизнь.

    Сдерживая в себе какую-то неприятно расслабляющую волну, он медленно, с остановками, поднялся по лестнице на третий этаж. Знакомая дверь по-прежнему была плотно закрыта, но теперь он услышал присутствие за ней людей и нажал кнопку звонка. Он ждал, что кто-то ему откроет, но вместо

    того услыхал низкий добродушный голос, донесшийся из глубины квартиры:

    - Да, да! Заходите, там не закрыто.

    И он, забыв снять кепку, повернул ручку двери.


    1975 г.


    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Василь Быков. Волчья стая

    Скачать 309.95 Kb.