• ДЕТСКИЕ КАРТИНКИ
  • (По В. Шаламову) ПРОКУРАТОР ИУДЕИ

  • Скачать 169.04 Kb.


    Дата12.07.2018
    Размер169.04 Kb.

    Скачать 169.04 Kb.

    Витя, я верю, мое письмо дойдет до тебя, хотя я за колючей проволокой еврейского гетто. (2) Твой ответ я никогда не получу, меня не будет



    (1) "Витя, я верю, мое письмо дойдет до тебя, хотя я за колючей проволокой еврейского гетто. (2) Твой ответ я никогда не получу, меня не будет. (3) Я хочу, чтобы ты знал о моих последних днях, с этой мыслью мне легче уйти из жизни.

    (4) Седьмого июля вечером немцы ворвались в город. (5) В городском саду радио передавало последние известия, я шла из поликлиники после приема больных. (6) Я услышала отдаленную стрельбу, потом через сад побежали люди. (7) И вдруг я увидела танк, и кто-то крикнул: "Немцы прорвались!" (8) Я решила - что будет со всеми, то будет и со мной. (9) Потом ужаснулась, поняла, что никогда тебя не увижу, и мне страстно захотелось еще раз посмотреть на тебя, поцеловать твой лоб, глаза. (10) Я почувствовала страшную тоску, ощутила себя на чужбине, затерянная, одна.

    (11) Этим же утром мне напомнили, что я еврейка. (12) Немцы ехали на грузовике и кричали: "Juden kaputt!" (13) Многие люди поразили меня. (14) И не только темные, озлобленные, безграмотные. (15) Вот старик педагог, пенсионер, он всегда спрашивал о тебе, просил передать привет. (16) А в эти дни проклятые, встретив меня, не поздоровался, отвернулся. (17) А потом мне рассказывали, - он на собрании в комендатуре говорил: "Воздух очистился, не пахнет чесноком". (18) Зачем ему это - ведь эти слова его пачкают. (19) И на том же собрании сколько клеветы на евреев было... (20) Но, Витенька, конечно, не все пошли на это собрание. (21) Многие отказались.

    (22) Вскоре объявили о переселении евреев, разрешили взять с собой 15 килограммов вещей. (23) Не переселившимся - расстрел. (24) Ну вот, Витенька, собралась и я. (25) Взяла я с собой подушку, немного белья, чашечку, которую ты мне подарил, ложку, нож, две тарелки, медицинские инструменты. (26) Много ли человеку нужно? (27) Взяла твои письма, фотографии, томик Пушкина, томик Мопассана, словарик, взяла Чехова - и, оказалось, заполнила всю корзинку. (28) Простилась с домом, с садиком, с соседями. (29) Странно устроены некоторые люди. (30) Две соседки при мне стали спорить о том, кто возьмет себе мои стулья, кто письменный столик, а стала с ними прощаться, обе заплакали. (31) Что сказать тебе о людях, Витя? (32) Люди поражают меня хорошим и плохим. (33) Они необычайно разные, хотя все переживают одну судьбу. (34) Людей, Витя, трудно понять по-настоящему...

    (35) В городской типографии печатается приказ: евреям запрещено ходить по тротуарам, они должны носить на груди желтую шестиконечную звезду, они не имеют права пользоваться транспортом, банями, посещать больницы, ходить в кино, запрещается покупать масло, яйца, молоко, ягоды, белый хлеб, мясо, все овощи, исключая картошку; покупки на базаре разрешается делать только после шести часов вечера (это когда крестьяне уже уезжают с базара). (36) Старый город будет обнесен колючей проволокой, и выход за проволоку запрещен.

    (37) Старик крестьянин рассказывал, что всех местных евреев с узлами и чемоданами погнали в лес, и оттуда весь день доносились выстрелы и дикие крики, ни один человек не вернулся. (38) А немцы пришли поздно вечером - пьяные, и еще пили до утра, пели и при старике делили между собой брошки, кольца, браслеты.

    (39) Как печален был мой путь, сыночек, в средневековое гетто. (40) Я шла по городу, в котором проработала 20 лет. (41) Сперва по пустынной Свечной улице, а когда вышли на Никольскую, я увидела сотни людей, шедших в это проклятое гетто.

    (42) Знаешь, Витенька, что я испытала, попав за проволоку? (43) Я думала, что почувствую ужас. (44) Но, представь, в этом загоне для скота мне стало легче на душе. (45) Не думай, не потому, что у меня рабская душа. (46) Нет. (47) Нет. (48) Вокруг меня были люди одной судьбы, и в гетто я не должна, как лошадь, ходить по мостовой, и нет взоров злобы, и знакомые люди смотрят мне в глаза и не избегают со мной встречи. (49) Здесь я себя почувствовала не бесправным скотом, а несчастным человеком. (50) От этого мне стало легче.

    (51) Люди, Витя, здесь живут так, как будто впереди долгие годы. (52) И я подчинилась этому закону. (53) Немцы уничтожают всех евреев, не щадя детей, стариков. (54) Приезжают на машинах и берут несколько десятков мужчин на полевые работы, они копают рвы, а затем, через два-три дня, немцы гонят еврейское население к этим рвам и расстреливают всех поголовно. (55) По плану дойдет и до нас очередь через неделю, две. (56) Но, представь, понимая это, я продолжаю лечить больных и говорю: "Если будете систематически принимать лекарство, то через две-три недели выздоровеете". (57) Я задаю Юре уроки французского языка, огорчаюсь его неправильному произношению. (58) И вот смотрю и не верю: неужели все мы - приговоренные, ждущие казни? (59) Парикмахеры, сапожники, портные, врачи, печники - все работают, открылся даже маленький родильный дом, вернее, подобие такого дома, сохнет белье, идет стирка, готовится обед, матери расспрашивают учителей об отметках ребят…

    (60) Сегодня мы узнали, что евреи, посланные копать картошку, роют глубокие рвы в четырех верстах от города, по дороге на Романовку. (61) Запомни, Витя, это название, там ты найдешь братскую могилу, где будет лежать твоя мать.

    (62) И я ясно сегодня ночью представила себе, как весь этот шумный мир бородатых папаш, ворчливых бабушек, создательниц медовых пряников и гусиных шеек, мир свадебных обычаев, поговорок, субботних праздников уйдет навек в землю, и после войны жизнь снова зашумит, а нас не будет, мы исчезнем, как исчезли ацтеки.

    (63) Витенька, я хочу сказать тебе... (64) Нет, не то, не то. (65) Это письмо нелегко оборвать, оно - мой последний разговор с тобой. (66) Это наше самое последнее расставание. (67) Что скажу я тебе, прощаясь, перед вечной разлукой? (68) В эти дни, как и всю жизнь, ты был моей радостью. (69) По ночам я вспоминала тебя, твою детскую одежду, твои первые книжки, вспоминала твое первое письмо, первый школьный день, все, все вспоминала от первых дней твоей жизни до последней весточки от тебя.

    (70) Ну, прощай... (71) Будь всегда счастлив с теми, кого ты любишь, кто окружает тебя. (72) Как закончить мне письмо? (73) Целую тебя, твои глаза, твой лоб, волосы. (74) Помни, что всегда, в дни счастья и в день горя, материнская любовь с тобой, ее никто не в силах убить. (75) Витенька, вот и последняя строка последнего маминого письма к тебе. (76) Живи, живи, живи вечно... (77) Мама".

    (из романа В. Гроссмана)

    (1)В пустыне жил плотник, большой мастер своего дела. (2)Он мог бы при случае построить лодку, карусели, качели, сколотить ящик - был бы только материал, было бы из чего делать. (3)Но в пустыне, по выражению самого плотника, было пусто: ни гвоздей, ни досок. (4)Некоторые люди скажут, что это неправда, что не может случиться такого места, где не нашлось бы одной-двух досок и десятка гвоздей, (5)И действительно, плотнику удалось найти одну, а потом и вторую доску, кроме того, у него в кармане с давних пор лежал один гвоздь. (6)Но несмотря на то что у плотника не пропадало желание сделать что-либо полезное и он до конца верил в успех, мастер не мог найти больше, чем две доски. (7)Он исходил и изъездил на своей небольшой зебре всю пустыню, но она не дарила ему материала. (8)Однажды, утомленный поисками, плотник сказал себе:« Ладно, у тебя не из чего построить дом, карусели, качели, ящик, но у тебя есть две доски и один хороший гвоздь - так нужно что-нибудь сделать хотя бы из этого малого количества деталей, ведь мастер не может сидеть сложа руки». (9)Сказав так, плотник положил одну доску поперек другой, достал из кармана гвоздь, взял молоток и забил гвоздь в место пересечения досок, таким образом накрепко соединив их: получился крест. (10)Плотник отнес его на вершину самого высокого бархана, установил там, вкопав в песок, и отъехал на своей зебре, чтобы полюбоваться на крест издали. (11)Крест был виден почти с любого расстояния, и плотник так обрадовался этому, что от радости превратился в птицу. (12)То была крупная черная птица с прямым белым клювом, издававшая отрывистые каркающие звуки. (13)Птица полетела, села на поперечину креста и сидела, наблюдая движение песков. (14)И пришли какие-то люди. (15)Они спросили у птицы:

    (16) - Как называется то, на чем ты сидишь?

    (17) - Это крест.

    (18) - С нами тут есть один человек, которого мы хотели бы казнить, нельзя ли его распять на твоем кресте, мы немало заплатим.

    (19)И показали птице несколько ржаных зерен.

    (20) - Да, - сказал плотник, - я согласен, я рад, что вам понравился мой крест.

    (21)Люди ушли и спустя время вернулись, ведя за собой на веревке какого-то худого и бородатого человека, видом нищего, сорвали с человека лохмотья и спросили черную птицу, есть ли у той гвозди и молоток.

    (22) - У меня есть молоток, но нет ни единого гвоздя., - сказал плотник.

    (23) - Мы дадим тебе гвоздей, - сказали они и скоро принесли много, больших и блестящих.

    (24) - Теперь ты должен помочь нам, - сказали люди, - мы станем держать этого человека, а ты прибивай руки и ноги его ко кресту, вот тебе гвозди.

    (25) - Я думаю, этому человеку придется худо, ему будет больно, - отвечал плотник.

    (26) - Как бы там ни было, - возражали люди, - он достоин наказания, а ты обязан помочь нам, мы заплатили тебе и заплатим еще.

    (27) - Ужели вы не видите, что я обыкновенная черная птица, как же я могу забивать гвозди? – решил схитрить плотник.

    (28) - Не притворяйся, - говорили люди, - нам достоверно известно, кто ты такой, ты - плотник, а плотник обязан забивать гвозди, это дело его жизни.

    (29) -Да, - отвечал тогда плотник, - я превратился в птицу ненадолго и скоро опять стану плотником., но я мастер, а не палач. (30)Если вам нужно казнить человека, распинайте его сами, мне это не с руки.

    (30) - Глупый плотник, - рассмеялись они, - мы знаем: у тебя не осталось ни досок, ни гвоздей, ты не можешь работать и мучаешься. (31)Еще немного - и ты умрешь от безделья. (32)Если же согласишься помочь нам распять человека, мы привезем тебе много строевого леса и ты смастеришь дом с верандой, качели, лодку - что захочешь. (33)Соглашайся, не пожалеешь.

    (34)Птица долго думала, потом слетела со креста… (35)И обратилась в плотника.

    (36) - Подайте гвозди и молоток, - согласился плотник, - я помогу вам.

    (37)И быстро прибил руки и ноги обреченного к своему кресту, пока те, другие, держали несчастного. (38)Назавтра они привезли плотнику обещанное, и он много и с удовольствием работал, не обращая внимания на больших черных птиц, которые прилетали на утренней голубой заре и весь день клевали распятого человека и только вечером улетали. (39)Однажды распятый человек позвал плотника. (40)Плотник взошел на бархан и спросил, что нужно человеку.

    (41) - Я умираю, и вот я хочу рассказать тебе о себе.

    (42) - Кто ты? - спросил плотник.

    (43) - Я жил в пустыне и был плотником, - с трудом говорил распятый, - у меня была небольшая зебра, но почти не было досок и гвоздей. (44)Пришли люди и обещали дать мне нужного материала, если я помогу им распять одного плотника. (45)Сначала я отказывался, но потом согласился, ибо они предложили мне целую горсть пшеничных зерен.

    (46) - Зачем же тебе зерна, - удивился плотник, стоявший на бархане, - разве ты тоже умеешь обращаться в птицу?

    (47) - Почему ты сказал слово «тоже»? (48)О, неразумный! (49)Неужели ты до сих пор не понял, что меж нами нет никакой разницы, что ты и я – это один человек? (50)Неужели ты не понял, что на кресте, который ты сотворил во имя своего высокого плотницкого мастерства, распяли тебя самого, и, когда тебя распинали, ты сам забивал гвозди?..

    (51)Сказав так самому себе, плотник умер.

    (по С.Соколову)


    (1) Вот иногда ты остро чувствуешь, что ты ЕСТЬ. (2) И что ты очень маленький. (3) Ты очень маленький, но ты есть! (4) И твой костерок виден на том берегу. (5) И вот это чувство – что Я ЕСТЬ, хоть и маленький, это космически больше, чем если бы меня не было вовсе. (6) Но иногда случается чувство совсем другое. (7) Это такое чувство… (8) Которое называется таким словом, которое на родном языке произносить ужасно трудно. (9) Такое слово, которое, если произнесешь, то обязательно поперхнешься или откашляешься, или даже это слово только подумаешь – как споткнешься об него… (10) Зато на любом другом языке, английском, немецком, - сколько угодно… легко. (11) Это слово – «любовь». (12) Когда вдруг, обычно весной, обрушится любовь, то обнаруживаешь странные вещи. (13) Например, меня очень раздражала какая-то песня, потому что эта песня была дурацкая, и именно поэтому ее так часто крутили на всех радиостанциях. (14) И исполняла эту песню какая-то пошлая блондинка с большим ртом. (15) Но в этой песне пелось о любви. (16) И я вдруг понимаю, что песня хоть и плохая, но не бессмысленная! (17) И, в общем-то, эта песня про меня. (18) И та песня про человека, который работал на лесоповале, которого ждала женщина, но… увы. (19) Эта песня тоже про меня… (20) За исключением лесоповала, конечно. (21) И так много, оказывается, песен про меня. (22) А еще, я раньше видел какие-то фильмы, и они казались мне надуманными, фальшивыми, потому что они были о любви. (23) А тут я смотрю и понимаю, что эти фильмы правдивые и все эти фильмы про меня. (24) Оказывается, так много фильмов снято про меня. (25) И пьесы Шекспира… (26) Они мне всегда нравились, но казалось, что Шекспир что-то как-то переборщил, как-то он чересчур сильно… (27) А тут читаешь снова и думаешь: что-то Шекспир просто даже не дописал. (28) Можно было посильнее. (29) И надо было ему у меня кое-что спросить. (30) Я бы ему рассказал, как оно бывает. (31) И вообще – так много музыки, картин, стихов про меня, что я обнаруживаю себя в центре внимания мирового искусства. (32) И даже те стихи, которые запомнились с детства, запомнились потому, что память была не испорчена и свободна, так вот, эти детские стишки вспоминаются и оказываются прекрасными стихами про меня сегодняшнего. (33) Например, этот стишок про бычка: (34) Идет бычок, качается, вздыхает на ходу, Ой-ой, доска качается, сейчас я упаду… (35) Это же про меня! (36) Я тоже, может быть, вижу, что все бесполезно, что вот моя жизнь… (37) Но я иду. (38) Может быть, не очень красиво, но иду… (39) Про меня. (40) А стихотворение про зайку – это не просто шедевр поэзии, это поэма моей жизни! (41) Зайку бросила хозяйка, Под дождем остался зайка, Со скамейки слезть не мог, Весь до ниточки промок. (42) Хозяйка бросила, заметьте, не хозяин. (43) А он не смог слезть, не смог… (44) Заяц не смог слезть со скамьи! (45) Это же смешно! (46) Да он гордо остался там сидеть! (47) И промок не только от дождя и даже не столько от дождя, сколько от слез. (48) Но заплакал только под дождем, чтобы никто не увидел его слез…

    (49) Но так хочется верить, что где-то там, за окном, та самая женщина слушает какую-нибудь песню, которая не только про нее или про меня, но про нас. (50) Такая песня, которую и она, и я – мы оба любим. (51) И если есть такая песня и она там звучит, за тем окном, значит, между нами уже что-то есть. (52) И это уже что-то. (53) И появляется надежда.

    (По Е. Гришковцу)

    (1) Этот огромный круглосуточно работавший магазин назывался «Твой дом», и в три часа ночи мы были в нем единственными посетителями, так что на нас вышли посмотреть все работники. (2) Мой приятель страшно застеснялся сказать, что нам нужен был только поролон, из которого нужно было наделать крыльев – для съемок его нового фильма. (3) Он сказал, что будем прочесывать, то есть проводить мониторинг квадратно-гнездовым методом. (4) Я подумала, что за время, требуемое для прочесывания, мы спокойненько могли бы съездить в Донецк, потому что магазин был все-таки очень большой. (5) А в Донецке поролон производят, и его там можно купить в любых количествах, что называется, с пылу с жару.

    (6) Это был совершенно не «мой дом», надо в этом признаться. (7) Там было столько дубового бруса… (8) Там было столько бронзулеток… (9) Люстр, размером с гамак, шкафов, в которых можно жить, напольных часов с боем, в которых можно с пафосом хоронить. (10) Всё то, что даже представить не можешь, чтобы пожелать, - там уже было. (11) И просто совершенно непонятно, кто это может пожелать круглосуточно!

    (12) Но сломало нас другое. (13) К рассвету мы выбрели в отдел дачников. (14) И мой приятель красными от ужаса глазами уставился на полутораметровый гриб из гипса. (15) Из гриба бил фонтан. (16) А сбоку, гаденько улыбаясь, выглядывал какой-то жуткий гном. (17) Боже, это был тот еще гном! (18) Мой приятель ехидно сказал, что таким, наверное, украшают участки – видно, чтобы недоброжелатели не лезли.

    (19) И тут я увидела кроликов. (20) Двух гипсовых кроликов, которые тоже должны, видимо, затаиться в засаде и подкарауливать нас в саду. (21) В саду нашей прекрасной жизни, где не успеешь еще что-нибудь пожелать – и оно уже в засаде. (22) Чтобы мы уже, в конце концов, судя по всему, разучились даже желать!

    (23) Не знаю, что со мной произошло – катарсис, наверное…

    (24) Это был огромный дом приветливо ощерившегося потребительства, где было все, о чем нас так настойчиво учат мечтать. (25) Чтобы не мучиться по другим поводам. (26) А сидеть себе в углу, как кролики, и жевать жвачку широко рекламируемых и безопасных ценностей! (27) И делать все остальное, что делают кролики! (28) Чтобы и новые, нами рожденные люди потребляли гипсовый шлак, дубовый брус, гипсовую пыль и внимали бою бессмысленно проведенных часов.

    (29) А потом они потребляли бы психотерапевтов. (30) Потому что психотерапевты тоже хотят получать зарплату, и все в этом мире просчитано, в том числе и время выхода психотерапевта на авансцену. (31) Это когда хочется чего-то большего, чем уже предположили, что ты можешь пожелать. (32) А психотерапевты скажут, что надо вернуться к простым человеческим радостям. (33) И делать-делать-делать-что-делают-кролики.

    (34) Мой приятель сказал: «Ну что ты так разоралась? Хочешь, мы их разобьем, раз они тебя так расстроили?..». (35) На нас смотрели все видеокамеры и работники…

    (из романа Аглаи Дюрсо)




    ДЕТСКИЕ КАРТИНКИ

    (1)Это была обыкновенная школьная тетрадка, детская тетрадка для рисования, найденная мною в куче мусора. (2)Все её страницы были разрисованы красками, тщательно и трудолюбиво. (3)Я перевёртывал хрупкую на морозе бумагу, заиндевелые яркие и холодные наивные листы.

    (4)И я рисовал когда-то — давно это было, — примостясь у семилинейной керосиновой лампы на обеденном столе. (5)От прикосновения волшебных кисточек оживал мёртвый богатырь сказки, как бы спрыснутый живой водой. Акварельные краски, похожие на женские пуговицы, лежали в белой жестяной коробке. (6)Иван Царевич на сером волке скакал по еловому лесу. (7)Ёлки были меньше серого волка. (8)Иван Царевич сидел верхом на волке так, как эвенки ездят на оленях, почти касаясь пятками мха. (9)Дым пружиной поднимался к небу, и птички, как отчёркнутые галочки, виднелись в синем звёздном небе.

    (10)И чем сильнее я вспоминал своё детство, тем яснее понимал, что детство моё не повторится, что я не встречу и тени его в чужой ребяческой тетради. (11)Это была грозная тетрадь.

    (12)Северный город был деревянным, заборы и стены домов красились светлой охрой, и кисточка юного художника честно повторила этот жёлтый цвет везде, где мальчик хотел говорить об уличных зданиях, об изделии рук человеческих. (13)В тетрадке было много, очень много заборов. (14)Люди и дома почти на каждом рисунке были огорожены жёлтыми ровными заборами, обвитыми черными линиями колючей проволоки. (15)Железные нити казённого образца покрывали все заборы в детской тетрадке. (16)Около забора стояли люди. (17)Люди тетрадки не были ни крестьянами, ни рабочими, ни охотниками — это были солдаты, это были конвойные и часовые с винтовками. (18)Дождевые будки-грибы, около которых юный художник разместил конвойных и часовых, стояли у подножья огромных караульных вышек. (19)И на вышках ходили солдаты, блестели винтовочные стволы. (20)Тетрадка была невелика, но мальчик успел нарисовать в ней все времена года своего родного города.

    (21)Яркая земля, однотонно-зелёная, и синее-синее небо, свежее, чистое и ясное. (22)Закаты и восходы были добротно алыми, и это не было детским неуменьем найти полутона, цветовые переходы, раскрыть секреты светотени. (23)Сочетания красок в школьной тетради были правдивым изображением неба Дальнего Севера, краски которого необычайно чисты и ясны и не имеют полутонов.

    (24)Я вспомнил старую северную легенду о боге, который был ещё ребёнком, когда создавал тайгу. (25)Красок было немного, краски были по-ребячески чисты, рисунки просты и ясны, сюжеты их немудрёные.

    (26)После, когда бог вырос, стал взрослым, он научился вырезать причудливые узоры листвы, выдумал множество разноцветных птиц. (27)Детский мир надоел богу, и он закидал снегом таёжное своё творенье и ушёл на юг навсегда. (28)Так говорила легенда. (29)И в зимних рисунках ребёнок не отошёл от истины. (30)Зелень исчезла. (31)Деревья были черными и голыми. (32)Это были даурские лиственницы, а не сосны и ёлки моего детства.

    (33)Шла северная охота; зубастая немецкая овчарка натягивала поводок, который держал в руке Иван Царевич. (34)Иван Царевич был в шапке-ушанке военного образца, в белом овчинном полушубке, в валенках и в глубоких рукавицах, крагах, как их называют на Дальнем Севере:. (35)За плечами Ивана Царевича висел автомат. (36)Голые треугольные деревья были натыканы в снег.

    (37)Ребёнок ничего не увидел, ничего не запомнил, кроме жёлтых домов, колючей проволоки, вышек, овчарок, конвоиров с автоматами и синего, синего неба.    



    (По В. Шаламову)

    ПРОКУРАТОР ИУДЕИ

         Пятого декабря тысяча девятьсот сорок седьмого года в бухту Нагаево вошел пароход «КИМ» с человеческим грузом. Рейс был последний, навигация кончилась. Сорокаградусными морозами встречал гостей Магадан. Впрочем, на пароходе были привезены не гости, а истинные хозяева этой земли – заключенные.


        Все начальство города, военное и штатское, было в порту. Все бывшие в городе грузовики встречали в Нагаевском порту пришедший пароход «КИМ». Солдаты, кадровые войска окружили мол, и выгрузка началась.
        За пятьсот километров от бухты все свободные приисковые машины двинулись к Магадану порожняком, подчиняясь зову селектора.
        Мертвых бросали на берегу и возили на кладбище, складывали в братские могилы, не привязывая бирок, а составив только акт о необходимости эксгумации в будущем.
        Наиболее тяжелых, но еще живых – развозили по больницам для заключенных в Магадане, Оле, Армани, Дукче.
        Больных в состоянии средней тяжести везли в Центральную больницу для заключенных – на левый берег Колымы. Больница туда только что переехала с двадцать третьего километра. Приди бы пароход «КИМ» годом раньше – ехать за пятьсот километров не пришлось бы.
        Заведующий хирургическим отделением Кубанцев, только что из армии, с фронта, был потрясен зрелищем этих людей, этих страшных ран, которые Кубанцеву в жизни не были ведомы и не снились никогда. В каждой приехавшей из Магадана машине были трупы умерших в пути. Хирург понимал, что это легкие, транспортабельные, те, что полегче, а самых тяжелых оставляют на месте.
        Хирург повторял слова генерала Риджуэя, которые где-то сразу после войны удалось ему прочитать: «Фронтовой опыт солдата не может подготовить человека к зрелищу смерти в лагерях».
        Кубанцев терял хладнокровие. Не знал, что приказать, с чего начать. Колыма обрушила на фронтового хирурга слишком большой груз. Но надо было что-то делать. Санитары снимали больных с машин, несли на носилках в хирургическое отделение. В хирургическом отделении носилки стояли по всем коридорам тесно. Запахи мы запоминаем, как стихи, как человеческие лица. Запах этого первого лагерного гноя навсегда остался во вкусовой памяти Кубанцева. Всю жизнь он вспоминал потом этот запах. Казалось бы, гной пахнет везде одинаково и смерть везде одинакова. Так нет. Всю жизнь Кубанцеву казалось, что это пахнут раны тех первых его больных на Колыме.
        Кубанцев курил, курил и чувствовал, что теряет выдержку, не знает, что приказать санитарам, фельдшерам, врачам.
        – Алексей Алексеевич, услышал Кубанцев голос рядом. Это был Браудэ, хирург из заключенных, бывший заведующий этим же самым отделением, только что смещенный с должности приказом высшего начальства только потому, что Браудэ был бывшим заключенным, да еще с немецкой фамилией. – Разрешите мне командовать. Я все это знаю. Я здесь десять лет.
        Взволнованный Кубанцев уступил место командира, и работа завертелась. Три хирурга начали операции одновременно – фельдшера вымыли руки, как ассистенты. Другие фельдшера делали уколы, наливали сердечные лекарства.
        – Ампутации, только ампутации, – бормотал Браудэ. Он любил хирургию, страдал, по его собственным словам, если в его жизни выдавался день без единой операции, без единого разреза. – Сейчас скучать не придется, – радовался Браудэ. – А Кубанцев хоть и парень неплохой, а растерялся. Фронтовой хирург! У них там все инструкции, схемы, приказы, а вот вам живая жизнь, Колыма!
        Но Браудэ был незлой человек. Снятый без всякого повода со своей должности, он не возненавидел своего преемника, не делал ему гадости. Напротив, Браудэ видел растерянность Кубанцева, чувствовал его глубокую благодарность. Как-никак у человека семья, жена, сын-школьник. Офицерский полярный паек, высокая ставка, длинный рубль. А что у Браудэ? Десять лет срока за плечами, очень сомнительное будущее. Браудэ был из Саратова, ученик знаменитого Краузе и сам обещал очень много. Но тридцать седьмой год вдребезги разбил всю судьбу Браудэ. Так Кубанцеву ли он будет мстить за свои неудачи…
        И Браудэ командовал, резал, ругался. Браудэ жил, забывая себя, и хоть в минуты раздумья часто ругал себя за эту презренную забывчивость – переделать себя он не мог.
        Сегодня решил: «Уйду из больницы. Уеду на материк».
        …Пятого декабря тысяча девятьсот сорок седьмого года в бухту Нагаево вошел пароход «КИМ» с человеческим грузом – тремя тысячами заключенных. В пути заключенные подняли бунт, и начальство приняло решение залить все трюмы водой. Все это было сделано при сорокаградусном морозе. Что такое отморожение третьей-четвертой степени, как говорил Браудэ, – или обморожение, как выражался Кубанцев, – Кубанцеву дано было знать в первый день его колымской службы ради выслуги лет.
        Все это надо было забыть, и Кубанцев, дисциплинированный и волевой человек, так и сделал. Заставил себя забыть.
        Через семнадцать лет Кубанцев вспоминал имя, отчество каждого фельдшера из заключенных, каждую медсестру, вспоминал, кто с кем из заключенных «жил», имея в виду лагерные романы. Вспомнил подробный чин каждого начальника из тех, что поподлее. Одного только не вспомнил Кубанцев – парохода «КИМ» с тремя тысячами обмороженных заключенных.
        У Анатоля Франса есть рассказ «Прокуратор Иудеи». Там Понтий Пилат не может через семнадцать лет вспомнить Христа.

    Варлам Шаламов.1965




    Чужой хлеб

    Это был чужой хлеб, хлеб моего товарища. Товарищ верил только мне, он ушел работать в дневную смену, а хлеб остался у меня в маленьком русском деревянном баульчике. Сейчас таких баульчиков не делают, а в двадцатых годах московские красотки щеголяли ими – такими спортивными чемоданчиками «крокодиловой» кожи из дерматина. В баульчике был хлеб, пайка хлеба. Если встряхнуть коробку рукой, хлеб перевалится внутри коробки. Баул лежал у меня под головой. Я долго не спал. Голодный человек плохо спит. Но я не спал именно потому, что в головах у меня был хлеб, чужой хлеб, хлеб моего товарища. Я сел на койке... Мне казалось, что все смотрят на меня, что все знают, что я собираюсь сделать. Но дневальный у окна ставил заплату на что-то. Другой человек, чьей фамилии я не знаю, тоже, как и я, работал в ночной смене и лежал сейчас на чужом месте в середине барака, ногами к теплой железной печке. Ко мне это тепло не доходило. Человек этот лежал на спине, вверх лицом. Я подошел к нему – глаза его были закрыты. Я взглянул на верхние нары - там, в углу барака, кто-то спал или лежал, укрывшись ворохом тряпья. Я снова лег на свое место, решившись твердо заснуть. Я досчитал до тысячи и снова встал. Я открыл баул и вынул хлеб. Это была пайка-трехсотка, холодная, как кусок дерева. Я поднес ее к носу, и ноздри тайно уловили чуть заметный запах хлеба. Я положил кусок обратно в баул и снова его вынул. Я перевернул коробку и высыпал на ладонь несколько хлебных крошек. Я слизнул их языком, сейчас же рот наполнился слюной, и крошки растаяли. Я больше не колебался. Я отщипнул три кусочка хлеба, маленьких, с ноготь мизинца, положил хлеб в баул и лег. Я отщипывал и сосал крошки хлеба. И я заснул, гордый тем, что я не украл хлеб товарища.



    В. Шаламов

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Витя, я верю, мое письмо дойдет до тебя, хотя я за колючей проволокой еврейского гетто. (2) Твой ответ я никогда не получу, меня не будет

    Скачать 169.04 Kb.